Близко связанным с представлением о \"смешении\" является
представление о \"рассеянии\". Если части Света или первой
Жизни были разделены и смешаны с тьмой, тогда изначальное
единство было расколото и перешло во множественность:
осколки -- это искры, рассеянные на всем протяжении
творения. \"Кто взял песнь хвалы, разбил ее на части и
разбросал повсюду?\" (J 13).
Истинное сотворение Евы и система размножения, начатая с
ним, содействовали дальнейшему неограниченному рассеянию
частиц света, которые поглощались силами тьмы, и отсюда
возникло стремление сохранить их более надежно. Поэтому
спасение включает процесс собирания, припоминания того, что
было рассеяно; и спасение стремится к воссозданию
первоначального единства.
\"Я есмь ты, ты есмь я, где ты, там и я, во всех вещах рассеян.
И где бы ты ни был, ты собираешь меня; а собирая меня, собираешь себя\".
Это \"собирание себя\" определяется как процесс pari passu
(равный) обретению \"знания\", и его завершение является
условием для окончательного освобождения из мира:
\"Он, достигший этого гносиса и собравший себя из
космоса... больше не задерживается здесь и поднимается к
архонтам; и, возвестив об этом истинном подвиге, восходящая
душа отвечает небесным привратникам с вызовом: Я пришла
познать себя и собрала себя отовсюду...\"
Из этих цитат легко увидеть, что понятие единения и
объединения, подобно множественности, разнообразию и
рассеянию, имеет как духовный, так и метафизический
аспекты, т.е. применяется как к личности, так и ко
всеобщему бытию.
Отмечается, что в высших или философских формах гносиса
эти две стороны, вначале дополнявшие друг друга, пришли к
более полному совпадению; более полное осознавания
внутренней духовной стороны очистило метафизическую от
более грубых мифологических значений, которые были
изначально ей присущи. Для валентиниан, чей одухотворенный
символизм поставил важную веху на пути к демифологизации,
\"единение\" -- очень точное определение того, что
\"знание Отца\" достижимо для \"каждого\":
\"Это происходит посредством Единения, где каждый снова
примет себя обратно. Посредством знания он очистит себя от
многообразия взглядов на Единство, поглощением (пожиранием)
Материи в самом себе подобно пламени, Тьмы -- Светом и
Смерти -- Жизнью\".
(GT 25:10-19)
Следует отметить, что в валентинианской системе подобное
достижение приписывается гносису на основе всеобщего бытия,
где \"возрождение Единства\" и \"поглощение Материи\" означает
не меньше, чем действительный распад нижнего мира, т.е.
сознающей природы как таковой -- не благодаря
воздействию внешней силы, но единственно из-за внутреннего
состояния ума: \"знания\" на запредельном уровне. Мы увидим
позже (Гл. 8), что умозрительный принцип валентинианства
обосновал объективную онтологическую эффективность этого
действия, на первый взгляд кажущегося очень частным и
субъективным; и как их вероучение объясняет выравнивание
личностного единения с переобъединением вселенной и Бога.
И всеобщий (метафизический), и индивидуальный
(мистический) аспекты идеи единства и его противоположности
становятся постоянной темой ряда рассуждений, уходящих все
дальше от мифологии.
Ориген, чья близость гностической мысли в его системе (в
свое время преданной анафеме Церковью) очевидна,
рассматривал все движение действительности в категориях
утраты и восстановления метафизического Единства. Но Плотин
в своих рассуждениях обрисовал завершенные мистические
заключения, выведенные им из метафизики \"Единого против Многого\".
Рассеяние и собирание -- это онтологические
категории действительности вообще, они существуют
одновременно по образу действия каждого потенциального
опыта души, и объединение в этих пределах есть союз с
Единым. Поэтому оправдано появление неоплатонической
структуры внутреннего подъема от Многого к Единому,
этического на первых ступенях лестницы, затем становящегося
теоретическим, а на кульминационной стадии -- мистическим.
