Во всяком случае, все, что Лэйярд в изобилии находит на холме Калах — Нимруд, извлекает на свет и по возможности отправляет в Лондонский музей,— все это потрясает цивилизованный мир. Огромный фундаментальный материал ждет обработки и оценки. Он так обширен, что Лондон только через 25 лет разрешает продолжать дальнейшие исследования холма Калах. Лишь в 1873 году Смит и Рассам начинают там новые раскопки.
Калах раскрыл многие стороны развития культуры и истории человечества. Так из-под обломков появляется на свет белый, высотой более 2 метров известковый камень с изображением царя. Этот камень — памятник ассирийскому царю Шамшиададу V (IX в. до н. э.). Помимо типичных знаков Луны и звезды Венеры, ассирийский царь носил на груди и особый знак—крест. Этот большой красивый крест украшал грудь ассирийского царя почти за тысячу лет до нашей эры.
Нет, он происходит не из Ниневии. Потому что пока еще никто на свете не знает, где лежит эта проклятая библейскими пророками Ниневия.
Иона, рыба и Ниневия
В Мосуле жили христиане. Они принадлежали к несторианам, якобитам и различным христианским сектам. Большей частью это очень набожные люди. И, само собой разумеется, что они особенно интересовались теми местами Библии, где говорится о Ниневии.
Среди жителей Мосула, усердных читателей Библии, был один смышленый юноша, всерьез увлеченный древней историей своей родины. Он родился в 1826 году в Мосуле в халдейско-христианской семье. Звали его Ормузд Рассам. Он рано изучил английский язык. Обуреваемый горячим желанием помочь Лэйярду, который был старше его на 9 лет, Рассам использует для этого каждую свободную минуту, остающуюся у него после школьных уроков.
Конечно, молодой Рассам знал наизусть то место из библейского текста, где пророк Иона подробно рассказывает о Ниневии: «И было слово Господне... встань, иди в Ниневию — город великий и проповедуй в нем, ибо злодеяния его дошли до Меня». Но Иона не захотел тогда выполнить божественное веление. Он бежал на корабле. Корабль попал в шторм и грозил пойти ко дну. И тогда Иона рассказал о своем бегстве. Корабельщики бросили его в море. Корабль бы спасен. Спасся также и Иона. Господь послал ему большую рыбу, которая проглотила Иону, а через три дня извергла на сушу.
Эта история очень похожа на многочисленные мифы тихоокеанских островов, и было бы очень интересно выяснить, как подобные мифы могли проникнуть в Библию. Но молодой Рассам этого еще не понимал. Для него было важно то, что Иона после такого урока выполнил божественное веление.
Это самое главное.
Иона пошел в Ниневию. «Ниневия же была город великий у Бога, на три дня ходьбы».
Прибыв в Ниневию, Иона начал проповедовать: Пройдет еще 40 дней,— сказал он,— и погибнет Ниневия! И увидел: все жители Ниневии, услышав такое предсказание, вместе со своим царем облеклись в рубище, посыпали голову пеплом и принесли покаяние. Это отвратило гнев господен от Ниневии.
Возроптавшему Ионе господь объяснил: «Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более 120 000 человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и множество скота?» Это была загадка для маленького Рассама. Как следует все это понимать, если Ниневия все-таки исчезла с поверхности земли? И неужели же на самом деле такое множество людей не отличало левой стороны от правой? Может быть, Ниневия была расположена на обоих берегах Тигра?
Тайна открывается
1846 год. Лэйярд стоит перед двумя вытянутыми в цепочку холмами на восточном, левом берегу Тигра, против Мосула. Он все еще занят раскопками Калах — Нимруда и озабочен тем, как бы другие археологи его не опередили. Многие поколения ломали себе голову над тайнами этих холмов. Неясные слухи и старинные легенды, ходившие среди местных жителей, позволяли думать, что здесь, под этими двумя холмами, лежит погребенная Ниневия.
Но никто пока еще не пытался начать здесь раскопки.
Любители приключений из Европы, почтенные странствующие коммерсанты, даже дипломаты и агенты задумчиво рассматривали эти холмы последние десять лет.
А потом пришел Ботта.
Он стал копать и копать здесь, но ничего не нашел. Обескураженный Ботта прекратил, наконец, раскопки с тем, чтобы перейти в деревню Хорсабад. Когда там был обнаружен роскошный дворец царя Саргона II, и Ботта и весь мир были убеждены, что Ниневия найдена.
И вот Лэйярд нерешительно стоит перед этими двумя холмами, не зная, с какого ему начать. Совершенно очевидно, что оба эти холма не естественного, а искусственного происхождения. Лэйярда больше привлекает меньший из них, Неби Юнус. Но он частично находится в болотистой местности, частично на территории мусульманского кладбища, и, следовательно, проводить здесь раскопки очень рискованно. Все местное население накинулось бы на него.
А может быть, остановиться на северном холме, который уже раскапывал Ботта? Этот холм Куюнджик настолько велик, что каждый, кто начнет его раскапывать, будет обескуражен: где здесь искать памятники древности? Длина холма — 800 метров, а ширина — почти полкилометра; это один из самых больших холмов такого типа в Месопотамии.
Осмелится ли Лэйярд? Или с ним случится то же, что уже случилось с Ботта, когда он вел там раскопки? Может быть, он также найдет там лишь никчемный мусор? Итак, слева от Тигра? А может быть, справа? Нет, справа, непосредственно у реки, лежит Мосул. Но что же находится за холмами? Не следы ли это древних каналов Тигра? Конечно же, это древнейшие искусственно созданные каналы!
Не значит ли это, что Ниневия была расположена слева от Тигра и справа от канала? Тогда не приходится удивляться, почему жители Ниневии не знали, что было «правым», а что «левым». Но верно ли это?
Или опять ошибка?
Лэйярд ломает себе голову; Рассам ломает себе голову. И потом они начинают копать между Тигром и каналом. Сперва из земли появляются большие ворота с остатками двух изображенных на них крылатых каменных колоссов. А год спустя сказочный дворец ассирийца Синахериба лежит почти полностью освобожденный от земли. Таким образом, подтверждается убеждение Лэйярда и Рассама в том, что они на самом деле стоят у погребенной Ниневии.
Как герой
1847 год. Лэйярд спешит в Лондон, чтобы лично сообщить Британскому музею о своем открытии. Он берет с собой молодого Ормузда Рассама. Переехав из Мосула в Англию, Рассам продолжает учебу в Оксфорде. Лэйярд же вскоре возвращается из Англии к полевым раскопкам Ниневии. Британский музей предлагает ему продолжить за счет музея раскопки на развалинах ассирийской столицы.
Все заботы о деньгах теперь позабыты. Лэйярд может спокойно с новыми силами работать дальше. И все же в 1851 году он вынужден прекратить раскопки. Лэйярд болен. Мосульский климат подточил его здоровье. Карьера Лэйярда как искателя кладов для Британского музея была окончена. Но этот уход, на который должен решиться 34-летний Лэйярд, был отнюдь не печален; его уход был триумфальным.
Уже с 1848 года вся Англия читает его двухтомное сочинение: «Niniveh and its remains». В 1850 году эта книга выходит и в немецком переводе в Лейпциге. В 1853 году появляется следующая сенсационная книга Лэйярда «Niniveh and Babylon...» Спустя три года эту книгу, уже на немецком языке, получили в подарок изумленные обитатели Средней Европы.
Жизненный путь Лэйярда с этого времени круто идет вверх. В 1852 году он некоторое время занимает пост помощника государственного секретаря в Министерстве иностранных дел Великобритании. Затем Лэйярда выбирают в парламент. С 1861 до 1866 года он опять помощник государственного секретаря, а в 1868 году становится министром общественного строительства. Считалось, что он, раскопавший великолепные царские дворцы, должен кое-что понимать и в этом деле. Должность посланника в Мадриде дает ему возможность в 1877 году стать послом Великобритании в Стамбуле — в той стране, где взошла его звезда, после того как он сбежал из унылых канцелярий Лондона.
Уже в возрасте 70 лет Лэйярд пишет книгу о своих приключениях в Персии и Месопотамии. В «Early Adventures in Persia, Susania and Babylonia» он еще раз вспоминает о днях своей беспечной юности, когда, бросив юриспруденцию, он с одним портпледом ездил верхом через желтые пустыни и зеленые оазисы Евфрата и Тигра.
Летом 1894 года, в возрасте 77 лет, Лэйярд навсегда закрыл глаза, которые видели так много таинственного и интересного на земле. С тех пор многие поколения заслуженных и высокообразованных археологов скорбят об этом человеке, открывшем Ниневию и прославившем Англию на поприще изучения древностей.
