Он сел. Голова предательски кружилась.
Придется запихнуть в себя эту еду. Вот это у болтушки самое подлое. Когда сидишь на ней, сам не знаешь, что тебе нужно.
Мать вдруг обняла его за плечи:
— Ты веришь, что я хочу тебе помочь?
Он кивнул.
— Ну так хотя бы ответь…
— Хорошо, — произнес он машинально. Совсем не вдумываясь в свои слова. Просто угадал, что она хочет услышать именно это.
Мать вернулась к кипящему мясу с подливой. И вдруг Михал увидел, как она склонилась над плитой, в которой Ева… Помочь. Но как помочь?.. Сколько раз она повторяла, что во всем виновата Ева. Что именно она вечно тянет меня назад. Сколько раз она добивалась, чтобы я бросил ее? А если она уже «помогла»? Она, а не ребята из команды!
Ева ей, конечно, открыла. Если летала, как я сейчас, значит, была уже совсем без сил. Может, даже упала в обморок… А дальше — пара пустяков! Открыть духовку, пустить газ. Избавить своего сыночка от той, что вечно его совращает. Помочь мне!
— Ты ее убила, мама! — вдруг закричал Михал.
Она замерла, склонившись над плитой. Над той самой плитой!
— Кого?
Нервы у нее хоть куда, подумал Михал. Без крепких нервов такого не сделаешь.
— Не притворяйся, что не знаешь! Еву! Ты убила ее, чтобы я вернулся к вам! Как же ты после этого можешь смотреть мне в глаза?
— Какая муха тебя опять укусила, Михал? — Она наконец выпрямилась.
— Уходи! Понимаешь? Вон! Не хочу тебя больше видеть! Никогда!
— Да ты рехнулся? Что с Евой? — Она облокотилась на плиту. Проклятую идиотскую плиту!
Он подбежал к ней, резко открыл духовку, так что дверца ударила ее по ногам.
— Не знаешь?
Мать не могла вымолвить ни звука. Да Михал и не ждал ответа.
— Уходи. Вон!
Из последних сил он бросился на нее. Стал выпихивать к входной двери.
— Михал, опомнись! Михал…
Он остервенело толкал ее.
— Не хочу тебя видеть. Никогда!
Михал распахнул дверь на лестницу, а когда она попыталась проскочить мимо него обратно в комнату, схватил ее за руки и вышвырнул вон из квартиры.
Потом захлопнул дверь. Соскользнул по ней на пол и заплакал.
Внезапно оказалось, что сейчас ночь. Повсюду темно. Из комнаты доносился запах мяса с подливой. Желудок запротестовал.
Вмазаться, чтоб не уснуть. Я уже в таком ауте, что засыпаю и от болтушки. Или, вернее, теряю сознание.
Михал вдруг вспомнил все, что произошло.
Она была так спокойна, когда я кричал на нее. Неужели все же могла решиться? Мама? Мама сделала карьеру — от машинистки до заведующей отделом. Но такое? Нет, это не может быть правдой! Паранойя. Игра воображения больного мозга. Это мы уже проходили. В психозе становишься полной скотиной. Наверное, так бывает с каждым, стоит посидеть с полгода на приличных дозах болтушки. Я сам не раз видел. А сколько уже я летаю на ней? И разве я не такой, как все?
— Это неправда. Опомнись, — повторил он шепотом. — Это глюки. Опомнись!
ЭТО НЕПРАВДА, начал он писать на стене, чтобы видеть надпись, когда придет очередной приступ. Мама никогда бы не отважилась. Для такого нужны натуры посильнее. Ясно — это ребята из команды. К тому же торчки… Им бы самое оно, реши я, что это сделала мама. Так проще меня прикончить. Неподготовленного. Безоружного, как овечка.
Но если мама ни при чем, она испугается за меня, скорее всего, тут же позвонит в психушку и вызовет перевозку. Уж это она сумеет устроить. На худой конец достаточно сказать, что я пытался покончить с собой. А может, позвонила прямо в милицию? Теперь-то она уже раскусила, что со мной по-хорошему не получится. Или еще не поняла? Но в психушку точно позвонила. А то и в «Скорую». Те, конечно, автоматом свяжутся с милицией. Скоро тут запахнет жареным.
Он прислушался к звукам на лестнице. Кто-то поднимается! Михал подполз ближе к двери и прильнул к ней ухом.
Шаги!
По спине у него стекал пот.
Убийцы?
Санитары?
Менты?
Вот кто-то прошел совсем рядом с дверью!
Сердце колотилось где-то в горле.
Протопали наверх. По-настоящему? Или они меня окружают?