\"Стремление восходить к себе, собирая в форме тела все
свои члены, которые распались и рассеялись по многому из
единства, которое когда-то изобиловало в величии своей
власти. Собери вместе и объедини врожденные идеи и
попытайся соединить тех, что смешались, и вытянуть на свет
тех, что были темны\".
(Порфирий, Ad Marcell. X)
Возможно, что через труды Порфирия эта неоплатоническая
концепция объединения как принцип личной жизни пришла к
Августину, в чьей энергичной субъективной манере акценты,
наконец, полностью сместились от метафизического аспекта к
нравственному.
\"С тех пор через зло безбожия мы отделились от единой
истины, и отступились, и покинули ее, и высочайший Бог
рассеял нас на множество, расщепил нас на множество и
расколол на множество: очевидно, что... множество должно
будет воссоединиться в ропоте для прихода Единого
(Христа)... и что мы, освобожденные от бремени многого,
придем к Единому... и, оправданные справедливостью Единого,
сделаемся Единым\".
(Trin. IV. 11)
\"Благодаря воздержанию собрались мы во Едино, из
которого ранее распались на многое\".
(Confess. X. 14; cf. Ord. I. 3)
\"Рассеяние\", наконец, достигло того, что мы сегодня
называем экзистенциальным смыслом: мир побуждает и
соблазняет души на \"рассеянность\" во многом, действуя через
посредство ощущений тела; то есть она оборачивается
психологическим и этическим концептом в пределах схемы
индивидуального спасения.
(g) \"ПАДЕНИЕ\", \"УТРАТА ПАМЯТИ\", \"ПЛЕНЕНИЕ\"
Для процесса, посредством которого жизнь пришла в свое
нынешнее состояние, существует множество выражений;
большинство их описывают данный процесс как пассивный,
некоторые придают ему более активную окраску. Говорится,
например, о \"племени душ, которое было перенесено сюда из
дома Жизни\" (G 24), о \"сокровище Жизни, которое было
принесено оттуда\" (G 96) или \"которое было брошено здесь\".
Более впечатляющим является образ падения: душа или дух,
частица изначальной Жизни или Света, низвергается в мир или
во плоть. Это один из основных символов гностицизма:
предкосмическое падение части божественного начала лежит
в основе происхождения мира и человеческого существования в
большинстве гностических систем. \"Свет пал во Тьму\"
означает раннюю фазу той же самой божественной драмы, где
\"Свет светил во Тьме\" может быть сказано для того, чтобы
обозначить более позднюю стадию. Что было причиной этого
падения и какие стадии оно проходило -- все это служило
предметом великого множества далеко идущих рассуждений. Не
считая манихейства и связанных с ним иранских типов
гностицизма, где весь процесс был начат силами тьмы, в
нисходящем движении божественного присутствовал элемент
свободного выбора: провина Души, как мифической сущности,
которая \"склонилась\" к нижним сферам, влекомая различными
побуждениями вроде любопытства, тщеславия и чувственности,
стала гностическим эквивалентом первородного греха.
Падение -- предкосмический грех, и одним из его
последствий стал мир как таковой, смена местопребывания и
судьба индивидуальной души в этом мире.
\"Однажды Душа обратилась к материи и страстно увлеклась
ею; в ней возникло желание испытывать телесные удовольствия
и она не захотела от него избавиться. Поэтому был рожден
мир. С этого момента Душа забыла о себе. Она забыла свое
изначальное происхождение, свой истинный центр, свое вечное бытие\".
Однажды отделенное от божественной сферы и поглощенное
чужой для него обстановкой, движение Души продолжалось в
нисходящем направлении, и оно начиналось и описывалось как
\"спуск\": \"Как долго я спускался во все эти миры?\" (J 196).