Библиотека Ашшурбанипала
В 1852 году Рассам (который к этому времени уже закончил учебу в Оксфорде и вернулся в Мосул) взялся по поручению Британского музея за продолжение раскопок Ниневии.
Рассам знал, что он ищет. Еще никогда так много и так основательно не читались произведения античных авторов, как в XIX веке. И Рассам ищет Сарданапала, Ашшурбанипала, последнего великого царя Ассирии перед ее падением. Рассам ищет его дворец, раскапывая холм Куюнджик. Когда он обнаружил этот дворец, какое-то внутреннее чувство подсказало ему, что здесь кроется нечто значительно более ценное, чем замечательные стены из алебастра, мощные укрепления и крылатые каменные колоссы с человеческими головами. Чутьем собаки-ищейки он, в конце концов, нашел то, что искал. В 1854 году Рассам стоит на пороге открытия тайны, стоит перед жемчужиной древней эпохи, скрытой во дворце Ашшурбанипала. Он находит здесь большую библиотеку, которую ассирийский царь две с половиной тысячи лет назад собрал из всех значительных городов Междуречья и разместил в архивах своего дворца. При падении Ассирии библиотека была разорена и разграблена вражескими войсками. Рассам увидел это сразу же. Но он не мог тогда еще знать об определенных опознавательных знаках, которые помогли потом привести в относительный порядок эту разоренную библиотеку и классифицировать 30 тысяч глиняных табличек, покрытых таинственной клинописью. В то время Рассам еще еле-еле мог читать то, что было написано на особых таблицах, скрепленных ассирийской царской печатью: «Того, кто посмеет унести эти таблицы... пускай покарают своим гневом Ашшур и Бэлит, а имя его и его наследников навсегда пусть будет предано забвению в этой стране». Однако даже если бы Рассам и понял это предостережение, оно ни в малейшей мере его не смутило бы. В любом случае он бы тщательно упаковывал эти таблицы и отправлял их в Лондон.
Лишь через 30 лет в Лондоне появилась возможность опубликовать — на отличной бумаге — каталог библиотеки царя Ашшурбанипала. Он вышел в пяти солидных томах как каталог клинописных таблиц Куюнджикского собрания Британского музея («Catalogue of the cuneiform tablets in the Kouyunjik Collection of the British Museum»). Издал его немецкий ассириолог Карл Бецольд из Гейдельбергского университета, которого специально пригласили для этой цели в Лондон. Бецольд уже свободно прочитал тексты, начертанные рукой царя Ашшурбанипала на двух особых таблицах:
«Я, Ашшурбанипал, постиг мудрость Набу, все искусство писцов, усвоил знания всех мастеров сколько их есть, научился стрелять (из) лука, ездить (на) лошади (и) колеснице, держать вожжи... Я изучил ремесло мудрого Адапа, постиг скрытые тайны искусства письма, я читал о небесных и земных постройках и размышлял (над ними).
Я присутствовал на собраниях царских переписчиков.
Я наблюдал за предзнаменованиями, я толковал явления небес с учеными жрецами, я решал сложные задачи с умножением и делением, которые не сразу понятны...
В то же время я изучал и то, что полагается знать господину; и пошел по своему царскому пути».
Нет, Рассам не смог бы прочесть это. Как и Лэйярд, он в дальнейшем избирает дипломатическую карьеру. Он становится представителем, а потом помощником резидента британской короны в арабском Адене. В 1864 году в качестве британского уполномоченного он едет в Абиссинию. И там его настигает несчастье, о котором царь Ашшурбанипал, будь он еще жив, услышал бы с большим удовлетворением. Когда Рассам потребовал у абиссинского императора выдачи нескольких английских пленных, абиссинский властитель, недолго думая, засадил его самого.
Четыре долгих года Рассам томился в тюрьме, пока, в конце концов, его не освободила английская экспедиция.
С надломленным здоровьем возвращается Рассам в Лондон, он порывает с дипломатической службой и поступает на должность хранителя в Британском музее. Только через много лет вернулся Рассам в места, где он провел свою молодость,— в Мосул на Тигре, чтобы еще раз в Ниневии, в Калах — Нимруде и других местах поискать следы древних ассирийцев и вавилонян. И лишь примерно в конце XIX века, когда Рассам перешагнул уже свое семидесятилетие, вышла в свет его знаменитая книга об Ассирии и стране Нимруда («Asshur and the Land of Nimrod», New York, 1897).
Но к этому времени на небосводе английской археологии давно уже появились новые звезды.
Увлечение кладоискательством
Увлечение кладоискательством охватило Западную Европу. Франция посылает Фюльгенция Френеля и своего лучшего исследователя клинописи Юлиуса Опперта. Из Англии выезжают Лофтус и Тейлор, Джордж Смит и Генри Кресвик Роулинсон, офицер британской короны.
Они едут с квалифицированными вспомогательными силами: рисовальщиками и землемерами, архитекторами и историками. Лучшие представители археологической молодежи упорно и мужественно трудятся в адской жаре нездорового климата Месопотамии, в болотах, безводных пустынях, где нет ни деревьев, ни даже кустов, чтобы разыскать холмы, под которыми должен быть погребен город,— царские города пропадали без вести так же, как и Ниневия.
При этом они еще и учились.
Так они узнали, что месопотамские правители почти всегда оставляли сведения, имеющие для археологов-исследователей гораздо большую ценность, чем золото.
Неважно, по каким причинам, то ли из стремления к славе, то ли из благоговения перед богами, то ли из тщеславия, но древние цари имели обыкновение подтверждать документами свою строительную деятельность. Собственно говоря, это не так уж удивительно, если учесть, что в стране почти нет строительного камня и совсем мало дерева!
Они писали на обожженных кирпичах и глиняных конусах свои имена, эпитеты и имена своих богов, писали о своих деяниях, но прежде всего — о целях своего строительства. Такими же надписями они покрывали каменные блоки, обкладывали их кирпичами, которые были для них своего рода защитой, и затем опускали их глубоко в грунт, где они служили либо устьями для дверей, либо настоящим фундаментом, какой закладывают при строительстве зданий и сейчас.
Поэтому первая задача всех археологов — это поиски таких надписей. Ведь они дают возможность установить, какое здание будет обнаружено под землей.
Такие надписи прочны и почти неуязвимы.
В противоположность большинству необожженных кирпичей, которые легко распадаются, обожженные кирпичи и глиняные конусы остаются в хорошей сохранности в течение тысячелетий. Чиера рассказывает о попытке одного археолога, гостившего в Уре, раздробить обожженный кирпич III тысячелетия до н. э. На кирпиче была нанесена надпись, свидетельствующая о назначении постройки. Этот кирпич был настолько велик (30 сантиметров в длину, 7,5 сантиметра в толщину), что гость хотел взять с собой только его часть с надписью. С этой целью он попытался вырубить надпись при помощи топора.
Через полчаса он вынужден был прекратить работу. Кирпич топору не поддался. Без сомнения, месопотамские цари и городская знать для подобных надписей предпочитали применять только обожженные кирпичи, чтобы таким путем обессмертить свои постройки. Но для обжига не хватало топлива. В этом было все дело. Плохо ли, хорошо ли, но в большинстве случаев приходилось писать на необожженных, лишь высушенных на солнце кирпичах. Только наружные стены самых главных зданий выкладывались из обожженных кирпичей. Этот слой обожженных кирпичей во многих случаях защищал постройки от полного разрушения; его уничтожали лишь последующие поколения строителей, расхищавшие ценные кирпичи. Обожженные кирпичи служили также для защиты драгоценностей, скрытых во внутренних помещениях дворцов.
Памятники, орнаменты, скульптуры, колонны и пилястры, алебастровые плитки, алтари и амулеты, изображения царей и статуи богов, оружие и утварь, украшения и драгоценности полились потоком под руками археологов из забытой на протяжении тысячелетий земли. Находки превзошли самые смелые ожидания.
А надписи!
Бесчисленные надписи и клинописные таблицы! Пока еще их едва могут расшифровать.
Но одно уже ясно. Надо уметь их расшифровывать! Надо учиться их читать!
В то время как холмы, под которыми погребена культура ассирийцев и вавилонян, потребовали первых жертв от совсем еще молодой науки (потерявший мужество и обессиленный Френель погиб в 1855 году в Багдаде; Белл утонул, не справившись с сильным течением Тигра; многие другие, как и Лэйярд, были вынуждены покинуть страну, заболев лихорадкой), во многих кабинетах Европы засветились рабочие лампы.
КАК НАУЧИТЬСЯ ЧИТАТЬ?
Для меня было большой радостью повторять красивые, но непонятные надписи шумеров и неразборчивые аккадские тексты.
Ассирийский царь Ашшурбанипал
Как научиться читать и разбирать что-либо, написанное на глиняных таблицах на абсолютно незнакомом языке при помощи также незнакомой системы письменности?