Он бросился назад в комнату. Вытащил из-под матраца бутылку с болтушкой, засунул в ботинок кухонный нож, в левой руке сжал охотничий нож. Правой резко открыл балконные двери. Ткнул в темноту перед собой. Никого. Он перепрыгнул через перила, приземлившись на доски лесов.
А я ведь даже не глянул, поставили их тут снова или нет. Значит, поставили. Перебежав по лесам к лестнице, он начал спускаться вниз. В левой руке нож, драгоценная бутылка в нагрудном кармане. Правой приходилось страховаться. Закончить падением с третьего этажа — это немного смахивает на трагедию, усмехнулся он.
На улице ни души. Он спустился с лесов на крышу машины, оставленной тут как по заказу, и оттуда рискнул соскочить на мостовую, крепко прижимая к груди бутылку с болтушкой. Нечеловеческая боль в ногах. Быстро прогрессирует, мелькнула мысль. Он осторожно двинулся посреди улицы в сторону Смихова.
Смотри-ка, повезло, еще открыто.
Конечно, они сидели там. Вечная надежда, что кто-то из торчков, которые умеют варить и нуждаются в деньгах на сырье, придет продать дозу.
Моська выскочил из-за стола, как чертик из табакерки.
— Михал, ну ты и наколол. Я там часов пять прождал.
— Пять часов для наркомана — это не срок, — улыбнулся Михал. — Пора бы тебе знать. Терпение и еще раз терпение.
— А что мне было говорить ребятам, которые остались без бабок?
— Я принес.
Михал вытащил из кармана бутылку, наполненную кристалликами болтушки. Заметил, как расширились глаза у Моськи.
— Но мне кое-что надо. — Он снова спрятал бутылку. Карман заметно оттопыривался. Моська пускал слюни, как собака в опытах Павлова.
— Жилье, где можно варить. У меня стрёмно.
Моська сглотнул.
— За жилье — сто доз болтушки в месяц, — сказал он.
Михал кивнул. Скотина, подумал он. Знает, что мне деваться некуда. По крайней мере этот месяц. Пока не покончу с дружками. А там видно будет.
— Я узнаю, — выдавил Моська. Он уже готов был скакать вокруг Михала.
— Погоди. — Михал сжал его плечо. — А у твоих гавриков на сырье хватит?
— Не дрейфь.
Будь у него хвостик, он бы им вилял не переставая. Думает на этом заработать? Только мне ведь нужна всего-то пара дней. Пока не сварю приличную дозу для Евиных дружков. И не найду комбинацию к болтушке, на десерт. К сожалению, Моська, придется свернуть производство раньше, чем ты наладишь сбыт по-культурному. Только тогда есть шансы, что ничего не вылезет наружу. А потом я спокойненько вернусь в квартиру Евы.
Хорошо еще, она настояла, чтобы я там прописался, подумал он. Врачей и милицию, которых натравит на меня мама, я уж как-нибудь переживу. Даже если пару месяцев придется перекантоваться в психушке. Или пару лет в тюрьме?.. Если вообще выживу после последнего балдежа с командой.
А если погибнут те, кто совсем ни при чем? Почему я, собственно, должен верить матери? Ради меня она способна на все.
Сплошные если, если, если… Если эта еда, которую она принесла, не была отравлена, чтобы наконец-то избавиться от меня…
— Можно шлепать, — Моська вернулся, посовещавшись с дружками.
— Да, вот еще что. — Михал вытащил из кармана брюк ключ от квартиры Евы. — Отправишь кого-нибудь за вещами… Все стекло, которое сложено в ведре под раковиной, плюс курс лекций по фармакологии.
Моська снова кивнул.
Как мы с полуслова понимаем друг друга, подумал Михал.
— А теперь я сматываюсь. Веди на место. И не вздумай лажануть…
Михал вытащил из кармана нож.
Всего на миг у Моськи сузились глаза. Потом он снова кивнул. Вспомнил про бутылку с болтушкой?
Этот готов на все. Удел каждого, кому нужен наркотик, а мозги не варят, как сделать самому. Михал наконец оставил свою жертву и двинулся к выходу.
Сколько высокомерного презрения! Старый опытный наркоман и кролики. А мог ли я тогда предположить, что мне осталось всего лишь несколько часов? Что уже этой ночью безобидные на вид кролики напихают в меня зверскую дозу и бросят между урнами, как ненужную, старую тряпку? А моя месть? Разве за свою жизнь я смог хоть что-нибудь довести до конца? Если уж мстить теперь, так не только команде. Но и Моське с его ловкими друзьями, которые сейчас без забот кайфуют на моей болтушке, очумев от счастья, как гениально все обтяпали. Как лажанули меня.
