Она кричит уже почти в истерике:

— Ты до сих пор не понял, что он голубой?

— Рихард?

Мозаика воспоминаний складывается в картину. Прозрение! И эта его мягкая улыбка, внимательный жест, которым он дает прикурить…

— Ты думаешь, зачем тебя Гонза притащил? Знал, что ты Рихарду понравишься.

Он все еще не понимал.

— Господи боже. — Ева закатила глаза к потолку. — Да он просто заработал на тебе пару доз.

Она выждала несколько секунд, пока наконец до него дошло.

— А когда тебя менты повязали, это Рихард послал меня разведать, что с тобой. И кайф тоже он дал.

— Постой, постой, — опешил Михал. — Так ты не сама пришла? А потому, что он тебя послал…

— Да нет. Но без кайфа от Рихарда мне не жить. Я боялась. Если б он не давал, что мне нужно, я бы и тебя потеряла…

Все равно непонятно. Михал встряхнул Еву:

— Что?

Только теперь она немного испугалась.

— Конечно, я пришла ради тебя. Но послал меня Рихард. Просто он это расценивал и как услугу для себя…

Михал все не мог взять в толк, что именно она имела в виду.

— Он тебя уже столько раз приглашал к себе. Неужели не доходит? — не выдержав, набросилась на Михала Ева.

— Ты с ума сошла? — Он снова сжал ее. — Ничего не хочу больше слышать. Ничего не желаю знать. Плевать на него! Вот он шанс выпутаться. Теперь будем все время вместе. Мы выдержим. Правда?

Она молчала. Только дорожки слез на щеках.

— Как ты собираешься выдержать? — наконец всхлипнула она.

— Мы просто должны, и все! — Михал сжимал ее плечи, словно хотел раздавить.

— Мне скоро на работу. А без кайфа? Как я пойду!

Всю жизнь держать тебя вот так за плечи! Курам на смех. Сколько можно выдержать без кайфа? Волна безнадежности.



И этого я так долго ждал? Месяц быть вместе. Восемнадцатилетние влюбленные в разгар лета. А что получилось?

У Евы трясутся руки. Она лежит на боку, судорога вот-вот скрутит ее в клубок.

— Ты должна выдержать! Первый день самый страшный! — убеждает Михал. В голове сплошной мрак.

Я тоже мог кончить как она?

В уборную и снова вернуться с тазом: ее рвет. В ванную за полотенцем. Закрыть ей рот, как только начнет кричать.

— Пусти, слышишь? Пусти, зверь!

Изо всей силы Ева кусает Михала за палец.

— Ты должна, понимаешь, должна! Завтра будет легче.

Михал нервно набирает номер ее канцелярии. Старается говорить убедительно. Врет, что у Евы температура.

— Уже с пятницы, — фантазирует он. — Хорошо б и сегодня пропотеть. Придет, как только поправится. Я брат. Да. До свидания.

— Надо одолеть первые два дня, Ева, они хуже всего. А завтра отпразднуем. Сходишь утром в свою контору, потом я зайду за тобой, махнем в пиццерию, закатим роскошный обед.

От семисот крон еще осталось полторы сотни.

Неужели я в самом деле верил, что все будет так просто?

Ева молчит, только улыбается.

Всю ночь она не смыкает глаз.

— Свари мне самый крепкий кофе, — будит она Михала в семь. — Тройной.

— Думаешь, потянешь?

— Что? — Ее передергивает.

— Пойти в свою контору?

— Нужно ведь.

Люблю тебя. И буду защищать до самой смерти!

Страшным напряжением воли Михал вылезает из постели.

Каникулы. Слава тебе господи.

Он провожает Еву до самой работы. Словно поводырь слепого. Оба шатаются под лучами солнца, раскалившего улицы уже с самого утра. После обеда вся Прага кинется в бассейны или на пляжи. Одни мы с пустыми глазами будем слоняться по городу. Может, переживем еще день.

В три Михал ждет Еву у выхода. Солнце немилосердно раскалило дома и мостовую. Пышущие жаром камни, потные люди в каньонах улиц. Из здания в городское пекло высыпает толпа женщин. Идут, опустив головы. Евы среди них нет.

Только бы ей не стало плохо где-нибудь на этаже, все ведь давно ушли, каждой хочется урвать немножко от летнего дня.