До сих пор еще встречаются люди, которые совершенно серьезно, приводя веские доказательства, считают, что такая работа вообще безрезультатна. Никто не может прочитать текст, написанный на незнакомом языке неизвестной письменностью.
«Поэтому время от времени,— говорит Чиера,— появляется невежественный теоретик, который публикует книгу, где пытается доказать, что все дешифровщики, работавшие до него, шли по неверному пути и лишь он один нашел правильное решение».
Ассириологи обычно читают подобные заявления с большим удовольствием, а затем переходят к своим текущим делам. Они, по крайней мере, точно знают, что своим призванием они обязаны чистой случайности. Это была действительно лишь случайность, что первые клинописные таблицы, за расшифровку которых взялись современные лингвисты, оказались написанными на ассирийском языке. Именно клинописные таблицы, а не надписи.
Первые клинописные надписи, которые начали расшифровывать, были древнеперсидскими. Поскольку речь идет о Двуречье, ассириологов с таким же правом можно было бы назвать и вавилонологами! Потому что ассирийский и вавилонский языки являются лишь диалектами одного и того же семитского языка. Специалисты называют его «аккадским» по названию первого семитского государства Аккад (III тысячелетие до н. э.) или по названию одноименного города[3]. Поэтому получается так, что все языковеды наших дней, занимающиеся ассирийским и вавилонским языками, на самом деле являются «аккадистами».
Время от времени можно прочитать сообщение о том, что тот или иной старательный первооткрыватель вновь расшифровал клинопись.
Если ассириолог — извините, аккадист — случайно услышит об этом, то он, по меньшей мере, должен подавить в себе потребность задавать какие-либо вопросы. Ибо речь идет о подобного же рода ощущениях, которые возникают у каждого нормального человека, если кто-либо начинает утверждать, что ему удалось освоить уже давно известный способ письма, а именно изображение знаков на бумаге при помощи чернил.
Клинопись в своей основе — это метод, а не система письменности. Посредством клинописи можно образовать целый ряд различных систем письменности. Но все они будут иметь только одну общую черту: метод высечения знаков при помощи трехгранного грифеля на сырой, мягкой глине. Трехгранный грифель придает знакам характерную форму. «Клинья» указывают направление знаков, простыми штрихами показать это невозможно.
Первые известия
Известия об удивительных знаках на персидских скалах и руинах проникли в Европу уже в XVII веке. Итальянский купец Пьетро делла Балле привез с собой первые, правда, еще неудачные, копии таких знаков. Он срисовал эти знаки с остатков дворцовых стен персидского Персеполя. Кроме этого, побывавший в далеких краях купец подарил одному из римских музеев несколько глиняных табличек, на которых видны клинописные знаки.
Однако музей не знал, что с ними делать. Во всей Европе тогда не было ни одного человека, который сумел бы прочитать эти знаки. Причем они были настолько стары и ветхи, что походили скорее на каракули или на орнамент на камне. Раздавались голоса, высказывавшие серьезные сомнения в том, что эти знаки вообще имеют какое-либо отношение к письменности.
Персеполь в VI—IV веках до н. э. был резиденцией древнеперсидских царей. Развалины этого города в XIX веке стали местом паломничества исследователей клинописи, да и вообще археологов. Именно здесь, в Персеполе, на изящных лестницах и обрамленных колоннами террасах вновь встречаются крылатые быки-колоссы Двуречья.
Замечательные капители колонн, украшенные фигурами быков и единорогов, крылатые быки с человеческими головами, изваяния львов и змей из Персеполя настойчиво напоминают нам о единстве древней, далеко распространившейся культуры Двуречья.
Именно это и привлекало археологов в Персеполь, а вовсе не известие об Александре Великом, который велел будто бы ограбить и поджечь царскую крепость в Персеполе — окруженные тремя рядами стен дворец и сокровищницу.
Для лингвистов и исследователей клинописи не имеет особого значения и арабская легенда о том, что в сокровищнице персидских царей хранилась рукопись на 12 000 коровьих кожах, золотые буквы которой воплощают в себе мудрость Древней Персии; магически притягивала к себе именно клинопись — ее можно увидеть на отвесной скале в Персеполе, в которой вырублены гробницы.
В 1760 году молодой человек из Людингворта (Ганновер) поступает на службу к датскому правительству в качестве инженер-лейтенанта. Дания предложила ему отправиться с несколькими сотрудниками в Аравию, Персию и соседние области. Это Карстен Нибур. Уже в первые месяцы пребывания на Востоке заболевают и погибают один за другим сотрудники Нибура. Он продолжает путешествие один; длится оно почти 6 лет (1761 —1767).
В Персии Нибур тщательно перерисовал надписи, которые он обнаружил в развалинах Персеполя. Вернувшись в Данию, он опубликовал свое собрание клинописей в труде «Описание путешествия в Аравию и окружающие страны» (Копенгаген, 1774—1778).
Нибур пришел к выводу, что клинописные надписи Персеполя начертаны тремя совсем разными видами письменности. Взяв наиболее простой вид, Нибур проделал над ним остроумный опыт: сопоставив отдельные знаки, систематизировал их. При этом Нибур пришел ко второму выводу — о том, что можно различить 42 знака письменности и, следовательно, здесь мы встречаем своего рода алфавит.
Во всех странах Европы сразу же зашевелились умы, пожелавшие дешифровать эту клинопись с 42 знаками. Размышляли над обнаруженной письменностью и пытались дешифровать ее не только люди, которые имели к этому призвание, но и те, которые его не имели. Однако потребовался еще почти целый век, прежде чем в этой области были достигнуты значительные успехи.
Помощник учителя из Геттингена
Примерно в конце XVIII века раздались два веских голоса, оспаривающих клинописную систему Нибура.
Первый голос из Ростока. Там старший библиотекарь и ориенталист Олаф Герхард Тихсен (1734—1815) пришел к выводу, что один косо поставленный и часто повторяющийся значок из 42 клинописных знаков отделяет стоящие друг за другом слова. Этот «словоразделитель», очевидно, был первым предвестником нашей запятой. Без него слова смешались бы друг с другом. Для того чтобы правильно читать, необходимо было, следовательно, учитывать этот знак.
Кроме того, Тихсен считал, что за тремя различными системами письма здесь кроются три различных языка. Но какие?
Второй голос раздался в Копенгагене. Там теолог, а в будущем епископ Зеландии, Фридрих Христиан Мюнтер (1761 —1830) заявил, что надписи из Персеполя, которые переписал Нибур, относятся, вероятно, ко времени персидских царей из династии Ахеменидов, которые правили в Персеполе с VI по IV век до н. э. Мюнтер также придерживался мнения, что три различные системы письменности соответствуют трем различным языкам. Но он связал этот вывод с одним важным наблюдением, которое открыло дальнейший путь для исследования двух остальных систем письменности, а именно — все три вида надписей из Персеполя имеют одно и то же содержание.
«Словоразделитель» Тихсена и положение Мюнтера о принадлежности найденной письменности персидским царям — «царям царей» — побудили молодого помощника учителя, обучавшего мальчиков грамоте в Геттингенской гимназии, к занятиям клинописью.
Звали его Георг Фридрих Гротефенд.
Само собой разумеется, этот молодой учитель, родившийся 9 июня 1775 года в Мюнхене, знал историю великих персидских царей и их имена. Конечно, он знал эти имена в греческой транскрипции. Но Гротефенд сумел, опираясь на исследования индогерманских языков, установить подлинные староиранские имена. Это дало ему основание предположить, что каждый клинописный знак обозначает букву — звук.
Дальнейшая работа над клинописными текстами привела Гротефенда к мысли, что повторяющиеся за каждым именем царя группы знаков выражают широко распространенный в Персии титул «царь царей».
Но самое интересное наблюдение Гротефенда заключалось в следующем: он установил, что одно-единственное царское имя всегда встречается без этого титула. Отсюда он сделал вывод, что имя это должно принадлежать отцу великого персидского царя Дария, который никогда не был царем.
Вот это-то и был тот рычаг, при помощи которого Гротефенд сумел установить три имени царей из династии Ахеменидов (Гистасп, Дарий, Ксеркс) и титул «царь царей». Это дало ему, в свою очередь, возможность определить звуковое значение двенадцати знаков древнеперсидской клинописи.
4 сентября 1802 года 27-летний Гротефенд при содействии Геттингенской академии опубликовал результаты своей дешифровки.
На этом, собственно, и заканчивается интересная и достойная уважения деятельность Гротефенда на поприще исследования клинописи. Все, что он сделал позднее, не имеет большого значения. Он вел жизнь скромного и уважаемого учителя в Геттингене и Франкфурте-на-Майне. Потом, с 1821 года и вплоть до своего ухода на пенсию в библейском возрасте (ему было уже 74 года), Гротефенд занимает должность директора лицея в Ганновере. Ко времени его смерти — он умер 15 декабря 1853 года 78 лет — другие исследователи не только продолжили успешную работу над дешифровкой клинописи, но и частично ее закончили.