Улыбка, разбегающаяся веером морщинок.
— Итак, уважаемый, на этот раз вам удалось выкарабкаться. Для нас ваше лечение закончено. Для вас же оно только начинается. Вы так не считаете? Мы привели вашу ногу в божеский вид. Но надеяться, что вам и впредь будет везти — это большой риск. Однажды может быть поздно.
Михал кивнул.
— И обратите внимание на свою ногу. Надеюсь, мне не надо объяснять, что ваша артериальная система не в состоянии выдержать больше ни одного укола. Вы перенесли тяжелый тромбофлебит. Теперь ваш организм нуждается в абсолютном покое, чтобы по возможности залечить все, что еще возможно. Вы отдаете себе отчет, что при каждой внутривенной инъекции наркотика вашей жизни угрожает внезапный отказ дыхательного центра? Не говоря уже о том, что при уколе в вену может попасть воздух, а это, естественно, повлечет за собой мгновенную смерть от сердечной или легочной эмболии. А то и сердце остановится при чересчур большой дозе. Или инъекция нестерильной иглой приведет к воспалению сердечного эндокарда или костного мозга, гепатиту или СПИДу…
Дальше Михал уже не слушал. Сморила усталость.
— Спасибо, — бессвязно поблагодарил он.
— Ну, ни пуха ни пера, — пожелала врачиха.
Он лежал с закрытыми глазами, абсолютно ни о чем не думая. Ждал санитара, который должен был проводить его до машины. В комнате становилось жарко. Даже сквозь закрытые глаза он ощущал на лице солнечные лучики.
— Гол! — раздалось с улицы.
И шум машин в страговских переулках.
Мчатся из центра и в центр. А я? Куда я мчусь?
И снова психушка. Незаметные взгляды токсикоманов. Следят? Похоже, хотят прикончить прямо здесь? А почему тогда не в реанимации? Достаточно было подмешать чего-нибудь в чай. Или отсоединить капельницу, пока я был без сознания. Почему я не подумал об этом в больнице? Ну хорошо, а как бы они туда попали? Проклятая мания преследования. Там они не могли до меня добраться. Только тут!
Дневной распорядок от минуты к минуте до того мига, когда можно наконец лечь в постель и даже голову спрятать под одеяло. Конец.
А завтра все сначала.
Стыд перед врачом, который выписывал в прошлый раз. Нет у меня сил. Не могу я, понятно?
— Параноидальный психоз, пан Отава. Болезнь прогрессирует.
Изо дня в день одно и то же.
— Никто вас не хочет убить. Ничего не происходит. То, что вы как будто видите, — обыкновенные галлюцинации.
Разве я знаю, где тут правда, а где ложь? Что, если врач заодно с ними?
Бред. Никто меня не собирается ликвидировать. Я сам себя ликвидировал.
Коридор, где бесцельно слоняются тридцать мужчин, не знающих, как убить эти несколько свободных минут. Пальцы машинально скребут по стенке, вдоль которой они с трудом волочат ноги. Изредка сдавленные рыдания. То же зрелище, что и в прошлый раз.
Михал осторожно притирается спиной к стене, чтобы никто не очутился сзади. Сердце бешено колотится.
«Токсикоман, как и алкоголик, постепенно теряет интерес к другим людям. Перестает думать о них», — вспоминает он.
Черт его знает, кто и когда мне это говорил.
«Теряет интерес ко всему, что не связано с наркотиками».
А я вроде еще недавно мог говорить о совсем обыкновенных вещах. И даже надеяться, что они могут иметь отношение и ко мне. Могли. Если бы я не связался с наркотиками. Наивная вера, что есть шанс снова стать нормальным. Что время еще можно повернуть вспять. Сила чувства. Чувство, которое не изгладит ничто. Даже смерть, Ева. Ты. Ты живешь. Живешь во мне. Может, ты и была та — настоящая. Если бы не наркотики. Быть рядом. Рядом… Быть счастливым, не бояться, верить, что так будет всегда.
— Рихард возвращается, Рихард, — из уст в уста проносится по коридору.
Выпущен из отделения для буйных, куда его поместили после очередной облавы.
Старая команда снова в сборе? По крайней мере те, кто еще жив. В женском отделении Даша. Говорят, она привезла в поликлинику своего ребенка, уверяя, что один глаз у него на три сантиметра выше другого. Ее никак не могли успокоить, пока наконец не выяснилось, что она в улёте. В конце концов она даже призналась, что давала ребенку болтушку. По капле в день. Бедняга отлично натренировался уже в материнской утробе. Даша считала, что без болтушки он бы не выжил. Первые дни после рождения он страшно кричал от ломок.