Половина четвертого. Михал наконец решается войти.

— Ты куда, парень? — Толстый вахтер подозрительно уставился из своей будки.

— Здравствуйте. Я ищу Еву Попелкову.

— Попелкова? — Вахтер перебирает карточки ухода-прихода. — Не глазей через плечо. Это тайна… — рычит он на Михала.

Будто мне и в самом деле интересно, кто когда ушел из «Хемопетрола».

— Ну вот. Она пошла к врачу.

— Когда?

— В десять. И не вернулась.

— К какому врачу?

— А я откуда знаю, парень?

Сердце бухает где-то в горле.

Что с ней? Вдруг решилась идти в наркологический диспансер? Ну да, так я и поверил. Может, в неотложку? А если мы разминулись и Ева ждет у дверей квартиры?

Михал несется к автобусной остановке.

Господи боже, бег. Как легко раньше бегалось!

Коридор пуст. Воздух как в теплице. В квартире духота: в окна немилосердно жарит солнце. Михал лихорадочно роется в телефонном справочнике. Названивает в одну больницу за другой. Ева исчезла.

Что теперь? Остается только ждать.

Наконец звонок.

— Ева!

Обнять ее и спрятать в надежное место.

Она улыбается.

— Ты откуда?

— С работы. Пришлось задержаться. Надо отработать два прогула.

Михал теряет дар речи.

Она отправляется в ванную, напускает воду, добавляет пены.

— Говори, где ты была?

Ева удивленно оборачивается.

И тут он увидел! Зрачки как маковые зернышки! Медленно, очень медленно до Михала начинает доходить.

— Но ведь это…

Он слишком хорошо знает, от чего бывают зрачки-точечки. Михал хватает ее за руку, рвет рукав блузки.

— Садист! — орет Ева, пытаясь вырваться.

Он снова судорожно сжимает ее руку. В локтевой ямочке малюсенькая, совсем незаметная, зато свежая ранка от укола.

— Кто тебе дал? — ревет он.

Ева молча качает головой.

— Кто? Говори!

Бежать некуда.

— Ну, расскажи, чем ты за это заплатила?

И ты еще спрашиваешь, проносится в голове. Напускает ванну, чтобы все с себя смыть! Моя любовь!

— Потаскуха!

Ненавижу тебя!

Пытаясь уклониться от пощечины, Ева спотыкается о ванну. И падает в нее. Чугун звенит от удара затылком. Похоже, она даже не чувствует боли. Напичканная черт знает чем почти до потери сознания.

Ночью она во всем призналась. Один лаборант из гинекологии дает ампулу морфия, если с ним переспишь.

— Мерзкий слизняк. Сопит и потеет, как свинья. А воняет! Мышь скользкая, — всхлипывает Ева.

На плечах у нее обязательно останутся синяки от стиснутых пальцев Михала.

— Обещай, что никогда больше туда не сунешься! Ты же любишь меня! Я убью тебя, если пойдешь еще раз!

— Что мне делать, Михал? — всхлипывает Ева на его плече.

— Пойдем к врачу. Он должен тебе помочь.

Она тут же отодвигается. Кричит:

— Добровольно засесть на полгода в психушку? Ты спятил?

— Тогда пробуй сама. Но туда ты больше не пойдешь!

Вот так мне приказывал отец, осеняет Михала. И чувствовал, наверное, такое же бессилие. Полная безнадега — никакого отпора и никакой уверенности.

— Как же мне выдержать на работе? — шепчет Ева.



Все было лишь вопросом времени. Рихард точно вычислил, насколько мы втянулись. И когда надо перестать снабжать нас кайфом.

Вечный страх — выдержит ли Ева целый день на работе, а потом еще весь вечер. Ужасная ночь с кошмарами до самого утра и снова дневная круговерть.

Я умираю от ревности. В мозгу засела одна и та же картина — толстое, потное тело дергается на худенькой фигурке Евы. И с каждым днем вероятность того, что это повторится, все правдоподобнее. Никого и никогда я не видел на таком дне, как Еву. А что, если я могу этому помешать?

На пятый день Михал позвонил в дверь Рихарда. Ради нее или ради себя? Помочь Еве или самому хотя бы на минуту сбросить напряжение?