Индогерманисты
Чем больше находилось подтверждений тому факту, что за самой простой из этих трех систем клинописи стоит древнеперсидский язык, тем быстрее дешифровка переходила в руки представителей индогерманского (индоевропейского) сравнительного языкознания.
И опять датчанин возвысил до небес научную славу своего отечества в области лингвистических исследований. Этим датчанином был Расмус Христиан Раек (1787—1832). В 1819 году Раек совершил путешествие через Россию в Персию и Индию. Два года он прожил в Бомбее и на Цейлоне, где усердно собирал буддийские и древнеперсидские (древнеиранские) рукописи древнейших времен. В 1823 году Раек вернулся в Копенгаген с ценнейшими рукописями. Там он вскоре становится профессором истории литературы и языков Востока. Выходят в свет его многочисленные статьи и капитальные труды по исследованию языков. В них Раек и доказал близость древнеперсидского языка и древнеиндийского санскрита.
Его труд проложил новые пути для исследователей.
Уже ближайшее поколение ученых, опираясь на достигнутые в изучении древнеперсидского языка успехи, добивается исключительных результатов в исследовании клинописи. Особенно много сделал в области дешифровки древнеперсидской клинописи француз Эжен Бюрнуф (1801 —1852), профессор санскрита в парижском Коллеж де Франс. В 1836 году вышел наиболее значительный труд Бюрнуфа — «Доклад о двух клинописных надписях».
В контакте с Бюрнуфом работает в Бонне уроженец Норвегии, профессор древнеиндийской литературы Христиан Лассен. Он пишет блестящий труд — сравнительную грамматику дочерних языков санскрита. Таким образом и Лассен принял участие в дешифровке древнеперсидской клинописи. Но чем ярче сияет имя выдающегося лингвиста, тем слабее видят его глаза. Он слепнет.
И все же в Европе в кабинетах лингвистов и языковедов продолжают гореть рабочие лампы; они горят до глубокой ночи — неделями, годами.
И снова датчанин, Нильс Людвиг Вестергаард (1815— 1878), продвигает исследование вперед. Он побывал в Персии и Индии. В Персеполе — месте паломничества лингвистов — ему пришлось пользоваться биноклем, чтобы тщательно скопировать труднодоступные надписи на скалах. В 1845 году Вестергаард получает в Копенгагене кафедру древних языков Индии и Персии. Но тут появляется человек, полная приключений, жизнь которого заставляет заговорить о нем как о даровитом исследователе клинописи. Это англичанин Роулинсон.
Бехистун
В иранском Курдистане на древней военной дороге, ведущей из Вавилона на восток, есть маленькая деревня, которая сохранила память о временах далекого прошлого. Она называется Бехистун (Бисотун) и расположена в 36 километрах на восток от Керманшаха. Поблизости находится гора с таким же названием. Огромная, высотой 520 метров, скала из белого мрамора круто вздымается вверх.
Приблизительно на уровне 75 метров от ее подножия в глубокой древности были высечены гигантские изображения богов и людей.
С ровной мраморной площадки размером 3,5 на 9 метров эти изображения видны достаточно хорошо, но рассмотреть их с более близкого расстояния уже нельзя. Около 2300 лет назад, когда скульпторы окончили свой труд и спустились в долину, они разрушили за собой каменные ступени, чтобы исключить всякую возможность вновь подняться к памятнику.
Неудивительно, что спустя века ни один человек толком не знал, что, собственно, изображено на этом памятнике. Врач Ктесий, живший при персидском дворе, отождествлял его с памятником мифической царице Семирамиде из Ниневии.
На самом деле эти огромные фигуры изображали древнеперсидского царя Дария I, стоящего в сопровождении двух воинов. Левой ногой царь попирает лежащего на земле противника. Перед Дарием со связанными руками и веревкой вокруг шеи стоят девять пленных правителей. Над всей группой простирается персидский бог Ахурамазда. В середине барельефа в стене скалы высечен объемистый клинописный текст. Эта надпись с магической силой привлекла к себе офицера британской короны — Генри Кресвика Роулинсона.
В 1837 году Роулинсон, находясь на временной службе в звании майора персидской армии, скуки ради искал таинственные клинописные знаки, о которых тогда говорил уже весь мир. В Бехистуне он спустился на длинной веревке к надписи и с опасностью для жизни перерисовал ее. Конечно, у него тогда не было необходимых средств, чтобы сделать точную копию. Такие средства появились значительно позднее. Даже в 1948 году остались еще кое-какие неясности, касающиеся текста бехистунской надписи; они были устранены лишь позднее одним американским исследователем.
И все-таки того, что скопировал Роулинсон, было вполне достаточно, чтобы потом, в течение долгих, однообразных лет пребывания в Персии и Афганистане, ему было над чем
поразмыслить. И ему удалось сделать гораздо больше учителя из Геттингена — Гротефенда: дать правильную дешифровку надписи. С тех пор полная разгадка древнеперсидской клинописи и языка перестала быть великой проблемой.
В 1862 году Фридрих фон Шпигель, профессор восточных языков университета в Эрлангене, опубликовал эпохальный труд: «Древнеперсидские клинописные надписи. Основной текст, перевод, грамматика и глоссарий». Путь к разгадке многочисленных тайн аккадских (ассиро-вавилонских) клинописных таблиц, в конце концов, был найден. То, что было написано тремя видами письменности и на трех языках в Бехистуне и Персеполе, сейчас оказалось возможным прочитать в древнеперсидской редакции. Таким образом, стал ясен и текст остальных двух надписей, начертанных при помощи еще не расшифрованных клинописных систем, хотя и не были известны языки этих надписей.
Решение задачи было теперь облегчено. Однако многие исследователи, к счастью для них, даже не подозревали, какие огромные трудности предстояло еще преодолеть. Иначе, наверное, никто не нашел бы в себе мужества и решительности когда-нибудь снова приступить к разгадке новых загадок.
Семитский язык
Хочу предупредить вас: по сравнению с более простой и более поздней системой древнеперсидской клинописи, содержащей около 40 звуковых знаков, аккадская клинопись гораздо более сложное образование. Она содержит приблизительно 400 знаков, то есть в десять раз больше, чем древнеперсидская клинопись.
И это еще не все: аккадская письменность со своими 400 знаками многозначна. Каждый такой знак может означать один слог, или целое понятие, или то и другое одновременно. Отсюда само собой очевидно, что письменность, как в Ассирии, так и в Вавилонии не могла быть особенно широко распространена. Писать и читать могли лишь немногие. Профессия писца ценилась чрезвычайно высоко.
Конечно, справедливо будет задать вопрос, почему ассирийцы и вавилоняне сохраняли такую сложную и труднодоступную систему письменности и не упростили ее. Но через несколько тысячелетий подобные вопросы археологи могут задавать и нам, даже если они не будут касаться непосредственно письма или чтения. Короче говоря, на свете есть много
Формирование аккадской (вавилоно-ассирийской) клинописи из древнейшего рисуночного письма
вещей, которые освящены традицией, и никому не приходит в голову их упрощать.
Кроме того, когда речь идет об аккадской клинописи, имеется в виду такая система письменности, которая восходит к письму знаками-рисунками.
С самого начала нужно рассеять подозрение читателя в том, что его собираются познакомить со всеми тайнами аккадской клинописи, которую уже тысячу лет никто толком не понимает. По крайней мере, здесь нелишним будет напомнить, что Роулинсон при своих попытках дешифровки этой письменности не раз был близок к отчаянию.
В западных музеях находилось уже достаточно ассиро-вавилонских клинописных табличек, но никто не мог их читать. Еще в 1850 году настойчивый Роулинсон, которого, не пугали никакие препятствия, откровенно говорил, что он собирается навсегда оставить эти безнадежные изыскания. В это же время над дешифровкой ассирийской клинописи работал ирландец, учитель Эдвард Хинкс. Но основная помощь пришла от исследователей, установивших, что речь здесь идет о семитском языке. Уже из Библии было известно, что семитские языки знали в Сирии, Аравии и Палестине. И вот теперь многие лингвисты стали использовать свои знания в области семитских языков для освещения проблемы аккадского языка и письменности.
Юлиус Опперт из Гамбурга уже в 22-летнем возрасте опубликовал свой труд о «Звуковой системе древнеперсидского языка». Он работал затем во Франции учителем немецкого языка Лавальского и Реймского лицеев. В 1852 году Опперт принял участие в новой французской экспедиции в Месопотамию, возглавляемой Фульгенцием Френелем. Через год после своего возвращения Опперт публикует «Систему расшифровки ассирийских клинописей» (1854 г.). В течение следующих лет он дополняет это сочинение многочисленными научными работами. После смерти Опперта в 1905 году (он умер в возрасте 80 лет в Париже) филология и лингвистика могли зарегистрировать не менее 366 значительных работ, вышедших из-под его пера.