Да. Это уже совсем не тот Рихард, что полтора года назад. Плавающий взгляд, заторможенные движения, дрожь в руках. Результат употребления нейролептических препаратов, которые применяют для успокоения буйных. Садится в углу столовой, чаще всего спиной к столу, только бы никого не видеть. Не то что говорить. И сразу после отбоя молча ложится, укрывшись с головой одеялом.
Но я хочу с тобой говорить, заводится про себя Михал.
Он стаскивает с Рихарда одеяло. Трясет его, чтобы тот наконец перестал притворяться спящим.
— Это что, конец? — выпаливает Михал.
Невидящие глаза.
Несколько секунд, когда вообще неясно, понимает ли Рихард, кто его спрашивает и о чем.
Наконец кивок.
Так же жестоко, как в прошлый раз со Зденеком, когда он спрашивал, умрет или нет.
Стиснуть это горло. Плюнуть в рожу. Задушить на месте.
— Значит, это и есть та настоящая дорога по жизни — чудесная, заманчивая, полная эйфории, о которой ты мечтал? Вот это и есть она?
Рихард улыбнулся.
— Зачем все это было, слышишь? Зачем? — Михал тряс Рихарда так, что скрипучая кровать, на которой тот лежал, начала колыхаться. — Для чего все это было? — Михал чувствовал, как по телу бегают мурашки. Сдавить ему горло. Он знал, что не может ручаться за себя. Даже не надо было напоминать обо всем том горе, о мертвых и искалеченных, о каждодневных мучениях, о Еве…
Рихард попробовал сглотнуть.
— Погоди, — просипел он, высвобождаясь из рук Михала. — Кое-что уже абсолютно ясно, — добавил он, пытаясь улыбнуться.
— Что именно? — в ярости крикнул Михал.
— Допустим, если ты сейчас прочтешь что-нибудь по психиатрии, относительно болезней человеческой души… — Рихард попробовал сесть. — …Или по фармакологии, или по общей медицине, то просто можешь без дальнейшей специализации, без более глубокого изучения выбрать для себя приемлемые или неприемлемые гипотезы…
Михал глазел на Рихарда и лихорадочно соображал, наяву все это или просто очередная серия галлюцинаций. Стоит ли он тут вообще? Вправду ли хотел убить Рихарда?
— И это все? — наконец выдохнул он.
— Может, тебе мало? — улыбнулся Рихард. К нему снова вернулось утраченное поначалу присутствие духа.
— Идиот! — заорал Михал. И опять набросился на Рихарда.
Но тут его уже схватили подбежавшие санитары.
Девятого декабря тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года, через три месяца после выписки из психиатрической лечебницы, Михал Отава был найден своей матерью, Марией Отавовой, которая принесла ему еду, в бессознательном состоянии. Он лежал в единственной комнате своей квартиры на полу под окном. В пустых жестянках на столе и на полу обнаружили в общей сложности сто двадцать два окурка сигарет «Старт», «Клеа», «Дружба», «Спарта». По сохранившимся следам, отпечаткам пальцев и обуви можно было заключить, что в предыдущий вечер здесь побывало большое число неустановленных лиц, которые в тот момент, когда Михал Отава потерял сознание, покинули квартиру, даже не попытавшись обратиться за медицинской помощью. Химическая аппаратура, составленная в углу комнаты, а также отработанные катализаторы позволили эксперту-токсикологу прийти к заключению, что в течение предыдущей ночи в квартире изготовлялся наркотик, известный под названием «болтушка». Михал Отава был незамедлительно доставлен в реанимационное отделение Института скорой помощи, где после трехдневной интенсивной терапии, во время которой пациент был постоянно подключен к аппарату искусственного дыхания, он пришел в себя. Однако восстановить все функции мозга, тяжело травмированного недостатком кислорода в бессознательный период, оказалось невозможным. Поэтому Михал Отава был перевезен в психиатрическую лечебницу, в отделение для пациентов с хроническими нарушениями деятельности мозга. Он неадекватно воспринимает действительность. Его нужно кормить, во время кормления изо рта у него течет слюна, его приходится одевать, умывать, укладывать в постель, он не сообщает о своих естественных надобностях, мочится под себя. Он настолько эмоционально лабилен, что на любое самое незначительное раздражение реагирует плачем, подвыванием, беспокойством, которые чередуются с длительными приступами апатии. Теперешнее его состояние не позволяет надеяться на положительные изменения. Надежда на то, что состояние его здоровья со временем улучшится, почти равна нулю.
С 1 января 1985 года в список наркотических веществ, которые запрещено изготовлять и хранить, включен алнагон. Изготовление, хранение и распространение алнагона с этой даты караются наравне с производством и хранением других наркотиков.