Фон Хорн запер дверь на ключ, достал из сейфа заветную шкатулку с драгоценностями, перебрал их задрожавшей рукой, пересчитал, хотя командующий армией фюрера точно знал, что в шкатулке находятся следующие удачные приобретения: бриллиантовое ожерелье, два тяжелых золотых наперсных креста с украшениями, семнадцать дамских и тридцать мужских золотых часов, тридцать три золотых кольца…

Спрятал шкатулку в сейф, радостно подумал: \"О! Восточная кампания только началась!..\"

Выпил стопку коньяка. Позвонил начальнику штаба армии:

– Зайдите. Обсудим план дальнейших боевых операций.



***



На станцию Попелиха Крюге прибыл в бронетранспортере под охраной танковой роты. То, что предстало перед глазами, испугало. При въезде на станцию лежали опрокинутые паровоз и товарные вагоны. Вагоны уже не горели, только дымились. Вдоль пути – убитые и раненые. Их много. Очень много. Офицеры и солдаты. Здесь же медленно и, как показалось Крюге, качаясь, передвигались те, кому посчастливилось остаться на этом свете. Одни вытаскивали из вагонов обгоревшие трупы и складывали рядами, другие втаскивали в грузовые машины раненых. Крюге насчитал семнадцать машин, и сбился со счета.

И до этого Крюге видел убитых и раненых. Но, как правило, те были русские, белорусы, украинцы, грузины и еще каких-то национальностей. Тут же – немцы, свои. И сколько их! Спешили на помощь фон Хорну, ему и… березовый крест. До чего же страшно! Убитые русские не вызывали гнетущего настроения: их надо убивать, эти же сами должны убивать. Ведь они – немцы!..

По команде Крюге танки заняли позицию вокруг станции. Одиноко бродивший офицер сказал, что воинский эшелон подорвали, а затем обстреляли партизаны какого-то Млынского. Какого-то! Майор Крюге отлично знал, кто такой этот Млынский. Это против его отряда Красной Армии проводилась операция \"Стальное кольцо\". Проводилась, но…

Офицер ничего не знал об Отто Кранце, и майор подошел к ближайшей группе солдат.

– Кто может сказать, где господин Отто Кранц? – И пояснил: – Он следовал в этом эшелоне.

Раненный в голову солдат, не спросив даже, кто такой Кранц, ответил:

– Если ему повезло, ищите в здании вокзала, а если нет… – Солдат развел руками.

Фасад вокзала был изрешечен пулями, перрон был засыпан гильзами, какими-то документами, под ногами визжало битое стекло. Стекла было так много, что Крюге никак не мог сообразить, откуда столько могло взяться.

При входе в вокзал Крюге столкнулся с рыжим обер-лейтенантом.

– Нет ли здесь Отто Кранца, офицера гестапо? – спросил майор.

Обер-лейтенант совсем не любезно взглянул на Крюге, кивнул в сторону раненных армейских офицеров, сидевших на лавках.

– Эти вас не интересуют, господин майор?

– Ими займутся другие, – смутился Крюге. – Мне приказано найти и доставить к месту назначения господина Кранца.

– В таком случае поднимитесь на второй этаж. Там старшие офицеры. Такого, как ваш Кранц, только и искать среди них.

Крюге поднялся на второй этаж, пытаясь осмыслить слова рыжего обер-лейтенанта. Ох, уж эти армейские офицеры! Почему они не любят гестаповцев? Фон Хорн их тоже недолюбливает, если мягко выражаться, но в то же время опасается, терпит.

В зале второго этажа Крюге увидел за столом офицера в гестаповской форме. Решив, что это и есть тот, кого он ищет, подошел, улыбнулся.

– Наконец-то я нашел вас, господин Отто Кранц!

Гестаповец прищурил глаза, ответил не так приветливо, как хотелось бы майору:

– Ошибаетесь. Как видите, я цел, а господину Кранцу партизаны сумели поставить свою метку. – И ехидно добавил: – Не из-за вашей ли бездеятельности?

Крюге передернуло. Сейчас и он почувствовал, что гестаповцы всегда на особом положении: им и говорить все можно, и подозревать всех во всем дозволено. Словно они и существуют для того, чтобы подозревать всех и вся! Мало приятного встречаться с ними!..

– Отто Кранц собственной персоной, – кивнул гестаповец на располневшего, холеного оберштурмбанфюрера, подходившего к ним. С толстой красной шеи свисала шелковая повязка, на которой покоилась правая рука. На плотно пригнанном новом мундире виднелись следы свежей крови. Здоровой рукой он держал желтый внушительных размеров портфель. Черные колючие глаза, помимо воли, вызвали у майора Крюге страх.

Так же непроизвольно, как появилось это чувство, Крюге шагнул в сторону Кранца, щелкнул каблуками, вытянулся в струнку и автоматически выбросил руку в приветствии:

– Хайль Гитлер!

Кранц вяло приподнял руку.

– Господин оберштурмбанфюрер! Мне приказано вас встретить! Генерал фон Хорн ожидает вас! – заискивающе доложил Крюге.

– Разве так встречают? – сердито спросил Кранц, глядя куда-то в сторону. – Вы со своим генералом занимаетесь всем, только не тем, чем обязаны заниматься. – И прямо в лицо майору: – Бандиты под вашим носом уничтожают воинские эшелоны. Как прикажете понимать это?

– Против них брошены войска под командованием генерала Оберлендера, – скорее оправдывался, чем докладывал, вытянувшись, Крюге. – Они наведут порядок, господин оберштурмбанфюрер!

– Брошены войска, наведут порядок… – передразнил другой гестаповец. – А толк какой? Мы перестаем быть хозяевами даже на крупных станциях! Мы позволяем партизанам уничтожать наших доблестных офицеров и солдат! Кто отвечать будет за это?

– Господа! Мне не положено обсуждать действия моего командования. Прошу не требовать от меня невозможного.