Продолжающаяся десятилетиями упорная работа привела к появлению многочисленных словарей, энциклопедий и грамматик.
В 1884 году Карл Бецольд основал немецкий журнал по исследованию клинописи. В 1889 году Фридрих Делич — профессор семитологии и ассириологии Лейпцигского, Дрезденского и Берлинского университетов и одновременно директор Передневосточного отделения берлинских музеев — опубликовал первую ассирийскую грамматику. В 1898 году появляется первый немецкий словарь ассирийского языка.
Эбергард Шрадер — профессор теологии в Цюрихе, Гессене и Иене — первым предложил вместо еврейского языка изучать ассиро-вавилонский. В области своих научных исследований, связанных с критикой Библии, он все в большей и большей мере переходит к аккадскому языку. Работы Шрадера «Ассиро-вавилонские клинописи», «Клинописи и Ветхий завет» (выходили с 1872 года) сыграли выдающуюся роль в изучении аккадской письменности и языка.
К началу XX века «Ассирийская библиотека» Делича уже насчитывает 17 томов. В контакте с ним работают многие ученые-ассириологи.
В Германии Хаупт, Иенсен, Циммерн и их ученики настолько продвинули вперед исследование аккадского языка, что овладели им лучше, чем еврейским языком Библии. Они стали понимать аккадский язык почти так же хорошо, как греческий и латинский.
То, что они все же не смогли овладеть этим языком в такой же степени, как обоими классическими языками, зависело уже не от лингвистов. В значительно большей степени это было обусловлено теми изменениями, какие претерпевает каждый язык в своем развитии. Это связано и с особенностями тех людей, которые «только» пять тысячелетий назад научились писать. Такие люди на протяжении многих веков должны были сначала медленно и с большим трудом научиться говорить по твердым правилам и лишь тогда уже писать.
В том, что это далось им нелегко, мы можем убедиться на примере собственных детей. В этом мы убеждаемся и наблюдая за работой ассириологов, которые нередко с изумлением находят и затем исправляют ошибки в аккадской клинописи. Удивленно качая головой, уличают они в ошибках древних ассирийцев и вавилонян[4].
Что мы можем прочитать?
Иногда, кажется, что было бы лучше, если бы мы вообще не умели читать.
Так, например, царь Тиглатпаласар I в XII—XI веках до н. э. рассказывает, что кровь убитых врагов «реками текла в долину», а отрубленные головы валялись на поле битвы, как «копны хлеба». Этот же царь сообщает об уничтожении одного из вражеских городов следующее: «Он прошел этот путь за три дня. С восходом солнца, когда их земля раскалялась, он вспарывал беременным животы, он протыкал тела слабых. Сильным он перерубал шеи».
«Со всех главарей, которые восстали,— так гласит одна надпись царя Ашшурнасирпала,— я содрал кожу. Их кожей я покрыл столбы; одних пригвоздил я к стене, других посадил на кол и велел расставить вокруг столбов... Главарям и царским военачальникам, которые восстали, я отрубил конечности...»
Ашшурбанипал, последний великий царь Ассирии, знаток письменности и основатель библиотеки, хвастался: «Я сжег три тысячи пленных. Никого из них не оставил я живым, чтобы не оказались они заложниками». О подавлении одного восстания он сообщает так: «Я вырвал языки тех воинов, нахальные уста которых говорили дерзости против Ашшура, моего бога, и которые против меня задумали злое... Остальных людей живьем принес я в жертву. Их изрубленные тела я скормил собакам, свиньям и волкам...»
«Мои боевые колесницы размалывали мужчин и животных,— говорится в другой ассирийской надписи.— Памятники, воздвигнутые мною, стоят на человеческих трупах, от которых я отрезал головы и конечности. Всем, кто попался мне живым, я отрезал руки».
На рельефах из Ниневии изображены пытаемые пленники, через губы которых продернута веревка. Один конец вождь держит в руке и в то же время копьем выкалывает пленникам глаза.
Ужасающие картины чинимых государством расправ, высеченные в зале суда Ниневии, показывают, как царь Саргон II в полном царском облачении своими собственными руками выкалывает глаза отпавшим от него вассалам.
Изображения и письменные свидетельства рассказывают о том, как людей сажали на кол, а детей ослепляли в присутствии их родителей. Взрослых заживо поджаривали на кострах, выставляли напоказ в клетках или тащили во время триумфальных шествий на веревках, продетых через нижние челюсти. Переживших все это, в конце концов, казнили.
Но страна между Евфратом и Тигром оставила нам и другие надписи, свидетельствующие о важнейших событиях: «Тогда: Эшшуршагкуркурра, храм Ашшура, моего владыки, который (был) построен Ушпиа, жрецом Ашшура, моим предком, разрушился, и Эришу, мой предок, жрец Ашшура, построил (его снова). Прошло 159 лет со времени правления Эришу, и этот храм разрушился, и построил (его снова) Шамши-Адад, жрец Ашшура. 580 лет (прошло). В этот храм, который был построен Шамши-Ададом, жрецом Ашшура, и простоял очень долго, попал огонь. Храм, его святилище... сгорели. В те дни я снес этот храм... достиг твердого грунта и заложил там фундамент из огромных камней, подобных тем, на каких стоят горы» (Салманасар I, XIII в. до н. э.).
Таким образом, Месопотамия раскрывает все стороны истории человечества; она показывает также историю его духовной жизни. Отсюда, из Месопотамии, Палестина была не просто порабощена, но на нее распространилось и плодотворное культурное влияние.
Многое из того, что содержится в Библии, которая сравнительно недавно считалась единственным и предположительно самым древнейшим источником, убедительно связывается с Междуречьем. Некоторые культы, различные законы, многие представления и мифы Библии восходят к более древним месопотамским первоисточникам. Поэтому именно отсюда открываются возможности наблюдать за возникновением различных верований и религиозных представлений, формированием нравов и обычаев, которые нередко кроются в глубокой основе наших собственных воззрений и форм жизни.
Страна между Евфратом и Тигром со своими погребениями и развалинами, надписями и откровениями предоставляет нам единственную в своем роде возможность познать самих себя.
СМИТ И ВСЕМИРНЫЙ ПОТОП
Когда Лэйярд, первооткрыватель Ниневии, в 1851 году вернулся больным в Англию, а Рассам искал в Ниневии библиотеку Ашшурбанипала, Роулинсон, «бехистунский альпинист», взял на себя верховное руководство британскими археологическими исследованиями и раскопками в Месопотамии.
В 1844 году Роулинсон стал британским консулом в Багдаде; в 1851 году Великобритания назначает его генеральным консулом, а в 1856 году он возвращается в Англию заслуженным исследователем клинописи и археологом. В Лондоне его выбирают в парламент.
Раскопки на верхнем Тигре временно прекращены. Поистине необозримое количество материала для исследований хранится в подвалах и выставочных залах Британского музея. Еще один год (1859—1860) Роулинсон занимает пост посланника при персидском дворе в Тегеране. Но после этого он окончательно покидает Восток и уезжает в Лондон. Уйдя в отставку в звании генерал-майора, он, в конце концов, становится президентом Географического общества и директором
Азиатского общества. Одновременно Роулинсон продолжает оставаться членом парламента. Британская корона возводит его в дворянское сословие. Так Англия чествует своего самого знаменитого после Лэйярда археолога.
Эти последние годы Роулинсон — теперь уже сэр Генри Кресвик Роулинсон — работает над своим основным трудом о клинописных текстах Переднего Востока. В 1861 году один за другим выходят четыре тома этого труда, потрясшего весь ученый мир.
Изготовляя медные доски с иллюстративными таблицами, которые должны войти в роскошное издание Роулинсона, молодой гравер по меди с воодушевлением читает все, что мог сказать Роулинсон по поводу ассирийской клинописи. Этот гравер — Джордж Смит, и это его первая встреча с миром ассириологии, которая и определила его судьбу. Бывает, что страсть и восхищение, с которыми мы иногда отдаемся поставленной перед собой цели или задаче, отвечают, так сказать, велению уже уготованной нам судьбы. Именно так и получилось с простым гравером по меди из Лондона, который был вне себя от восторга, когда впервые прочитал рукопись Роулинсона об открытии и дешифровке клинописи.
Итак, Джордж Смит. Он родился в 1840 году в Лондоне в бедной семье и умер в цветущем возрасте, 36 лет, но умер не скромным гравером по меди, а известным своими успехами и даже более того — знаменитым археологом. Он умер во время третьего путешествия к желтым холмам на Евфрате, став жертвой вспыхнувшей в Багдаде чумы. Короткая жизнь Смита совершенно несоизмерима с той огромной работой, которую он выполнил.