Нередко, однако, к этому описанию падения добавлялся
элемент насилия в форме метафоры пленения, которую мы
рассмотрим подробнее, когда будем исследовать манихейскую
систему. Здесь будут приведены некоторые мандейские
образцы. \"Кто взял меня в плен из моего места и моего
жилища, из семьи моих родителей, которые вскормили меня?\"
(G 323). \"Почему ты взял меня из моего жилища в плен и
бросил в это омерзительное тело?\" (G 388). Термин \"бросить\"
или \"кинуть\", употреблявшийся в последней цитате, требует
некоторого комментария. Его использование, как мы видели
прежде, не ограничено только метафорой плена: это образ
очень широкого применения -- жизнь была брошена
(выкинута) в мир и в тело. Мы встретили выражение,
связанное с символизмом \"смешения\", где оно используется
для обозначения как истоков космоса, так и человека:
\"Птахил бросил форму, которую Вторая [Жизнь] приняла в мире
тьмы. Он сделал творения и создал племена за пределами
Жизни\" (G 242).
Этот эпизод относится к космогонической деятельности
Демиурга: в антропогонии образ повторяется, и там он
приобретает свое основное значение. \"Птахил взял спрятанную
Мана, которая была дана ему в доме Жизни, принес ее сюда и
бросил в Адама и Еву\" (там же). Это постоянно повторяющееся
выражение для одушевления человека его незаконным
создателем. И это событие не планировалось в системе Жизни,
но насилие совершило его, а божественная воля очевидна из
раскаяния, которое Демиург чувствовал после всего. \"Кто
выставил меня в смешном виде, так что я был дураком и
бросил душу в тело?\"(G 393).
Даже формула валентиниан, цитировавшаяся прежде, хотя
Валентин и принадлежал к особому ответвлению гностицизма,
склоняется к категориям скорее внутренней мотивации, чем
внешней силы, чтобы истолковать предысторию Души, и мы
встречаем выражение \"куда мы заброшены\". Неприятная нота,
которую этот конкретный термин вносит в серию отвлеченных и
нейтральных глаголов, предваряющих его в формуле (\"быть\",
\"стать\"), определенно подразумевалась.
Воздействие данного образа имеет само по себе
символическую ценность в гностической оценке человеческого
существования. Было бы интересно сравнить его использование
в гностицизме с использованием в современном философском
анализе существования, например, Мартином Хайдеггером. Все,
что мы хотим здесь сказать, это то, что в обоих случаях
\"были брошены\" -- не просто описание прошлого, но
атрибут, определяющий данную экзистенциальную ситуацию как
обусловленную этим прошлым.
В гностическом опыте настоящая ситуация жизни --
этот драматический образ ее генезиса -- проецируется в
прошлое, и оно является частью мифологического выражения
этого существования. \"Кто бросил меня в горе миров, кто
перенес меня во зло тьмы?\" (G 457) -- спрашивает Жизнь
и заклинает: \"Спаси нас из тьмы этого мира, в который нас
забросили\" (G 254). На этот вопрос отвечает Великая Жизнь
\"Твой исход произошел не по воле Великой Жизни\" (G 329);
\"Дом, в котором ты обитаешь, построен не Жизнью\" (G 379);
\"Этот мир создавался не по воле Жизни\" (G 247).
Позже мы поймем значение этих отрицательных ответов с
точки зрения позитивной мифологии. Гностический миф
занимается переводом чувственной действительности,
проявившейся в гностическом взгляде на существование и
прямо выраженной в этих вопросах и отрицательных ответах на
них, на язык объясняющей системы, которая отделяет данное
положение от его истоков и в то же время обещает выйти за
их пределы.
Итак, Жизнь, \"брошенная\" в мир, отражает условия своего
существования и свое настроение в группе метафор, которые
мы сейчас будем рассматривать. Большая их часть в
гностических источниках относится не к \"человеку\" в обычном
смысле, а к символически-мифологическому существу,
божественному образу, обитающему в мире в особенной и
трагической роли, как жертва и спаситель одновременно. Так
как, однако, этот образ согласно значению системы является
прототипом человека, чей удел -- страдать в полную силу
(часто его называют Мужчиной, хотя образ может быть
женским), при рассмотрении этого Изначального Человека у
нас есть основания считать его страдания проекциями опыта
тех, кто заставил его так говорить, даже если подобные
утверждения относятся к прекосмическим событиям.
В следующем обзоре мы будем соответственно не различать,
но думать о человеческом существовании в мире, вне
зависимости от того, к какой фазе или действующему лицу
мифической драмы можно отнести данное утверждение.