Наступила пауза. Уже спокойно Отто Кранц спросил:

– На чем вы думаете нас отправлять?

– К вашим услугам бронетранспортер, господин оберштурмбанфюрер.

– Тогда, майор, не будем терять время.

Прежде чем занять места в бронетранспортере, гестаповцы придирчиво осмотрели бронемашину. А когда уселись, забросали вопросами водителя: хорошо ли знает дорогу? Не напорется ли на засаду? Может ли ручаться за безопасность?..

Водитель пожимал плечами, а потом сказал, что если ничего не случится, то все будет хорошо.

Крюге успокоил:

– Нас будут сопровождать танки.

Через несколько минут бронетранспортер, эскортируемый тремя танками, отправился в обратный путь. Могучий лязг гусениц действовал на барабанные перепонки, но успокаивал нервы. Чувствуя себя в безопасности, гестаповцы улыбались.

Солнце опустилось за горизонт, когда бронированная кавалькада остановилась у штаба армии фон Хорна. Гестаповцы, сопровождаемые Крюге, быстро поднялись на второй этаж. Не ожидая приглашения, вошли в кабинет фон Хорна. Старательно рявкнули: \"Зиг хайль!\", \"Хайль Гитлер!\".

Крюге показалось, что фон Хорн слегка вздрогнул. Не встал, подскочил: \"Хайль!\"

Отто Кранц протянул левую руку, сказал:

– Спешу передать вам привет от самого Эриха Коха.

– Очень рад, очень рад.

– Инспектор по особым поручениям Ганс Грумман.

– Очень приятно. Да, что это у вас с рукой? – спросил он у Кранца, словно ничего не знал.

– Я ранен, генерал, – ответил Кранц и после паузы добавил: – Главное не в этом – на войне всякое бывает, а в том, что партизаны организовали крушение воинского эшелона неподалеку от вашего штаба.

– Что поделаешь, господа. В этой дикой стране фронт повсюду. Но мы еще успеем поговорить о служебных делах, а сейчас я приглашаю вас поужинать по-походному. – И фон Хорн распахнул дверь в комнату отдыха, где гостей поджидал богато сервированный стол.

Довольно большая доза отличного французского коньяка Камю сняла спесь с гестаповцев. Они расстегнули мундиры, стали доверительно рассказывать о положении в странах-союзниках Германии, о курсе акций на берлинской и лондонской биржах, о том, что в фатерлянде плохо с питанием, на продукты, даже на пиво, введены карточки. Немало было сказано такого, что фон Хорн мог использовать в своих интересах, вздумай гестаповцы строить против него какие-либо козни, и генерал хвалил себя за мудрую предусмотрительность: перед приездом гостей он под верхней крышкой стола установил магнитофон, и кое-что из болтовни гестаповцев сумел записать на пленку.

Как только опорожнялась очередная бутылка, фон Хорн незаметно для гостей нажимал на кнопку – она была скрыта под столом, и в комнату, улыбаясь, тотчас же входила пышная белокурая девица. Она заменяла пустую бутылку коньяка на полную, наводила на столе порядок. Делала все непринужденно, и всякий раз находила возможность прикоснуться к плечу Отто Кранца упругой грудью. Кранц не остался равнодушным к этим приятным случайностям.

– Как попала в штаб эта миловидная девица? – спросил он фон Хорна, когда та скрылась за дверью.

– Марта из Германии, – ответил генерал, довольный, что его горничная приглянулась Кранцу. \"Это недурно, – думал генерал. – Марта мне предана…\"

Фон Хорн старался лишь делать вид, что пьет. Наблюдал. Присматривался. Произносил много тостов: за великого фюрера, фатерлянд, гостей. Они становились откровеннее. Верхом откровения были слова Груммана. Раскрасневшийся Ганс встал и, обращаясь к генералу, сказал:

– О вас, господин генерал, в ставке ходит много разных слухов. Их породили ваши последние неудачи. Наряду с другими делами нам поручено разобраться и с этим. Найти причины, так сказать…

Фон Хорн, поймавший себя на мысли, что предчувствия не обманули его, попытался сказать что-то, но Ганс замахал руками, потребовав внимания к себе.

– Сегодня я и Кранц видим, что вы, генерал, настоящий немец.

– А-ариец, – не сразу выговорил Кранц.

– Да, да, настоящий ариец, – громче прежнего продолжал Ганс. – За вас, генерал, за прекрасную Эльзу фон Хорн, вашу супругу, я предлагаю тост.

Все встали.

Взрыв огромной силы потряс комнату.

– В убежище! – закричал командующий и первый бросился к выходу.

12

Принимая решение разместить отряд на северных высотках, Млынский надеялся дать отдых бойцам. Все шло так, как было задумано, и все же операция \"Стальное кольцо\" стоила отряду потерь.

Попав в ловушку, каратели отступили. Надолго ли? Не начнут ли они немедленно новую атаку? Млынский не мог ответить на это, и пришел к выводу – сделать все возможное, чтобы обезопасить отряд. До наступления темноты нужно было надежно укрыть людей от авиации, изучить все подходы к высоткам, организовать на подступах скрытые посты, по возможности разведать, какими силами противник прикрывает дороги, ведущие в Черный лес. Млынский считал, что надо уходить в Черный лес немедля, этой ночью, а затем несколькими многокилометровыми бросками подтянуться к линии фронта.

Серегин и Вакуленчук проинструктировали разведчиков, условились о сроках выполнения задания. Вместе с другими в разведку ушли матрос Потешин и боец Петров, хорошо знавшие эти места.

Стоял на редкость погожий день. Немцы ничем не дали о себе знать. Что они скажут завтра?

Едва занялась зорька, появилась авиация противника. В разных направлениях над лесом проносились самолеты-разведчики. Они опускались так низко, что порою казалось – вот-вот заденут за верхушки деревьев.