Открытие Смита
Когда Джордж Смит решил изучить ассирийский язык и письменность при помощи книг Роулинсона, а потом стал и самостоятельно заниматься этим кругом вопросов, он еще не знал, какие великие открытия его ждут. Прилежно, с большим интересом, хотя это дается ему нелегко, читает он (далеко еще не бегло) ассирийские царские таблички того периода, когда в Палестине правили цари из Израиля и Иудеи.
При этом Смит установил, что из названных в Библии израильских и иудейских царей четыре являются современниками ассирийского царя Тиглатпаласара III (745—727 гг. до н. э.). Это было одно из первых сенсационных сведений, извлеченных из ассирийских табличек и подтверждавших достоверность библейских данных об израильских царях.
Целый ряд последующих открытий и ходатайство Роулинсона помогли граверу по меди Смиту получить должность в Британском музее. С этого времени Смит отказывается от своей старой профессии и работает вместе с Роулинсоном. С неописуемым рвением изучает Смит один клинописный текст за другим. И при этом он делает открытие, которое вскоре прославило его имя.
В 1872 году Смит обнаружил на сломанной клинописной табличке из Ниневии рассказ, содержание которого показалось ему очень знакомым. И чем больше вчитывался Смит, тем сильнее волновал его текст этой ассирийской таблички.
Человек по имени Ут-напиштим сообщает, каким путем он и его супруга достигли бессмертия.
Город Шуруппак, так примерно звучит имя этого города, уже имел давнюю историю, когда боги решили покарать людской род и уничтожить все живое на земле, ниспослав страшный потоп. И лишь гуманный бог Эа, который присутствовал на этом совете богов, предупредил благочестивого Ут-напиштима о грозящей опасности. Эа приблизился к построенному из ветвей, камыша и глины домику Ут-напиштима в Шуруппаке. Дуновением ветра донесся его шепот: «Слушай, стена, слушай! Ты, человек из Шуруппака, построй себе корабль, брось свое имущество и спасай свою жизнь! Возьми с собой на корабль немного семян всех живых существ!..»
Потом добрый бог Эа рассказал, каким должен быть корабль. И Ут-напиштим построил огромный ящик с крышкой, который был разделен на несколько этажей и отделений. Этот ковчег внутри и снаружи он тщательно прошпаклевал горной смолой. Потом Ут-напиштим погрузил в него своих домочадцев, свои пожитки и скот.
Когда хлынул дождь, Ут-напиштим сел в ковчег и закрыл дверь. Началась буря. Засверкали молнии, загрохотал гром, кругом все потемнело, и страшный ливень обрушился на землю. Шесть дней и ночей продолжалась буря.
Когда буря утихла, Ут-напиштим открыл окна ковчега и увидел остров. Это была вершина горы Нисир, восточнее Тигра. Спустя шесть дней после того, как кончилась буря, вавилонский Ной выпустил голубя. Голубь вернулся. Потом вылетела ласточка, но и она вернулась назад. В конце концов, Ут-напиштим выпустил ворона. Ворон не вернулся. Ут-напиштим понял это как ожидаемый им знак покинуть ковчег и вступить на землю, которая уже подсыхала.
Он освободил из ковчега животных и на вершине горы принес благодарственную жертву.
Не только добрый бог Эа, но и мать всех людей богиня Иштар (или богиня звезды Венеры), очевидно, протестовала против всемирного потопа: «Неужели я затем рожала людей, чтобы они потом были пущены как рыбы под воду?» — жаловалась мать людей Иштар, названная в Библии Евой. Тогда злой бог Энлиль, зачинщик всемирного потопа, пожалел о своем непродуманном поступке и даровал вавилонскому Ною и его жене вечную жизнь в знак благодарности за то, что он сохранил жизнь на земле, построив и умело использовав ковчег[5].
Когда Джордж Смит в 1872 году опубликовал сообщение о своем сенсационном открытии ассирийской версии рассказа о всемирном потопе, все набожные и представлявшиеся набожными люди так и замерли. Как громом пораженные, перечитывали они текст рассказа о всемирном потопе из I книги Моисея, который, как теперь стало очевидным, связан своим происхождением с Месопотамией. Конечно, библейский текст в некотором отношении отличается от вавилонского. Так, например, в Библии не идет речь ни о различных богах, ни о герое Ут-напиштиме, ни о горе Нисир, что восточнее Тигра.
Вместо этого Библия знает Ноя, рассказывает о том, что он в своем ковчеге приплыл к горе Арарат на Кавказе, то есть совсем в другую страну. Но Ной тоже «выпускал ворона, который летал,— как говорится в библейском тексте,— туда и обратно до тех пор, пока вода на земле не высохла». Ной так же пытался выпускать голубя.
Итак, вторая половина XIX века ознаменовалась открытием, из которого стало очевидно, что существуют сказания древнее библейских, которые связывают Библию с языческой ассирийской и вавилонской, а может быть, и с еще более древней традицией. Это было сенсационное, потрясающее открытие. Неудивительно, что им заинтересовалась широкая общественность. Издатель крупнейшей лондонской газеты «Дейли телеграф» предоставил неимущему Джорджу Смиту средства для экспедиции в Ниневию, где Смит должен был отыскать недостающие таблички ассирийской версии о всемирном потопе.
Смит и в самом деле привез в Лондон эти таблички с текстом рассказа, известного нам под названием эпоса о Гильгамеше. Однако их содержание уже не имело ничего общего с библейским текстом. «Дейли телеграф» передала эти таблички в дар Британскому музею.
Но Джордж Смит стремился к продолжению своих исследований. По поручению Британского музея он предпринимает свое второе путешествие в Мосул. Одновременно он пишет целый ряд книг о царе Ашшурбанипале, об истории Ассирии и многом другом. Эти труды, которые повсюду привлекают к себе внимание, переводятся на иностранные языки и неоднократно переиздаются.
Маршрут третьего путешествия Смита (1876 г.) проходит вдоль Евфрата и Тигра. Ученый, не зная отдыха, спешит от одного холма к другому, будто его кто-то гонит. Он сообщает Британскому музею о новых открытиях, с энтузиазмом приобретает для Лондона 3000 клинописных табличек, которые ему предложили местные жители-арабы на Евфрате. Эти таблички были тщательно упакованы в большие глиняные сосуды и таким образом прошли через века почти без повреждений. Местные жители нашли их у огромного холма, который они называют «Джумджума».
«Джумджума?»
Интересно!
Три тысячи тщательно упакованных клинописных табличек из холма Джумджума! Нет сомнения, что там можно найти еще и не такие сюрпризы. И в то время, когда Джордж Смит в возрасте 36 лет умирает в сирийском городе Алеппо от чумы, археологи обращают свое пристальное внимание на холм Джумджума у Евфрата. Ибо там, в огромной куче мусора, видимо, и погребена самая большая тайна всех вавилонских холмов.
ХОЛМЫ ВРАТ БОЖЬИХ
Когда в августе 1876 г. в Алеппо угасла жизнь 36-летнего Джорджа Смита, человек, жизненный путь которого в дальнейшем был тесно связан с холмом Джумджума, занимался в Германии архитектурой, историей искусств и археологией. Ему исполнился 21 год, когда он узнал о ранней смерти Джорджа Смита. Звали этого человека Роберт Кольдевей. Родился он в Бланкенбурге (Гарц), а вырос в Брауншвейге и Гамбурге.
Сказать, что Роберт Кольдевей нашел свое призвание, раскапывая Джумджума, было бы, однако, неправильно. Более того, именно там честолюбию Кольдевея был нанесен жестокий удар, там он состарился, испортил себе жизнь.
Археологи от рождения имеют нередко нечто общее с настоящими моряками: и те и другие любят неизведанные дали, обширные пространства и большие расстояния. Археологи к этому прибавляют еще и расстояния во времени. Поэтому они ищут в прошлом ответы на вопросы, которые не могут быть разрешены в настоящем. Само собой разумеется, что археологи в этом стремлении иногда остаются одинокими.
Роберт Кольдевей сказал однажды, правда, в несколько шутливой форме, что древняя стена ему дороже, чем цветущее миндальное дерево. В этой шутке скрыта серьезная истина: не настоящее, не цветущая сейчас жизнь имеет решающее значение для археолога, а неизведанный груз далекого прошлого, ибо это прошлое предопределило цветущее настоящее. Кольдевей фактически был очень одинок. Одна проницательная женщина, которая хорошо его знала, считала, что за всю свою жизнь он не любил ни одного человека. И все-таки не был он ни женоненавистником, ни человеконенавистником. Он любил простых, неиспорченных людей. Поэтому лучше всего он чувствовал себя среди местных жителей, вместе с которыми находил в земле следы прошлого. Когда священник Джонс из колледжа Св. Марии в Иерусалиме, пройдя один пешком 2000 километров, появился у холма Джумджума, вся немецкая экспедиция не без удивления смотрела на этого старого человека, которого охранял, наверное, ангел, нет, скорее всего — целый отряд ангелов. Путешествие пешком, продолжающееся неделями, через самые дикие области между Иерусалимом и Евфратом совсем не простое дело, даже если банды разбойников не попадаются на пути.