Врезать бы разок по этой ухмыляющейся харе. Михал прячет руки в карманы. От греха подальше.

— Для тебя найдется что-то совершенно сногсшибательное, — улыбается Рихард. — Такая комбинация никому и не снилась.

Интересно, подождет он, пока кайф начнет действовать? Конечно. Он всегда был очень предупредительным. На диване грубая ткань пледа с огромными цветами. Они словно сплетаются друг с другом.

Ткань царапает кожу. Все тело разом как в огне.

Господи боже!

Ева! Господи боже!



Нет, так жить нельзя! Запасов от Рихарда хватило ровно на два дня. Скорей бы уж приезжали предки. Пусть будет скандал. Пусть хоть что-нибудь произойдет. Даже конец света!

Что завтра?

Что послезавтра?

Вообще не спорить с Евой! Запихнуть в такси и отвезти к врачу, который был в тот раз в вытрезвителе.

Рак воли, говорят о наркомании.

— Если хотите услышать мой совет, не пытайтесь сейчас спасти Еву. У вас нет никаких шансов. Скорее, не вы вытащите ее, а она затянет вас… Это жестоко, я знаю. Но для вас это вопрос жизни.

Плевать мне на такую жизнь!

Куда же она отсюда сбежала? Откуда я знаю! В голове картина: жирное тело и тщедушная фигурка Евы. Уйма других тел. Свиньи! Любой ценой вызволить ее из этого! Судорога ревности до самого желудка.



— Спокойно, пан Отава, спокойно… Вам приснилось что-то страшное? У вас температура. Не бойтесь, мы вам поможем.

Как мама, когда я болел. Улыбка в лучиках морщинок.

Он кивнул, что понял.

— Попробуйте хотя бы выпить чаю…

Сестра с подносом.

Желудок свело, но рвать было нечем.

— Нога болит?

Он кивнул. Болело, как никогда раньше. Жар от щиколотки к бедру, боль, стреляющая снизу вверх.

— Придется сделать вливание с антибиотиками. Если вообще удастся найти участок вены, куда можно ввести иглу. Да, серьезно вы над собой поработали, скажу я вам. Когда же вы начали колоться?

Сколько прошло лет? Пять, шесть? Почти десять уже. Он вдруг понял, что не может говорить. Язык приклеился к нёбу. Изо рта вырвался хрип. Потрескавшиеся от жара губы разлепились лишь на секунду и снова замкнули за собой то, что он силился сказать.

Что нужно было сделать, черт побери, чтоб все закончилось совсем иначе? Ну что?

Добровольное лечение у Аполлинара[16]. Чумовоз вызвали прямо в поликлинику.

— Что с тобой, Михал? — перепуганная мама.

Возвращение из-за границы, какое не приснится и в страшном сне.

— Я знала, не надо было мне никуда уезжать! Давай заберу тебя домой? У тебя будет все, что захочешь…

Ну конечно. И Еву я буду видеть. И кайф доставать.

— Спроси лучше у врача, мам.

Не было сил объяснять. Такое чувство, что нет вообще никаких сил.

— Но почему все это? Не хочешь учиться? Ладно. Отцу я попробую объяснить. Ты не волнуйся. Слышишь?

А что, если врач прав? Неужели, чтобы спастись самому, надо бросить Еву на произвол судьбы? А что у меня тогда останется?

— Михал! Не убивай меня, ну пожалуйста… Не нужно было нам уезжать, я знаю. Ты еще ребенок. Вернемся домой. Я возьму отпуск за свой счет. Будем всегда вместе. Все уладится, вот увидишь. Мы привезли тебе из Канады калькулятор…

Он покачал головой.

— Ты ведь еще совсем мальчик. Я буду заботиться о тебе днем и ночью…

Слезы.

Боже мой, этого только не хватало.

— Правда, мам, спроси лучше у врача, он тебе объяснит.

Вечером, перебирая в уме весь разговор, Михал подумал, что и на этот раз сбежал от нее, как маленький. Побеги — это в моем стиле.

Но Еву я все-таки найду. Сразу, как оклемаюсь. И вытащу из этого. Любой ценой вытащу.



Тринадцать недель военной муштры в лечебнице. А вместо хэппи-энда — повестка в военкомат.