Опасаясь, как бы самолеты-разведчики, \"рамы\", не обнаружили отряд, Млынский поручил мичману Вакуленчуку отвлечь их внимание с помощью ложных огневых точек. Мичман был большим мастером по таким операциям. Он быстро отобрал матросов и красноармейцев, захватил два зенитных пулемета, ленты с трассирующими пулями, ящик ракет, ручные гранаты, и его группа пошла на задание.

Густыми зарослями орешника бойцы пробрались к южной высотке, что километров в двенадцати от отряда, и принялись за работу. Выбрали удобную позицию для пулеметов. Один установили на северном склоне, другой – на южном. Подготовили в разных местах надежные укрытия для себя. Только мичман объявил перекур, над ними повисли две \"рамы\".

– По самолетам противника – огонь! – скомандовал Вакуленчук.

\"Рама\" припала на правое крыло и, оставляя черный шлейф дыма, спланировала к подножью высотки. Второй самолет отвалил в сторону. Вскоре на южную высотку гитлеровские летчики сбросили тонны бомб, но группа Вакуленчука уже успела уйти, захватив летчика.

Пленный летчик показал Млынскому, что в верхних кругах операцию \"Стальное кольцо\" считают проваленной, что генерал Оберлендер намерен бросить на борьбу с партизанами все свои резервы; среди летчиков его части ходит упорный слух, что, если с отрядом Млынского в ближайшие дни не будет покончено, на карьере Оберлендера надо ставить жирный крест.

На вопрос, чем объяснить активные действия самолетов-разведчиков, пленный показал, что командованию стало доподлинно известно, что отряду Млынского удалось своевременно уйти из района топей Черного леса, не попасть под необыкновенно меткую обработку авиацией и артиллерией этого района. Вот почему воздушная разведка, служба абвера, СД и гестапо сейчас заняты одним: выявить местонахождение отряда во что бы то ни стало.

Было ясно, что боя не избежать.

Млынский созвал командиров. Порешили, что уходить некуда, надо еще глубже зарыться в землю.

Млынский и Алиев обошли позиции артиллеристов, предупредили, чтобы они вели только прицельный огонь, экономно расходовали снаряды. Затем спустились с высотки и проверили, как идет минирование подходов. Прошли по окопам, поговорили с бойцами. Красноармейцы, видя их вопросительные взгляды, говорили: \"Не впервой!..\", \"Выстоим!..\", \"Отступать-то все равно некуда!..\"

Один за другим возвращались разведчики. Они докладывали, что немцы подтягивают солдат и танки к дорогам, ведущим к северным высоткам. По общему мнению разведчиков силы противника не так уж велики. Правда, точными данными никто из них не располагал.

Последним возвратился Петров. Он шел напрямик только ему ведомыми тропками. Торопился, потому что по его наблюдениям выходило, что немцы должны начать наступление вот-вот.

Млынский отдал команду – всем занять свои места, приготовиться к бою. Оставшись один, достал из планшета блокнот и размашистым почерком стал писать:

\"Любимая Аннушка! Я нахожусь неподалеку от нашего города. Это очень близко и очень далеко – война есть война. Успокаиваю себя, что ты успела эвакуироваться с Володькой и бабушкой. Проверить пока нет никакой возможности – я не один, с товарищами, мы по-прежнему воюем.

Если я погибну, не отчаивайся, не терзай себя переживаниями. Ты должна сохранить себя для Володьки. Жизнь оценивается не количеством прожитых лет, а тем, как они прожиты. Цель своей жизни я видел в служении родине, народу. Скажи это Володьке. Воспитай его настоящим человеком – коммунистом. Передай ему, что пуще себя я любил тебя и его, своего сына, нашего Володьку.

Крепко обнимаю вас и целую. Иван Млынский\".

Указав адрес жены и поставив дату, майор вырвал из блокнота исписанный листок, достал из кармана гимнастерки партийный билет. В нем лежала фотография жены с сыном на руках. Туда же вложил вчетверо сложенное письмо, затем водворил партбилет на прежнее место.

Только поднялся, уловил лязг железа, надрывный гул моторов. Сомнений не оставалось: немцы начали штурм северных высоток.

Млынский отдал по цепочке команду приготовиться и поспешно направился в свой окоп, подготовленный для него на самом гребне высотки. Он был связан с другими окопами, хорошо замаскирован. Добравшись, майор припал к биноклю. Он зная, что ночью бойцы сделали завалы там, где могли появиться и пройти танки, и, насколько правильно он определил, как раз в местах завалов надрывно ревели моторы, а над лесом появилась синяя дымка, характерная для перенасыщенной горючей смесью. Похоже было на то, что танки встретили серьезное препятствие и не могли преодолеть его с ходу.

Донеслись оглушительные взрывы. Это вступили в поединок с танками подрывники.

Вот появился сначала один, затем второй и третий танк у ближайшего к Млынскому завалу. Встретив на пути завал, они откатились назад, а потом, взревев, опять ринулись на штурм. Майор отчетливо видел, как задымился один и другой танк. Он не слышал, как разрывались на танках бутылки с горючей жидкостью, но отчетливо представлял, как решительно действовали бойцы.

Потеряв надежду преодолеть завалы, танки отошли и открыли огонь по высоткам. Под прикрытием огня к высоткам побежали эсэсовцы. Упирая в животы автоматы, они беспорядочно стреляли. Высотки не отвечали. Только у самого подножья эсэсовцев встретил дружный пулеметный огонь. Сигналом была зеленая ракета, выпущенная Млынским. За пулеметами ударили пушки. Немцы несли большие потери, но одна волна эсэсовцев сменялась другой, другая волна – третьей. Это была одна из тех атак, которые называются психическими.