Кольдевей отнесся к этому благочестивому человеку с исключительным вниманием и уважением. Ему даже во сне не пришло бы в голову посмеяться над ним, когда Джонс, совершив столь длинный путь пешком, усталый, в смятой старой шляпе, со сломанным зонтиком и жалкими пожитками, завязанными в носовой платок, оказался перед домом немецкой экспедиции.
Работавшие у немцев арабы не хотели даже пустить священника в дом, так как в своем ободранном виде он не вызывал у них никакого доверия. Но Кольдевей понял этого старого кроткого человека, который хотел хоть раз в жизни увидеть холм Джумджума, иначе говоря, Вавилон.
Мене-текел на стене
Итак, в Вавилоне, или, если точнее сказать, среди огромных холмов щебня, в которых были погребены развалины Вавилона, Роберт Кольдевей принимал самых разнообразных гостей со всего света — как образованных и умных, так и таких, у которых прямо-таки на лбу была написана святая наивность.
Среди них были люди, которые в награду за трудности тяжелого путешествия хотели бы, по крайней мере, увидеть стену с письменами, начертанными на ней таинственным перстом во время торжественного пира Валтасара с тысячей его вельмож, ибо, как говорится в Библии: «В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала... мене, мене, текел, упарсин (считано, считано, взвешено, разделено)». В ту же самую ночь, как сказано в Библии, Валтасар был убит.
Однажды пять членов религиозной секты, приверженцы Библии, пришли к Кольдевею, чтобы осмотреть раскрытые им холмы и своими глазами увидеть чудо, о котором говорила Библия. Вечером они сидели на берегу Евфрата и пели псалмы, звучавшие довольно весело. Эти люди исполняли свои религиозные обряды в комнатах, предназначенных для гостей экспедиции.
Кольдевей повел их по развалинам. Он показал своим гостям, внимательно его слушавшим, гору кирпичного шлака и сказал им, что здесь находилась «пещь огненная», куда Навуходоносор велел бросить трех отроков, которым огонь не причинил никакого вреда. Другой более глубокий раскоп он назвал рвом львиным, куда был брошен пророк Даниил.
В конце осмотра Кольдевей повел своих восхищенных и потрясенных гостей к остаткам огромного тронного зала Навуходоносора. Когда гости подняли там один из бесчисленных кирпичей с царским клеймом Навуходоносора, Кольдевей, притворившись удивленным, объяснил им, что эта клинопись (гости, конечно, не могли ее прочитать) как раз и есть те самые письмена, которые когда-то начертал таинственный палец: «Мене, мене!..»
Глубоко почитающие Библию гости не могли прийти в себя от восхищения. Но Кольдевей отказался подарить им этот ничего не стоящий кирпич с царским клеймом, хотя вокруг и валялись сотни подобных кирпичей. Такую исключительно ценную находку он ни в коем случае не мог бы отдать. Гости должны были быть удовлетворены радостью первооткрывателей. Несмотря на все просьбы, Кольдевей стоял на своем. Когда позднее сотрудники экспедиции упрекали ученого за то, что он дурачил этих бедных людей, Кольдевей вполне серьезно ответил: «Неужели я должен был разочаровать их и лишить радости? Это событие они запомнят на всю жизнь!»
Поручение
В 1898 году, когда Берлинский музей доверил Кольдевею раскопки Вавилона, он уже не был новичком в области археологии. Напротив, Кольдевей очень хорошо освоил эту специальность. В течение почти полутора десятка лет он проводил раскопки в ряде мест на территории Малой Азии. Уже в 1882—1883 годах он принимал участие в раскопках малоазиатского Ассоса на южном берегу Троады, проводимых американской экспедицией. Три года спустя Кольдевей по поручению Германского археологического института раскапывал древнейшие поселения на острове Лесбос. Вслед за тем, в 1887 году, он проводил пробные раскопки на вавилонских холмах. В 1889 году Кольдевей один, без всякой помощи расчистил развалины Неандрии в Троаде.
В последующие годы этот не знающий усталости человек вместе с другими немецкими исследователями продолжал археологические работы на юге Италии, потом в Сицилии и, в конце концов, опять в Сирии. В 1895 году Кольдевей прерывает свою исследовательскую деятельность. Этот человек, который почти 14 лет провел в пути как полевой археолог, принял на три года должность преподавателя в строительном училище в Герлитце. Но это была лишь передышка.
В конце 1897 года он совершает поездку в Месопотамию, чтобы подготовиться к выполнению важного задания. Кольдевею исполнилось 43 года, и он был уже опытным археологом, когда, наконец, осуществилась заветная мечта его жизни. Как только берлинские музеи поручили Кольдевею раскопки Вавилона, он поставил следующие условия: раскопки должны продолжаться пять лет; в помощь ему должен быть выделен целый штат опытных немецких археологов и большой отряд местных рабочих. Общая стоимость всех работ определялась суммой в полмиллиона золотых марок. Для прошедшего XIX века это была огромная сумма, ее предоставило вновь созданное Германское восточное общество.
Вместо намеченных пяти лет Кольдевей провел на развалинах Вавилона около 18 лет. Только в 1917 году он вынужден был их покинуть, так как британские войска заняли Багдад и начали продвигаться к Вавилону. В Берлин Кольдевей вернулся уже пожилым человеком. Вавилона он больше никогда не видел.
Подготовка
Развалины Вавилона расположены на левом берегу Евфрата, приблизительно в 90 километрах на юг от Багдада.
В основном они представляют собой четыре огромных холма из щебня, которые скорее можно назвать горами, чем холмами.
Одна из этих гор — Джумджума, где Джордж Смит приобрел 3000 клинописных табличек для Британского музея. Остальные три носят названия: Каср, Бабил и Амран ибн Али.
Уже многие исследователи успели побывать на этих огромных холмах и произвести на них разведывательные раскопки. Это были Френель и Опперт, Лэйярд, Рассам и Роулинсон. Почти все были убеждены в том, что под этими горами щебня должен лежать Вавилон. Однако гигантская работа, которая требовалась для систематического проникновения в эти холмы и для отброса земли, отпугивала исследователей.
В древности Вавилон, согласно сообщению «отца истории» Геродота, тянулся по обоим берегам Евфрата в виде огромного четырехугольника шириной и длиной в 22 километра. Геродот говорил, таким образом, о территории города такой величины, которую можно сравнить с площадью самых больших современных городов.
Этот огромный город — Вавилон, несомненно, не имевший себе равных в древности, именуется в клинописных текстах «Bab-ily», что означает «врата бога».
Попытки проникнуть в его тайны требовали намного больше сил и средств, чем стоили раскопки всех уже открытых городов на Евфрате и Тигре. Поэтому Роберт Кольдевей приступил к этой работе не один. Его сопровождала целая группа сменявших друг друга видных архитекторов. Ему давали советы опытнейшие ассириологи и лингвисты. Они стремились найти побольше клинописных табличек, а, если возможно, то и целые библиотеки, такие как в Ниневии. Конечно же, вавилонские библиотеки должны были превзойти ниневийскую соответственно размерам гигантского города. Лучше всего, если бы эти таблички были упакованы в большие глиняные сосуды, подобные тем, какие Смит купил у арабов! Здесь, у холма Джумджума!
В конце марта 1899 г. экспедиция прибыла на место, где лежали развалины Вавилона. Она расположилась в деревне Квейреш у подножия горы из мусора и щебня, носившей название Каср. Старейшина деревни предоставил экспедиции помещение, похожее на сарай, с пальмами во дворе. Это сооружение, удобно расположенное да к тому же еще и защищенное высокой глиняной стеной, явилось базой экспедиции. Несколькими днями позже были наняты первые арабские рабочие и около Касра вырыты первые пробные шурфы.
Царская крепость Навуходоносора
Возвышающаяся прямо перед самой дверью домика экспедиции огромная гора щебня была объявлена территорией немецких раскопок. С точки зрения здравого смысла именно здесь, в этой горе щебня, должна находиться царская крепость Навуходоносора.