— Я уже говорил об этом с твоей матерью, Михал. В данной ситуации армия для тебя — и в самом деле шанс.

— Гениальный! — оборвал Михал своего загорелого мучителя.

— Считай, на два года она вырвет тебя из этой среды. Два года не будет доступа к наркотикам, не то что здесь. Если, конечно, не заниматься их добычей серьезно. За этот срок есть надежда выздороветь.

— Два года в казармах — терапия что надо, — ухмыляется Михал.

— И еще. Тебе полезно ненадолго оторваться от семьи.

— Не понял?

— Твоя родительница на тебе зациклилась. И это понятно. С тобой ей гораздо проще, чем с отцом. Никакого секса, надежно, безопасно. Ребенок должен любить мать, потому что зависит от нее. Вот она и не хочет, чтобы ты повзрослел. Подсознательно желает твоей зависимости. Не от наркотиков, естественно. По крайней мере пока. Она хотела бы, чтоб ты навек принадлежал только ей. Понятно, в армию ты пойдешь без особой радости. Обстановка там, конечно, стрессовая. Но если два года продержишься без наркотиков, то после демобилизации это будет уже сущим пустяком.

Само собой. Всякое говно для меня ужасно полезно, злился про себя Михал.

— А знаешь, почему я ужасно люблю ходить в горы? — неожиданно спросил врач. — Тащиться целый день с тяжеленным рюкзаком за спиной — порядочная глупость. Но когда его наконец снимаешь, такое чувство, будто вот-вот полетишь, — улыбнулся он.

Вместо напутствия, подумал Михал. Гран мерси. Уж лучше бы я, кретин, учился.

Предписание, которое мать принесла с таким ужасом в глазах, было в Восточную Словакию.



Весь первый год как пыльным мешком прибитый. Жуткая апатия. Теперь уже все равно. Просто мы где-то заблудились. Почти каждое второе воскресенье приезжает мама. Ночным скорым. Только мне все равно ничем не помочь.

А Ева? Осталось одно воспоминание.

— Это не опасно — быть сапером? — ужасается мама.

— Нормально.

— Михал, скажи мне правду.

— Да совсем не опасно. Бывает, месяц, а то и два, если ничего не находят, работы вовсе нет.

— С чего это ты вдруг разжирел? — удивляются ребята в казарме. Первые полгода в армии худеет почти каждый. — Всё бы тебе чем-нибудь отличиться, а?

Знали бы они, отчего я толстею. Или, вернее, почему до этого был глиста глистой.

В субботу увольнение — коллективная вылазка в кино. Даже в местный клуб в конце концов привезли «Челюсти»[17]. Билеты заказаны за месяц. Ребята летают по роте, словно перед дембелем.

В пятницу командир в наказание отменяет увольнение.

А мне до фонаря. Как и все остальное.

Впрочем, лучше делать вид, что злюсь, как все. Пусть не думают, будто я чокнутый.

Проблемы обыкновенной жизни. Все нормализуется, обещал доктор. Со временем. Два года — большой срок. Это точно.



Вот когда эта проклятая история могла закончиться, подумал сейчас Михал.

Неужели и впрямь во всем виноват случай?

А что же еще? Постоянно преследует ощущение, будто я скорее мертвый, нежели живой. Словно меня стерли резинкой. Все время страх, что никогда уже больше не испытаю радость, счастье, нежность… Что угодно, лишь бы чувствовать по-настоящему!

— Поедешь завтра старшим грузовика в Прешов. Вместо того чтобы тут бить баклуши, делать-то ведь все равно нечего, — ухмыляется командир роты.

— А что в Прешове?

— Отвезешь туда кое-какие медикаменты или что-то там еще.

Господи боже!



Рай для наркоманов.

Склад медикаментов возле изолятора, обычно закрытый на два замка, решетку и пломбу. Металлические ящики с запаянными крышками, даже пару упаковок морфия незаметно не вытащишь. Все или ничего. Но каждый ящик на строгом учете. А если он вдруг пропадет? Заведут уголовное дело. Один за другим сокровища покидают склад. Никаких шансов.

Гора чудесных ящиков, сваленных за грузовиком.

— Быстро вынести и снова закрыть! — командует военврач, нервный оттого, что два солдатика проникли в его зарешеченное королевство. — А потом грузите в кузов.