Немцам удалось засечь огневые точки отряда, и они перешли к прицельному огню. Появились убитые и раненые. Особенно опасным стал огонь танков, бивших с места. Подрывники до них уже не могли добраться. Нужно было принимать какие-то срочные меры. Млынский подозвал связного, приказал пробраться к политруку Алиеву, действовавшему на правом фланге, и передать ему приказ: выкатить две пушки и прямой наводкой ударить по танкам.

Мучительно шло время. Минута казалась часом. Немецкие танки бьют по позициям отряда, а он пока ничего не может сделать.

Млынский увидел, как бойцы выкатили орудие, расчет уже занял свои места, но тут один из танков резко рванул вперед и всей многотонной громадой навалился на орудие. Весь расчет погиб. И все-таки танк загорелся. Это второе орудие ударило по танку прямой наводкой и подожгло его. Стальная громада завертелась на месте, вспыхнула факелом, затруднив действия остальным танкам.

Оценив обстановку, артиллеристы, которыми командовал политрук Алиев, сменили позиции и с нового удобного места прямой наводкой продолжали бой с танками. Запылало еще два танка. Тогда вновь во весь рост поднялись эсэсовцы и пошли в очередную психическую атаку. На этот раз, несмотря на большие потери, гитлеровцам удалось приблизиться к окопам. В ход пошли гранаты. Но их было очень мало – Млынский хорошо знал это, и по цепочке отдал команду быть готовым к рукопашной схватке. Но гитлеровцы уже дрогнули и начали беспорядочно отходить.

Млынский выскочил из окопа.

– За советскую родину!.. Бей фашистов!..

Командиры и бойцы перекинулись через бруствер и устремились за убегавшими гитлеровцами, расстреливая их в спину.

Пытаясь спасти свои части от полного разгрома, немецкое командование повернуло танки в обход высоткам, но с противоположной стороны они были защищены болотами. Головной танк с ходу угодил в болото. Ему на помощь пришел экипаж следовавшего за ним танка. Уже зацепили тонущий танк тросом, но тут подоспели моряки. Никто из танкистов не ушел.

Остальные танки попятились подальше от опасного места. Штурмовать высотки со стороны болот уже не решились. Прекратились атаки на высотки и с той стороны, где были главные силы отряда.

Победа не давала права на отдых. Нужно было подобрать раненых, оказать им помощь. Нужно было подобрать погибших, а в этом бою красноармейцев погибло не мало…

На рассвете фашистские бомбардировщики отчаянно бомбили северные высотки, но отряда Млынского там уже не было: он ушел в район топей Черного леса, захватив богатые трофеи – пулеметы, минометы, автоматы, боеприпасы.

– Гитлеровцы учат нас воевать, – шутил Серегин, вооружившись немецким автоматом.

– А мы должны отучить их воевать, – заметил майор. – Раз и навсегда!..

13

Полковник Куликов возвратился из штаба армии в Особый отдел, тут же собрал старших командиров и сообщил о поручении командарма.

– Я думаю, – сказал он, – задание по плечу только оперативной разведывательной группе. Опыт заброски за линию фронта таких чекистских групп у нас уже есть. В группе должен быть радист, разумеется, опытный, способный самостоятельно установить и устранить возможные неполадки рации, подрывник, конечно, бывалый и несколько разведчиков, также толковых и смелых. Такие товарищи у нас найдутся. Группу надо сформировать в крайне сжатый срок. Хотелось бы услышать ваше мнение, кому мы поручим формирование опергруппы?

– Капитану Афанасьеву, – не задумываясь, предложил Лобанов, заместитель Куликова.

– Почему именно ему?

– Афанасьев уже несколько раз забрасывался за линию фронта, задания выполнял безупречно, – пояснил Лобанов. – Наш лучший разведчик.

Его дополнили:

– Отлично знает немецкий язык, – читает, пишет, а говорит как истый берлинец.

– Быстро ориентируется в обстановке.

– Умеет владеть своими чувствами.

– Холост…

Куликов внимательно слушал. Знать и учитывать мнение ближайших помощников уже давно стало для него необходимостью, подтвержденной жизненным опытом. Когда-то он работал секретарем райкома партии в районе, который долгое время был отстающим. Многие секретари свернули там себе шею. Ему тоже прочили незавидную участь, но район, правда, не сразу, стал в числе передовых. И до сих пор он уверен, что секрет очень простой: его предшественники лишь командовали, он же по важнейшим вопросам всегда советовался с активом. Коллективная мудрость – вот что обеспечивает успех! Как помогает она ему и сейчас в его сложной работе военного контрразведчика, руководителя Особого отдела армии. Афанасьева он знал хорошо. Был убежден, что он справится с тяжелым заданием. Был уверен, что товарищи назовут именно этого человека. Его и назвали. Все. Единодушно. Значит, не ошибся в выборе.

Куликов погасил окурок в пепельнице – гильзе от сорокапятимиллиметрового снаряда, одобряюще сказал:

– Согласен с вами. Во главе группы поставим Афанасьева. Только ему надо помочь в подборе людей.

– Это конечно!..

Нарастающий гул вражеских самолетов, последовавшие вскоре взрывы сброшенных бомб – одна из них разорвалась, видимо, где-то совсем недалеко от блиндажа – заставили насторожиться. Куликов отпустил сотрудников, отдал распоряжение по полевому телефону срочно найти старшего оперативного уполномоченного капитана Афанасьева и передать, чтобы он немедленно явился в Особый отдел.

В условиях непрерывных боев выполнить распоряжение оказалось далеко не просто. Афанасьев предстал перед Куликовым лишь спустя несколько часов.

Полковник выслушал доклад. Внешний облик капитана располагал к себе. Высокий, подтянутый. Густые черные волосы зачесаны назад. Большой лоб, серые с грустинкой глаза и широкие вразлет брови придавали ему, скорее, вид ученого, нежели военного. \"Ну, что же, – рассуждал Куликов, – разведчику это кстати. Он даже докладывает, как штатский. И это хорошо\".