(h) ПОКИНУТОСТЬ, СТРАХ, ТОСКА ПО ДОМУ
Все эмоциональные подтексты, которые обнаружил наш
первоначальный анализ круга понятий \"чуждое-иное\", находят
отчетливое выражение в гностическом мифе и поэзии. Это
мандейские повести и гимны, фантазии Валентина о
приключениях заблудившейся Софии, долгие горестные жалобы
\"Pistis Sophia\", где в большом количестве встречаются
выражения испуганного и ностальгического состояния душевной
заброшенности в мире. Мы выбрали несколько примеров.
\"Манда д\'Хайе говорил Еносу: Не бойся, и не ужасайся, и
не говори, что Они оставили меня одного в этом мире зла. Но
вскоре я приду к тебе... [Енос, оставленный один в мире,
соединяет сотворенный мир, особенно планеты и их
разнообразные дары и влияния: он преодолел страх и отчаяние
одиночества.] Зло однажды сговорилось против меня... Они
сказали друг другу: В нашем мире невозможно услышать зов
жизни, он [мир] будет нашим... День за днем я пытался уйти
от них, так я остался один в этом мире. Я поднял свои глаза
к Манда д\'Хайе, который сказал мне: Скоро я приду к тебе...
Каждый день я поднимал свои глаза на путь, по которому шли
мои братья, на тропу, по которой придет Манда д\'Хайе...
Манда д\'Хайе пришел, позвал меня и сказал мне: Малютка
Енос, почему ты боишься, почему ты дрожишь?.. Поскольку
ужас преобладает в твоем мире, я пришел просветить тебя. Не
бойся злых сил этого мира\".
(G 261 ff.)
Предвкушая освобождение, покинутая душа говорит:
\"О, как я возрадуюсь потом, кто теперь огорчается и боится в жилище зла!
О, как возрадуется мое сердце после тех деяний, что я совершила в этом мире!
Сколько я буду еще блуждать, и как долго еще я буду опускаться во все эти миры?\"
(J 196)
Заброшенность Жизни в пределах обитания в этом мире
выражена очень трогательно:
\"Я -- одинокая виноградная лоза, что осталась в мире.
Нет у меня высшего покровителя, нет хранителя, нет кроткого помощника,
который бы пришел и научил меня всему\".
(G 346)
Чувство заброшенности в чужой земле другого мира
возвращается снова и снова:
\"Семеро угнетают меня и Двенадцать стали моими преследователями.
Первый [Свет] забыл меня, а Второй не спросил обо мне\".
(J 62)
Вопрос формы, который так заметно преобладает в
мандейской литературе, отражает своеобразную живость поиска
и беспомощность Жизни, потерянной в чужом мире. Некоторые
моменты из следующих выдержек уже цитировались прежде:
\"Я размышляю, откуда это происходит.
Кто взял меня в плен из моего места и моего жилища,
из семьи моих родителей, которые вскормили меня?
Кто принес меня к виновным, сынам суетного пристанища?
Кто принес меня к бунтовщикам, которые воюют день за днем?\"
(G 328)
\"Я есмь Мана великой Жизни. Я есмь Мана могущественной Жизни.
Кто заставил меня жить в Тибиле, кто бросил меня в телесный обрубок?..
Мои глаза, открытые прежде жилищу света, теперь принадлежат обрубку.
Мое сердце, стремящееся к Жизни, пришло сюда и стало частью обрубка.
Это тропа обрубка, Семеро не позволяют мне идти моим путем.
Как я должен повиноваться, как должен я успокоить свой ум!
Как я должен слушать семь и двенадцать мистерий, как должен я стонать!
Как должно мое кроткое Слово Отца обитать среди созданий тьмы!\"
(G. 454 f.)
Этих примеров из мандейской литературы достаточно. Мы
отмечаем стиль плача, характерный для восточных источников.