Не выкроить ни одной дозы из такого богатства?

Михала вдруг осенило.

— Эй, ты! Чего стал как пень посреди дороги. Подай-ка на тротуар, — приказал он шоферу.

Водитель что-то пробурчал, но приказ есть приказ. Выхлоп грузовика чихнул струйкой черного дыма.

— Давай на меня! — заорал Михал, перекрывая шум мотора. — Ну, давай, давай! Крути влево! Еще!

Скрип металла.

Из медпункта вылетел военврач.

— Дурачье зеленое! Расстрелять вас мало! Ужас какой! Вы что тут натворили, идиоты?!

Один из ящиков наполовину раздавлен задним колесом.

— Это я виноват… А то мы всю дорогу перегородили, — на лице Михала искреннее раскаяние.

— Да кому это мешало, черт возьми!

Врач пнул ногой искалеченное железо.

— Ты понимаешь, что значит списать такой ящик, тут каждая ампула на строгом учете! — Он покачал головой и вдруг заорал на водителя: — Проваливай в задницу со своей колымагой!

Дыра в сплющенной жести. За всю службу Михал не видел никого таким расстроенным, как этого начальника медпункта.

— Придется все списать в присутствии комиссии. Найти аптекаря, свидетелей. Как положено по инструкции.

— А хотите, я раздобуду запальный шнур, какую-нибудь взрывчатку и грохну. От вашего ящика только пыль останется!

— Ты что, сапер?

Михал кивнул.

— Головой мне за это ручаешься!

Это уж точно, подумал Михал.

— И передай командиру роты, чтобы впредь он таких старших посылал куда подальше! Я к нему приду с актом о ликвидации, пусть подпишется как свидетель.

Значит, не будет увольнительных, сообразил Михал. И чуть не расхохотался. Вытащил из прохода двухколесную тележку, на которой возили в изолятор термосы с едой. Осторожно водрузил туда смятый ящик. В роте выписал требование на получение тринитротолуола, детонатора и запального шнура. Доложил командиру о случившемся, подписал бумаги, провез тележку через двор казармы, на складе боеприпасов получил все необходимое и направился к плацу.

Только бы пронесло, подумал он.

Быстро втащил ящик в кусты. Хорошо еще, что уже выросли листья. Снова весна. Он сорвал жестяную крышку. От первых двадцати упаковок — одни осколки.

Черт, неужели все было напрасно, помертвел Михал.

Наконец показались коробки с треснутыми, но не раздавленными ампулами. Под их поврежденными горлышками было то, что он искал. Остается только вытянуть шприцем. Михал внимательно осматривал упаковку за упаковкой. Из одиннадцати еще удастся вытянуть немного морфия. Ну, может, кубиков сто сорок. И ампул девяносто совсем целых. Фантастическая добыча! Он спрятал свои сокровища в траве среди кустов.

Потом вывез полупустой ящик на самую середину плаца. Вложил туда взрывчатку, вставил детонатор, прикрепил шнур, установил время. И с пустой тележкой направился к командиру.

— Младший сержант Отава. Разрешите доложить, ликвидация поврежденного ящика произойдет через шестьдесят секунд.

Командир любил подобные донесения. Он встал, отдернул занавеску и взглянул на часы.

— Разрешите позвонить в медпункт?

Командир кивнул.

Михал повторил свое сообщение военврачу. И только потом подошел к окну. Посмотреть на небо. Не подмокли бы мои сокровища, озабоченно подумал он. Даст бог, до вечера погода не испортится.

На плацу рвануло. Секунды через две донесся отзвук. Столб пыли на месте взрыва.

— В порядке, — сказал командир. — Еще раз осмотрите место взрыва. А что касается предыдущего задания — месяц без увольнительных.

Так был ликвидирован «комиссией» ящик с опиатами.

К счастью, я знаю и другие прогулки, мысленно ухмыльнулся Михал. Неважно, где при этом человек находится физически.

Одноразовые шприцы он нашел в урне у изолятора, когда ходил возвращать тележку. Просить в медпункте машинку в тот же день, когда раздолбали ящик с морфием, слишком уж большая наглость.



— Пан Отава… Пан Отава…

Сколько же я валяюсь на этой проклятой койке? Ну когда все это кончится? Так хреново мне еще не было.