Куликову нравился Афанасьев. Даже в суровой, боевой обстановке человек не теряет своего обаяния. Такое не приобретешь, оно врожденное…

– Садитесь, товарищ Афанасьев, – предложил Куликов. – Командарм дал нам очень ответственное задание. Выполнять его будем хотя и на нашей территории, но теперь уже в тылу противника. Не в одиночку. Нужно создать боевую разведывательную группу. А во главе ее поставить опытного, смелого разведчика.

Полковник Куликов, как всегда, смотрел прямо в глаза собеседника. Глаза не обманут. Научно или ненаучно это, Куликов не знает, да и не в этом дело. Только по опыту работы с людьми уверен, что глаза многое могут подсказать. Опыт многолетний, с ним нельзя не считаться. Все это думал про себя Куликов, стараясь отмести всякую мистику из своего умения распознавать душу человека по глазам. Может, \"душу\" громко сказано, лучше – чувства, настроение?

Вот и сейчас он прочитал в глазах Афанасьева готовность пойти на любое задание, самое сложное, самое опасное. И тем не менее, помолчав, спросил:

– Мы намерены поручить это дело вам. Что скажете?

– Скажу – благодарю за доверие, товарищ полковник, – оживился Афанасьев.

– Благодарите не меня одного: вашу кандидатуру поддержали в Особом отделе все, с кем я советовался, – уточнил Куликов. И опять, помолчав, – это стало у него привычкой, продолжал: – Сейчас же возвращайтесь в часть, передайте дела майору Петрову и – к нам. Обстоятельства торопят.



***



На другой день капитан Афанасьев возвращался в Особый отдел армии в открытом газике. С ним был работник Особого отдела подполковник Лобанов, выезжавший на передовую. В пилотках и шинелях без теплой подкладки было холодно, и они прижались друг к другу.

Ехали медленно – дороги были забиты до предела. В сторону фронта почти беспрерывно шли автомашины с войсками, боеприпасами, продовольствием. Их норовили обогнать легковые машины, в основном газики, но не всегда это удавалось. В обратную сторону, на восток, тянулись грузовые машины с ранеными. Лязгали гусеницами вереницы тракторов, таща за собой комбайны, сеялки, телеги с плугами, боронами, а на самодельных санях из обтесанных бревен с настилом – станки. Между ними тянулись десятки подвод, заполненных детьми, домашним скарбом. Уцепившись за подводы, понуря головы, устало плелись пожилые люди с котомками за плечами. Справа и слева от дороги девушки, подростки, старики гнали коров, овец.

Молчание нарушил Лобанов.

– А где проживают ваши близкие, капитан?

– Могу только сказать – где проживали; а где они сейчас, и живы ли – не знаю. Мать и отца я оставил в Киеве. Если живы, то, в лучшем случае, теперь, возможно, вот так, как они. – Капитан кивнул в сторону уходивших от гитлеровцев. – Хочу надеяться…

Не договорил. Послышался прерывистый, визгливый звук немецких самолетов. Машины и повозки остановились. Люди стремглав кинулись с дороги. Афанасьев и Лобанов тоже бросились в кустарник, залегли, посматривая на звено приблизившихся бомбардировщиков.

Взрывы бомб, пулеметные очереди, крик детей и женщин, стоны, проклятия, рев обезумевших коров – все смешалось.

Дорога усеяна трупами. Между ними, разыскивая матерей, отцов, детей, метались, плача, женщины, дети.

Сколько же несчастья, горя обрушила и еще обрушит немецко-фашистская армия, думал Афанасьев, на родину, если они, солдаты, извечно славившиеся воинской доблестью, мужеством, не преградят путь варварам?.. Но где же Лобанов?..

Подполковник лежал за кустом, запрокинув окровавленную голову. Афанасьеву стало не по себе. Вместе были на передовой, вместе возвращались в Особый отдел. Лобанов проявил чуткость – поинтересовался судьбой его близких, а он даже не успел спросить, где жена, дети Лобанова…

Вместе с водителем Афанасьев отнес тело подполковника в машину, посадил на заднее сиденье, а сам сел рядом, всю тряскую дорогу бережно поддерживал.

Рано утром уже был у полковника Куликова.

К его приезду Куликов подробно и обстоятельно продумал задание, которое предстояло выполнить в тылу врага разведывательной группе. Свои соображения, оговорившись, что они еще не окончательные, высказал капитану. При разговоре присутствовал старший лейтенант государственной безопасности Максимов из Особого отдела фронта. Он специально приехал, чтобы помочь в формировании группы, так как уже не раз участвовал в формировании и заброске за линию фронта разведывательных, диверсионных и разведывательно-диверсионных групп (РГ, ДГ, РДГ, как сокращенно называли их чекисты).

Коренастый брюнет с большими черными глазами и красивым восточного склада лицом, Максимов сразу понравился Афанасьеву. Они вместе стали подбирать группу. Беседовали с командирами, с бойцами. Нужно было отобрать всего, несколько человек, а как это оказалось трудно. Кому отдать предпочтение, если все высказывали желание выполнить любое задание? Остановились на тех, кто при всех других положительных качествах хорошо владел немецким языком.

В группу вошли: подрывник-минер Анатолий Дмитриевич Дьяков, уже немолодой, степенный человек, родом из Молдавии. В родном селе о нем уважительно говорили: \"Скуп на слова, щедр на дела\". Эта характеристика прочно утвердилась и в воинской части, в которой Дьяков начал войну. Несколько раз его уже считали погибшим, но наперекор всем смертям он объявлялся живым, спокойно докладывал: \"Задание выполнил\".

Радист Николай Григорьевич Прокопченко, или просто Николай, как его все называли. Комсомольский вожак, лучший в части снайпер, доброволец Красной Армии. Сообразительностью Николай удивлял бывалых полковых разведчиков.

Разведчик Григорий Илларионович Корецкий, директор средней школы. От любимого дела учителя его оторвала война. Высокий, широкоплечий, с добродушными и чистыми голубыми глазами. В них отражался кроткий нрав этого располагающего к себе человека.