Мы уже цитировали прежде \"Псалом Души\" наассенов. Из
всех греческих источников он наиболее драматично описывает
состояние Души в лабиринте враждебного мира. Текст
безнадежно испорчен, и любое толкование может быть только
пробным: общее содержание, однако, довольно ясно. Душа,
третье начало, как-то размещенное между первыми двумя
-- Духом и Хаосом, была поглощена последним. В
недостойной форме, которой она облечена, она борется и
усиленно трудится. Добыча Смерти, она то обладает царской
властью и видит свет, то погружается в несчастье и рыданья.
Отгоревав, она возрадовалась, стеная, что она осуждена,
осуждена умереть, постоянно возрождаясь. Так она блуждает в
лабиринте зла и не находит дороги оттуда. И это из-за того,
что Христос попросил Отца отправить его далее с печатями,
что облегчило ему проход через Эоны и раскрытие их Таинств
(Hippol. V. 10. 2).
Наконец мы цитируем некоторые плачи из \"Pistis Sophia\",
гл. 32:
\"Свет Света, в котором я должна иметь веру с самого
начала, выслушай теперь мое покаяние. Избавь меня, о Свет,
от злых мыслей, которые вошли в меня... Я пошла и нашла
себя во тьме, которая была в хаосе, и я была бессильна уйти
оттуда и вернуться на свое место, я страдала от всех
эманаций Автадов... И я взывала о помощи, но мой голос не
доносился из тьмы, и я смотрела вверх, так чтобы Свет, в
который я верила, мог прийти мне на помощь... И я была в
этом месте, оплакивая и разыскивая Свет, который я видела в
вышине. И страж у врат Эонов искал меня, и все те, кто
остался в пределах Таинства, смеялись надо мной... Теперь,
о Свет Света, я страдаю во тьме хаоса... Избавь меня от
этой тьмы, чтоб я не погрузилась в нее... Моя сила смотрела
вверх из середины хаоса и центра тьмы, я ждала своего
супруга, и он мог прийти бороться за меня, но он не пришел\".
(i) ОЦЕПЕНЕНИЕ, СОН, ОПЬЯНЕНИЕ
Можно сказать, что эмоциональные категории последнего
раздела отражают общий человеческий опыт, который может
появиться и найти выражение повсюду, хотя редко в таких
выразительных формах. Другая серия метафор, относящаяся к
условиям человеческой жизни в мире, уникально гностическая
и повторяется с большой регулярностью на протяжении целого
ряда гностических выражений, вне зависимости от
лингвистических границ. В то время как земное
существование, с одной стороны, как мы только что увидели,
характеризуется чувством заброшенности, страха, ностальгии,
оно, с другой стороны, описывается как \"оцепенение\", \"сон\",
\"опьянение\" и \"беспамятство\": то есть говорится, что оно
предполагает (если мы исключим опьянение) характеристики,
которые первоначально описывали состояние смерти в
преисподней. Действительно, мы находим, что в гностической
мысли мир занимает место традиционной преисподней и уже сам
по себе является царством смерти, то есть тех, кто должен
подниматься к жизни снова. В некотором отношении эта серия
метафор противоречит предыдущей: бессознательность
исключает страх. Смысл этой серии метафор -- не
подробное изложение мифов: это только пробуждение от
состояния бессознательности (\"неведения\"), осуществляемое
извне, что открывает человеку суть его положения, доселе от
него скрытую, и объясняет поток смерти и отчаяния; еще в
некотором роде все это должно работать уже в предшествующем
состоянии неведения, где жизнь выказывает тенденцию твердо
за него держаться и сопротивляться пробуждению.
Откуда берется это состояние бессознательности и в каких
конкретных терминах оно описывается? \"Бросок\" как таковой
мог бы считаться причиной оцепенения падшей души; однако в
нем активно участвует сама чужая обстановка, мир как
демоническая сущность. В манихейской космогонии, как
рассказывает Феодор бар Конаи, мы читаем:
\"Когда Сыны Тьмы поглотили их, пять Светлых Богов [сынов
Изначального Человека и вещество всех душ, позднее
рассеянных в мире] лишились понимания, и благодаря яду
Сынов Тьмы стали подобны человеку, которого укусила бешеная
собака или змея\".
Таким образом, неосознанность является самым настоящим