Он чувствовал, как трясутся руки, дрожит все тело. Ужасающий жар и сразу же озноб. Он все время звал сестру — то откинуть пропотевшее одеяло, то прикрыть себя до самого носа. Выходит, это и есть конец? Эпилог. И виновник всего я сам.

Жажда. Жуткая жажда. Но стоит напиться, как тут же тянет рвать.

— Это ничего, — опять улыбается сестричка, снова перестилая ему постель. Провалиться бы со стыда.

Он лежал с открытым ртом, лихорадочно вдыхая и выдыхая воздух, будто его только что вытащили из воды. Сердце бешено скачет. Торопится навстречу концу? И вдруг Михал замечает вокруг постели какие-то новые лица.

Сменяются сестры? Который вообще-то час?

Сестра стягивает с Михала одеяло.

В такой холод? Не трогайте меня! Да оставьте же вы меня наконец в покое, хочется крикнуть ему. Но не удается выдавить ни звука. Все тело до боли стянуто иссохшей кожей.

— А-а-а! — прорывается наконец звериный вопль.

Нога в огне, залп боли, простреливающий насквозь.

— Пусть она не трогает! — Слишком сложная фраза, такую не произнести.

Сестра потихоньку, осторожно-осторожно разматывает повязку.

Медленно или быстро, какая разница — рана болит невыносимо. Да разве это рана? Живое кровавое месиво от бедра до щиколотки. Кожа давно сгнила, или что там с ней. К черту!

— Селезенка? — спрашивает врач с сурово поджатыми губами.

— Увеличена и мягкая, — отвечает докторша с сетью морщинок возле глаз и рта.

— Запущенный гнойный тромбофлебит, — доносится до Михала.

Внезапно над ним склоняется чье-то новое лицо. Волосы тщательно спрятаны под зеленой докторской шапочкой, внимательные зеленые глаза, веснушки на носу и щеках. Наконец глаза перемещаются в сторону уже знакомых Михалу глаз.

— Как же попасть в вену? — произносят невыразительные губы без следов помады.

— Это и в самом деле сложно, — улыбается старая знакомая сетью морщинок.

— Яна! — кричит она в глубину комнаты.

Только теперь Михал замечает, что его кровать отгорожена белыми полотнищами простыней.

Чтобы не видели другие больные? Или чтоб я на них не смотрел?

Еще одна девчонка, для которой я всего-навсего непонятное явление природы.

— Попробуй взять у него кровь, — просит докторша.

Он знал, что за этим последует. Несколько напрасных попыток найти вену. Михал закрыл глаза.

И тут же напряг мускулы от страшной боли. Где они хотят вколоть? На правой руке исключено. А где еще? На ногах определенно нельзя. И с левой рукой, похоже, то же самое, что с правой. Я давно уже умею колоться обеими руками.

— А-а-а! — Снова эта тупая боль.

И в третий раз.

— Ну потерпите чуть-чуть, — донесся тихий, смущенный голос.

Бедняжка. Больше всего, наверное, ей хотелось бы очутиться километрах в ста отсюда. Мне тоже. Впрочем, я вообще тут не должен был быть. Если бы…

Он почувствовал, что игла проткнула вену.

Вот это да. Эта девчонка со своей сноровкой могла бы стать королевой любой наркоманской команды.

Он открыл глаза. Сестра сосредоточенно вливала его кровь в сосуды с желтой жидкостью, которые подавала та новенькая, с волосами, тщательно забранными под зеленую шапочку.

Приехали. Влип по самые уши.



Прямо с вокзала на дискотеку.

Жизнь начинается! Найти Еву.

За эти два года тут все здорово изменилось. Стало шикарнее. Вместо плакатов на стенах деревянные панели. Доходы растут. А еще какие перемены? У стойки бара старый знакомый, диск-жокей с пробивающейся лысиной.

За тем же столом, как когда-то, Зденек и Даша с кем-то новым. Павел исчез? Где Ева? Вдруг встречу Рихарда? Об этом я как-то не подумал.

— Возвращение блудного сына? — улыбается Зденек.

— Прямо из армии, — говорит Михал. Не стоит вспоминать свою героическую эпопею у Аполлинара. Все равно Ева наверняка протрепалась. Если она тоже не исчезла. Только куда?