Разведчики Миша Курбанов из Таджикистана и Гриша Ляшкевич из Белоруссии. Курбанов – смуглый, с черными, как смоль, волосами. Ляшкевич, напротив, светлый, с копной льняных волос и длинными, словно белые бабочки, ресницами. На счету каждого уже значилось по три добытых \"языка\". Лучшей характеристики не придумаешь.

Разведчик Федор Николаевич Дьяур, молдаванин. Действительную службу прошел на пограничной заставе. Нелегкая служба на границе научила его осторожности, терпению, находчивости. Прославился он и тем, что был на заставе незаменимым запевалой, гармонистом, весельчаком. Потом работал в педучилище, преподавал немецкий язык – знал его в совершенстве.

Разведчик Иван Васильевич Карлышев, коренной свердловчанин. Человек с суровым взглядом и крутым, как уральская зима, характером, удивительной честности и прямоты.

В разведывательную группу включили Анну, студентку последнего курса института иностранных языков, прекрасно владевшую немецким языком. Приятный голос, красивое лицо, стройная фигурка делали ее похожей на киноактрису. В манерах тоже было что-то артистическое. Все вместе взятое и склонило чашу весов в ее пользу, когда решался вопрос, кого из девчат включить в группу.

Комиссаром разведывательной группы назначили Петра Тимофеевича Белецкого, кадрового политработника. На гимнастерке только что полученный орден Красной Звезды – признание Советским правительством его заслуг перед родиной.

Когда подготовка разведчиков, проходившая под руководством Максимова, подходила к концу, приехал генерал Николай Павлович Дроздов. Это был высокого роста, широкоплечий человек. Волевое лицо, тронутая сединой густая шевелюра внушали к нему доверие, уважение с первого взгляда, но в то же время вызывали робость, исчезавшую, когда знакомились с ним поближе. Его внешность свидетельствовала о том, что человек он бывалый, много знающий, и от других потребует отличного знания дела. Так оно и оказывалось.

Разведчики успокаивали себя тем, что Дроздов прибыл в сопровождении полковника Куликова, а полковник не даст их в обиду.

Генерал пригласил Афанасьева. Выслушал рапорт. Придирчиво оглядел с ног до головы. Он считал, что, подбирая разведчика, надо обращать внимание и на его внешний вид. С учетом характера заданий, которые ему придется выполнять, и, конечно, с учетом той обстановки, в которой придется действовать. А капитану Афанасьеву, о чем генерал пока еще не говорил ему, возможно, придется выступать и в роли немецкого офицера.

Генерал пригласил Афанасьева к столу. На столе стоял черный от копоти чайник. Из носика, словно дым из папиросы, вырывалась струйка пара.

– Чай пить будете?

– С удовольствием, – ответил Афанасьев.

– Тогда наливайте и себе и мне.

Про себя подумал: \"Парень мне нравится: ведет себя естественно, никаких признаков напряжения\".

Отпивая из кружки маленькими глотками чай, генерал попросил:

– Расскажите о составе группы и степени готовности каждого. Сидите, – разрешил он.

Дроздову нравилось, как докладывал капитан. Увидеть главное в человеке, рассказать о нем предельно кратко, выпукло – умение, которое дается не каждому. А вот капитан Афанасьев, подумал генерал, владеет этим умением в совершенстве. Подбирает такие слова, которые позволяют зрительно представить того, о ком говорит.

Дроздов задавал вопросы, уточнял отдельные детали. Его интересовало все, что касалось не просто человека, а человека-разведчика: не только образование, общая культура, семейное положение, но и знание немецкого языка, умение быстро ориентироваться в обстановке, владеть собою и многое другое.

Беседа понравилась Афанасьеву. Понравился ему и генерал: с первого взгляда – строгий, а вникнуть – душевный человек, располагающий к себе собеседника.

– О вас, капитан, – сказал Дроздов, – я знал по документам да со слов, правда, похвальных. Но такова особенность нашей работы: чтобы не ошибиться, надо лично познакомиться с человеком, поговорить с ним. Это, естественно, расширяет и углубляет наше представление о человеке. Не буду скрывать, я доволен нашей встречей. Остался последний вопрос: кого, по вашему мнению, можно будет поставить во главе разведывательной группы?

– Товарищ генерал! Прошу доверить группу мне.

Дроздов вышел из-за стола, медленно прошелся по комнате, не спеша закурил папиросу, посмотрел на капитана.

– Задание, как вы, конечно, понимаете, очень и очень ответственное и, разумеется, очень опасное. Действовать придется в тяжелых условиях. Тяжелых не только потому, что необычных. Ко всему нужно быть готовым. Вы думали об этом?

– С того дня, как мне поручили формирование группы, товарищ генерал.

Дроздов улыбнулся кончиками губ. Спросил Куликова:

– Ваше мнение, Иван Дмитриевич?

– Я думаю, следует удовлетворить просьбу капитана, Николай Павлович. Он хороший чекист. Успел уже дважды отличиться за линией фронта.

– Ну что ж, быть по-вашему, – уже не скрывая улыбки, заключил Дроздов. – С моей стороны возражений нет. – И к Афанасьеву. Строго официально: – Товарищ капитан! Вы назначаетесь командиром разведывательной группы \"Пламя\". Задание и способы двусторонней связи будут определены вместе с вами. А сейчас познакомьте меня с участниками группы.

14

Петренко вызвали в гестапо на второй день. Принял его начальник следственного отдела майор Зауер, один вид которого вселял страх: худое, бесцветное, к тому же еще рябое лицо, злые глаза, длинный, похожий на клюв, нос, широко оттопыренные уши, лохматые волосы. Он прострелил Петренко коротким взглядом, затем уставился на него, уже не отрывая глаз. Визгливым голосом спросил на ломаном русском языке:

– Рассказывай подробно, кто вас к нам прислал?