Это, конечно, лишь предположение. В бедной камнями стране, лежащей между Тигром и Евфратом, с того далекого времени, как человек научился строить дома, обожженные кирпичи были драгоценным материалом, ценимым на вес золота. Поэтому расхищение кирпичей процветало в Месопотамии в течение тысячелетий. Зафиксированные клинописью проклятия некоего царя свидетельствуют о том, что таким путем он хотел запугать своих потомков и не допустить разрушения построенного им здания. Этот документ показывает, что расхищение кирпичей было обычным делом уже три или четыре тысячелетия назад и никакие меры не могли этому воспрепятствовать. С тех пор подобные хищения стали для этой страны своего рода традицией. Не только современные поселки, расположенные вблизи вавилонских холмов, но и половина Багдада (в 90 километрах от развалин Вавилона вверх по реке) возведена из вавилонских кирпичей.
Но немцам, очевидно, везло. Уже при первых пробных раскопках на Касре они нашли улицу, вымощенную большими плитами, часть которых была покрыта надписями. Это были надписи царя Навуходоносора, свидетельствующие о том, что археологи обнаружили здесь большую священную дорогу процессий — улицу для торжественных шествий в честь бога Мардука, «божественного господина Вавилона». Повсеместно попадающиеся кирпичи, покрытые цветной эмалью и рельефами, ясно говорили о том, что именно здесь находилась эта искусно построенная дорога процессий.
Волна радостного возбуждения охватила экспедицию. Однако транспортировка огромных масс щебня, которые засыпали торжественную дорогу Навуходоносора, потребовала совсем других средств, чем те, какие до того времени использовались на Евфрате. Спустя четыре месяца, в июле 1899 года, из Германии водным транспортом доставили полевую железную дорогу, совершенно необходимую для транспортировки щебня. С одними корзинами здесь, конечно, нечего было делать.
Летом, как раз в самую жару, железную дорогу выгрузили на берегу Евфрата. Арабов это сбило с толку. Еще никогда в жизни они не видели узкоколейки (Багдадской железной дороги тогда еще не было). С большим трудом началось строительство дороги. С помощью совершенно неопытных арабов, которым едва ли когда-либо в жизни приходилось заниматься подобной работой, рельсы были проложены к самой щебенчатой горе Каср и смонтированы, а на них поставлены вагонетки. При этом сынам Аллаха не один раз на собственном горьком опыте пришлось убедиться, какими твердыми, неуступчивыми и опасными могут быть металлические катящиеся по рельсам и неожиданно опрокидывающиеся вагонетки. Ушибы, синяки и даже серьезные ранения были обычным явлением.
Не удивительно, что большинство коренных жителей смотрели на подобные странные для них «затеи» немцев с противоречивыми чувствами и растущим недоверием. В конце концов, они пришли к неизбежному для себя выводу, что вся эта работа не что иное, как злая чертовщина. Но это мнение изменилось однажды ночью. Араб, возглавлявший рабочих, которые отрицательно относились к строительству узкоколейки, неожиданно заболел и через несколько дней умер. И умер он после того, как публично высказал свое мнение!
Арабы лишились дара речи. Неожиданная смерть их соотечественника еще раз заставила рабочих подумать обо всех этих делах и срочно изменить свое отрицательное отношение к узкоколейке. Если дорога находится под защитой таких могучих духов, которые могут не только наставлять синяки и ушибать пальцы, но и убивать людей, то надо хорошенько ухаживать за ней и не произносить ругательств по ее адресу.
Кроме того, арабы, в конце концов, поняли, что горы щебня из Касра отвозить стало легче и быстрее, чем раньше. Но уважение к узкоколейке еще более возросло, когда выяснилось, что немцам потребуется много рабочей силы и оплачиваться она будет совсем не плохо. Экспедиция в течение всего года, летом и зимой, нанимала в среднем до 200 рабочих.
Ворота богини
Все это время в Берлине с нетерпением ждали клинописных табличек. Берлин, оплот языковедов и специалистов по письменности, с явной нервозностью ожидал открытия новой библиотеки, подобной библиотеке из Ниневии, находившейся в руках англичан. Но такого открытия все еще не происходило!
А пока, вот уже четыре года, немецкая экспедиция в Вавилоне собирала нечто такое, что могло довести до белого каления всякого, кто надеется на открытие уникальных архивов и сенсационных произведений искусства; экспедиция собирала огромные горы разбитых кирпичей. Правда, это были не простые кирпичи, большая их часть покрыта эмалью. Штуку за штукой извлекали из Касра эти покрытые цветной эмалью кирпичи с такой тщательностью, словно это было золото.
Кирпич за кирпичам отсортировывали и пересчитывали. В результате ими было наполнено 400 ящиков. В каждом находилось около 250 кирпичей. В целом это составило приблизительно 100 000 обломков, которые на больших речных судах были отправлены вниз по реке в Басру. Там, в Персидском заливе, их перегружали на немецкий пароход и отправляли через Гамбург в Берлин. Долгое путешествие многочисленных ящиков заканчивалось в музее в центре Берлина.
Только после первой мировой войны в Переднеазиатском отделении государственных музеев удалось начать самую странную работу, которую когда-либо производили с кирпичами в возрасте 2500 лет. Каждый из этих ста тысяч кирпичей промывали в течение нескольких недель в проточной воде, чтобы приостановить разрушающее действие селитры. После этого их долго сушили. В заключение кирпичи покрывали парафином в специальных ваннах, чтобы они акклиматизировались.
И только после всего этого в мастерских и лабораториях берлинских музеев был осуществлен один из труднейших археологических экспериментов. Этот эксперимент потребовал от его участников концентрации всех умственных сил и использования всего богатого опыта, накопленного исследователями. Кирпичи, сделанные из местной бранденбургской глины, обжигали, примешивая различные краски. Таким путем в Берлине как бы вновь открывали искусство обжига, которым владели древние вавилоняне, сооружавшие стены из цветного кирпича. Три берлинские керамические мастерские принимали участие в этих долгих и сложных опытах, цель которых состояла в том, чтобы попытаться — ни много ни мало — имитировать постройки Вавилона в Берлинском музее. С использованием подлинных кирпичей из Вавилона, в конце концов, было воссоздано это изумительное сооружение — ворота Иштар, развалины которых тщательно изучались опытными археологами при раскопках нагромождений из щебня в Касре.
Это ворота царицы неба Иштар, матери всех людей, прообразом которой служила утренняя и вечерняя звезда — планета Венера. Через ворота Иштар каждый год проходила торжественная процессия в честь богов Вавилона. Развалины ворот еще и сегодня на 12 метров возвышаются над руинами Вавилона. А их копия в натуральную величину стоит в огромном зале Берлинского музея, досконально повторяя первоначальный облик.
Там же воспроизведена часть дороги процессий около ворот Иштар в том виде, как она когда-то выглядела в действительности: шириной 16 метров, окруженная на расстоянии 200 метров стенами из глазурованного кирпича, с которых глядели 120 львов, изображенных на голубом фоне, образуемом цветной керамикой.
Ворота Иштар также украшали различные фигуры зверей: изображения быков (или носорогов) и фантастического существа «Сирруш». Это существо состояло из четырех частей различных животных: орла, змеи, некоего четвероногого и скорпиона. По крайней мере, трое из перечисленных животных ассоциируются с древней религией луны.
Обе фигуры — быка (или носорога) и фантастического существа — равномерно перемежаются, покрывая весь фронтон, внутреннюю поверхность ворот и заднюю сторону всей постройки.
Сами ворота были двойными: внутренние, главные, ворота в два раза больше наружных. Ни один музей мира не смог бы поместить их под своей крышей. Поэтому берлинская реконструкция ограничивается лишь воспроизведением наружных ворот.
Из обломков кирпичей Касра в Берлине была сооружена также копия тронного зала Навуходоносора II (VI в. до н. э.) шириной 60, высотой и глубиной — 20 метров. Когда-то этот тронный зал защищали шестиметровые стены, также отделанные цветными глазурованными кирпичами. Цветные кирпичи были украшены орнаментами. На голубом фоне выделялись желтые колонны с белыми розетками и ромбовидными украшениями. Широкий многоцветный настенный фриз получал свое завершение на потолке.
Две с половиной тысячи лет назад в этот тронный зал вступали, конечно, лишь самые знатные люди вавилонского царства. Еще и сегодня его торжественная тишина волнует каждого посетителя.
Вполне понятно, что архитекторов немецкой экспедиции в Вавилоне все больше и больше интересовали роскошные дворцы вавилонских царей, извлеченные из мусорных гор Касра, интересовали дворцовые стены, толщина которых доходила до 17 метров. Лингвисты же в Берлине, напротив, все чаще и чаще с плохо скрытым раздражением требовали других драгоценностей Вавилона — табличек с письменами. Поэтому в апреле 1900 года Роберт Кольдевей решает не только продолжать раскопки на Касре, но и начать новый раскоп другой горы щебня — огромного холма Амран ибн Али.
В районе храма