– Генерал фон Хорн! – радостно ответил Петренко.

– Я спрашиваю очень серьезно, – заметно повысил голос Зауер, – и прошу серьезно отвечать, с каким заданием вас послали к нам чекисты?

Петренко не ожидал такого оборота и растерялся.

– Господин начальник! Слава богу, с чекистами я никогда не имел никаких дел! Я перешел на вашу сторону добровольно. Да. Совершенно добровольно! Я бежал из отряда, чтобы быть вам полезным. Я ваш друг! Да!..

Для убедительности Петренко перекрестился – ткнул себя пальцами в лоб, в живот, а куда потом вести руку – влево или вправо, забыл.

Зауер придавил настольную кнопку. Дверь распахнулась. Вошел высокий, атлетического сложения гестаповец. Рукава рубашки были засучены. Его бицепсы привели Петренко в трепет.

Заметив это, Зауер как мог строго сказал:

– Если не будешь рассказывать, с каким заданием пришел, я поручу допросить тебя Гансу. Он заставит тебя сказать правду.

Ганс плюхнулся на стул, так что тот скрипнул, и громовым басом отрезал:

– Говори правду, иначе!.. – и ударил кулачищем по столу так, что стоявший на столе стакан подпрыгнул, упал на пол, разбился.

– Господа! – выкрикнул Петренко. – Я докажу вам, что ненавижу коммунистов! Они ваши и мои враги! Они уничтожили моего отца! Разорили наше добро! Я долгие годы дожидался вас, а вы не верите мне! Как же так?..

Петренко прослезился, но, видя, что на гестаповцев это не произвело впечатления, бросился на колени, стал целовать сапоги Зауера, Ганса. Просил. Умолял. Доказывал…

– Мой отец имел в Киеве большой промтоварный магазин, он был хозяином нескольких домов, которые сдавал в аренду. Он имел в деревне мельницу. Отняли все, ничего не оставили большевики, семью в Сибирь загнали. Я бежал оттуда. Дальние родственники пожалели, привезли фальшивые документы. Петренко не моя фамилия. Я Губенко. Губенко я. Спросите в Киеве любого старого человека. Они знают, они подтвердят…

Петренко умоляюще смотрел на Зауера:

– Документы помогли мне. Я закончил военное училище, но всегда ненавидел все советское. Ненавидел!

Слезы застилали его глаза.

Зауер смягчился.

– Встань, – приказал он.

Петренко встал, отряхнул с колен пыль, провел руками по лицу, желая смахнуть слезы. На лице остались грязные полосы.

Не спуская глаз с Петренко, Зауер строго предупредил:

– Мы будем проверять на работе. Будете работать хорошо – наградим, плохо – накажем! Больно накажем.

Зауер задымил сигарой, прошелся по кабинету, помолчал, потом обратился к Гансу:

– Проследи, чтобы его хорошо накормили. Поест – посадить в отдельную камеру. Бумагу дайте, пусть подробно… как можно подробнее напишет все, что ему известно об отряде… об отряде этого майора.

Повернулся к Петренко, предупредил:

– Не вздумай обманывать! При малейшем подозрении – на виселицу!

– Господин начальник, извольте не сомневаться! Работкой моей будете предовольны! Очень даже!

– У вас говорят: \"Поживем – увидим\", – ответил Зауер и к Гансу: – Уведи!

Оставшись один, Зауер снял трубку, позвонил начальнику гестапо Отто Кранцу.

– Господин оберштурмбанфюрер, с вашего разрешения организовал небольшую проверку, как его… Петренко. Похоже, что будет служить…

– Я вижу, вам понравился этот трус больше, чем мне.

– Мы уже получили от него некоторые ценные сведения. Кое-что генерал фон Хорн уже реализует. Я думаю, ему можно доверять. Именно потому, что он трус и негодяй.

– Именно поэтому спешить не будем. Пусть поработает следователем городской полиции. Пусть омочит руки в русской крови. Тогда деваться ему будет некуда, тогда и посмотрим.

Петренко сытно пообедал. Ему даже дали полстакана шнапса. Довольный собою, уселся писать донос. Писал подробно, до мелочей. Привел список командиров отряда, биографические данные некоторых, кого знал, описал внешность и характерные приметы. Указал принадлежность к партии и комсомолу.

О Млынском написал: \"Волевой, опытный командир, коммунист-чекист, непримиримый враг фюрера\". Подумав, дописал: \"Этот подлежит немедленному уничтожению\". Прочитал, улыбнулся. Очень кстати показалась ему приписка. А когда вспомнил, где живет семья Млынского, – как-то рассказывал ему Дмитерко, да прикинул, что сейчас эта территория оккупирована немцами, подбежал к двери и принялся стучать и кричать:

– Позовите поскорее начальника! Мне нужно сделать сообщение! Чрезвычайной важности!..

Надзиратель ушел. Петренко нетерпеливо ходил по камере. Улыбаясь. Потирая руки.

Семья Млынского, рассуждал он, могла не успеть эвакуироваться на восток. Женщине с маленьким ребенком и старухой матерью не так-то просто выехать. Схватят их гестаповцы – он, Петренко, на коне. Разве это не будет лучшим доказательством его искренней преданности фюреру?..

Дверь заскрипела, открылась. В камеру вошел Ганс.

– Ну? – спросил он брезгливо.

Петренко, захлебываясь от радости, рассказал о семье Млынского, сунул в руку Гансу написанный им подробный донос.

– Молодец! – одобрил Ганс. Наградил сигаретой, собственноручно вынув ее из полной пачки. – Кури. Заслужил.

На другой день утром Петренко привели к Зауеру. Гестаповец похвалил за подробное донесение об отряде Млынского, о семье майора. Задал ряд уточняющих вопросов. Поздравил с назначением следователем городской полиции.

– Вам оказано очень большое доверие, – сказал Зауер. – Нужно его оправдать.

– Да какие могут быть сомнения, господин…

Не обращая внимания на подобострастный лепет, Зауер вызвал Ганса.

– Ознакомьте господина следователя с его обязанностями, свяжите с начальником городской полиции.

Зауер дождался, когда Ганс и Петренко уйдут, позвонил начальнику оперативного отдела гестапо Курту Шмидту.

– Каковы результаты розыска семьи Млынского?

– Считайте, что нам крупно повезло: только что мне сообщили, их доставят сюда к вечеру.

– Вот так удача!

Зауер тут же позвонил Отто Кранцу. Как не сообщить шефу приятную новость первым? Выслушав, Кранц распорядился:

– Сведения об отряде Млынского, сообщенные Петренко, немедленно передать в штаб армии для нанесения бомбового удара. Жену Млынского использовать как приманку для поимки ее мужа. Поручаю лично вам разработать план операции. Учтите, такой прекрасной возможности покончить с Млынским и его отрядом у нас еще не было. Просчета при таких шансах нам никто не простит.

– Сделаем все возможное, господин оберштурмбанфюрер! Женская слабость всегда была нашей союзницей. Считайте, господин оберштурмбанфюрер, что птичка под именем Млынский у нас в клетке.

– Я всегда считал вас хорошим контрразведчиком, Зауер!

Лестные слова шефа, возможность отличиться подняли настроение Зауера. Он решил, что по такому поводу можно и кутнуть. Захватил Ганса и укатил в гестаповском \"мерседесе\" в офицерское кабаре. Оно размещалось в гостинице, которая до оккупации города называлась \"Лондонская\". Сейчас ее охранял усиленный наряд солдат из отряда СС. Зауер любил это кабаре. Правда, много шума, но зато безопасно.

У входа их встретил метрдотель, облысевший немец. Усадил за свободный столик, поручил официантке обслужить вне очереди: гости особые, из гестапо.

Зауер и Ганс важно сидели за столом. Здесь им нравилось все: и зал в венецианском стиле, залитый ярким светом, и джаз, то ревущий, то стонущий, и особенно официантки-немки в глубоко декольтированных и коротких, плотно подогнанных по фигуре платьицах бирюзового цвета. Все здесь располагало к мечтательности.

Захмелевшие офицеры поглаживали тучные бедра официанток. Немки покорно давали себя трогать.

Белокурые певички, привезенные из фатерлянда для поднятия морального духа немецких офицеров, в прозрачных платьях исполняли шлягеры. Закончив фривольную песенку, спускались со сцены в зал, охотно присаживались офицерам на колени, пили коньяк.

Ганс в один присест одолел жареного поросенка. И все-таки захмелел. Вскочил на стул, поднял дрожавшей рукой рюмку с коньяком, заорал:

– За победу, господа! За здоровье великого фюрера!

В ответ раздались жидкие аплодисменты, пьяные возгласы.

Сидевшие за соседним столиком летчики переглянулись. Один из них, с Железным крестом, презрительно взглянул на Ганса.

– Тоже мне вояка!

Его друзья рассмеялись.

Зауер едва удержал Ганса, рванувшегося к ним с поднятыми кулаками.

– Ведите себя прилично, или я буду вынужден доложить о вашем поведении господину Кранцу.

– Хоть самому дьяволу!

– Ты – пьяная свинья!

Зауер швырнул на стол деньги и заторопился к выходу. Вслед неслась брань Ганса, кинувшегося к летчикам. Оглушающе заиграл джаз.

Зауер назвал шоферу адрес фрау Эммы, предвкушая, как приятно он проведет час-другой со своей молоденькой секретаршей.

Окно квартиры Эммы, выходившее на улицу, закрывала плотная штора. Зауер вбежал на крыльцо, постучал в дверь. Эмма не выходила. Постучал сильнее. Ни звука. Тогда Зауер что есть силы застучал в окно. И только тогда услышал легкие шаги.

– Эмма, это ты, крошка?

– Разве может быть здесь другая? – недоброжелательно ответила Эмма, не открывая двери.

– Так что же ты медлишь?

– Не могу, милый. У меня Отто Кранц. Зауер опешил. Вот так новость! Его любовница принимает шефа! Да еще бравирует этим.

– Потаскушка! – процедил Зауер и, совсем расстроенный, не сошел – слетел с крыльца. Сел в машину, закурил сигарету. Подумал и сердито приказал шоферу: – В гестапо!

Город был затемнен, фары зажигать было запрещено, и шофер вел машину со всей осторожностью. Только подкатили к гестапо, истошно завыли сирены, по черному небу заметались мощные лучи прожекторов. Забахали зенитки, но их тут же заглушили сильные взрывы. Бомбы ложились точно – на склады боеприпасов и горючего. Взметнулись огромные языки пламени.

Неподалеку от гестапо находилась крупная автобаза. Бомба угодила в самую гущу машин.

Зауер стремглав вбежал в бомбоубежище, оборудованное из массивных железобетонных плит на большой глубине под зданием гестапо. Увидев его, гестаповцы удивленно воскликнули:

– Живы?!.

– Не собираюсь отправляться на тот свет!

– Но офицерское кабаре взлетело на воздух! – пояснил один из гестаповцев. – Вы же там были с Гансом. Считайте, что вернулись с того света!

– До него стало что-то очень близко, – побледнел Зауер.



***



Начальник городской полиции Раздоркин восседал в кресле за письменным столом и внимательно читал какую-то бумагу. По сдобренному медовой улыбкой лицу можно было подумать, что он очень рад, в восторге. Еще бы! Направление из гестапо! Не каждому удастся получить, а вот Петренко, что слишком вольно сидит перед ним, получил. С такой рекомендацией! Тут и вопроса нет – зачислить или не зачислить. Только вот… Раздоркин не выдержал, лицо его затуманилось, глубокие складки вспахали низкий покатый лоб.