Влад Йовицэ
Дмитрий Кантемир
1
И снова подняли они лица свои к белым минаретам, и снова склонились к земле, шепча про себя молитвы-, которые громко выкрикивал муэдзин:
– Нет бога, кроме аллаха, и Магомет пророк его! Да благословит аллах султана нашего – высочайшего, справедливейшего и милостивейшего потомка Магомета!
Потом воцарилась тишина.
Высочайший, справедливейший и милостивейший Ахмет III, султан Блистательной Порты, поднял голову и долгим, пристальным взглядом посмотрел на гяуров.
Неверные стояли смиренно и недвижимо. Под взглядом султана они приложили правую руку к сердцу, к губам и ко лбу, затем снова опустили глаза.
Но один из них, бледный чернобровый юноша, с красивым, мужественным лицом, осмелился взглянуть на повелителя Вселенной. Более того – он дерзнул заговорить:
– О всемогущий…
Барабанная дробь заглушила его голос.
Султан, поддерживаемый под руки приближенными, проследовал в тень, под балдахин. Сановники заняли свои места – каждый соответственно рангу. Мехмед Балтажи-паша, великий везирь, поднял вверх бунчук – знамя из белых лошадиных хвостов. Это означало, что церемония началась.
Все устремили глаза на султана.
– Пусть скажут нам, – потребовал султан, – от всех ли покоренных нашей Портой стран присутствуют здесь заложники?
Везирь обернулся к муфтию:
– Высочайший, справедливейший и милостивейший султан желает знать, от всех ли покоренных Блистательной Портой стран присутствуют здесь заложники?
Муфтий окинул взглядом вереницу заложников. Сказал уверенно:
– Да. Заложники от всех покоренных Блистательной Портой стран присутствуют здесь.
– Хорошо! – Султан хлопнул в ладоши, и везирь склонил бунчук к земле.
Двое чаушей отделились от стражи и направились к заложникам. Возле бледного чернобрового юноши они остановились. Юноша шагнул вперед. Чауши положили руки ему на плечи.
Торжественно и сурово прозвучал голос диван-эфенди, зачитывающего фирман:
– Наш высочайший, справедливейший и милостивейший султан Ахмет Третий, милостью аллаха повелитель всего сущего на Востоке и Западе, всего живущего на Севере и Юге, сим доводит до сведения всех правоверных, что печаль его велика. Он, кто мечом оберегает покой своих подданных, он, кто ограждает их от всякого беззакония, он, кто стараниями своего светлого разума приумножает их благосостояние, – он узнал, что не все его подданные преданы ему и послушны. Те, что обитают в Сербии, взбунтовались. Там пролита османская кровь. Так пусть здесь прольется кровь сербская!
Янычары, стоявшие кругом по краю эшафота, разом опустили ятаганы, и над их красными тюрбанами выросли широкие плечи, бритая голова и обнаженная грудь палача.
На лицах турок отразилось оживление. На лицах заложников – страх.
Янычары спрыгнули с эшафота, и зловещая фигура палача теперь открылась взорам вся, с головы до ног. Некоторые из заложников впервые увидели его – и содрогнулись. Он был поистине страшен.
Осужденный юноша смерил палача взглядом и повернулся к балдахину, под которым восседал султан:
– О справедливейший и милостивейший… Муфтий прервал его:
– Осужденный просит слова! Везирь обратился к султану:
– Осужденный просит слова!
– Мы даем ему слово! – проговорил султан. И добавил: – Последнее.
– Последнее, – сказал везирь.
– Последнее, – повторил муфтий.
Чауши убрали руки с плеч осужденного.
– Справедливейший и милостивейший! – снова начал заложник-серб. Голос его был спокоен. – Дозволь спросить тебя: служил ли тебе верой и правдой мой отец, когда он был правителем своей страны?
– Да, – ответил султан. – Когда отец твой был правителем своей страны, он служил нам верой и правдой-
– До самой смерти?
– До самой смерти.
– Справедливейший и милостивейший! Дозволь еще спросить тебя: служили ли тебе верой и правдой братья мои, которые сражались при Варадине, при Каминице и в других битвах рядом с твоими храбрыми янычарами?
– Да, – ответил султан. – Братья твои, которые сражались при Варадине, при Каминице и в других битвах, служили нам верой и правдой.
– И пали с оружием в руках?
– И пали с оружием в руках.
– Справедливейший и милостивейший! Дозволь теперь напомнить тебе, что я родился здесь, в Стамбуле, что я никогда не видел своей родины и что на сербском престоле не осталось никого из моего рода…
В толпе янычар возник глухой ропот и достиг ушей султана.
– …значит, – продолжал тем временем осужденный, – меня нельзя считать заложником!
Ропот среди янычар все усиливался:
– Не упусти гяура, султан! Смерть гяуру! Не дай ему ускользнуть!
Ропот усиливался, грозил перейти в открытый бунт. А с янычарами шутки плохи – и султаны это знают хорошо.
Ахмет III метнул взгляд на Мехмеда Балтажи-пашу.
Великий везирь подскочил как ужаленный.
– Да, ты не заложник за своего отца! – грозно крикнул он осужденному. – Да, ты не заложник за своих братьев! Но ты – заложник за свой народ, гяур! Твой народ, потерявший разум, дерзнувший поднять меч на священный полумесяц!..
– Верно говоришь, везирь! – поддержали его янычары, потрясая ятаганами. – Смерть гяуру!
– …и в назидание твоему мятежному народу, в назидание вам, гяуры-заложники, и всем вашим народам голова твоя, Йован Мирич, слетит с плеч!
Везирь сел.
Йован Мирич расстегнул ворот, снял с шеи крест. Взглянул налево, потом направо. Окинул взглядом послов, консулов, иностранных гостей. И наконец увидел того, кого искал. Подошел к нему, вложил в его руку крест. Это был Дмитрий Кантемир – принц Молдавский.
Громко прозвучал в наступившей тишине голос муфтия:
– Да исполнится священная воля султана!
Йован Мирич направился к эшафоту. Прошел между рядами янычар, поднялся по мраморным ступеням. Палач положил огромную руку на плечо осужденного. Отогнул ворот его рубахи.
Кантемир взглянул на крест на своей ладони. Рука его с тонкими, длинными пальцами дрожала.
Палач бросил осужденного на колени. Кантемир сжал ладонь.
Воздух сотрясли дикие вопли янычар. Кантемир разжал кулак. Крест Йована Мирича на его ладони был окровавлен.
2
– Вай, какой ты хороший гяур, Кантемир-бей! Вай, как сладко поет твой тамбур! Будто ты и не гяур, Кантемир, будто бы самый настоящий турок!..
– Двадцать два года в Стамбуле, Раис-эфенди…
– Нет, не годы делают человека человеком, Кантемир-бей! Не годы, а пытливый ум. Можно прожить в чужой стране всю жизнь и так ничего и не узнать о ней. Вот я – семь лет прожил в Персии. И что же, научился я там чему-нибудь? Нет. Выучил несколько слов – и все. Ты же в глаза не видел Персии, а читаешь наизусть Рудаки, Фирдоуси, Саади. И среди французов ты никогда нежил, и среди русских, и среди итальянцев. А языки их тебе знакомы. Сколько языков ты знаешь, Кантемир-бей?
– Много, – улыбнулся Кантемир.
– Сколько?
– Столько, сколько пальцев на обеих руках, Раис-эфенди.
– Вай, как ты усерден, Кантемир-бей! И как я ленив!.. И как ленивы мы все, османы, если докатились до того, что ты, гяур, пишешь для нас нашу историю, толкуешь нам наш Коран, играешь для нас на тамбуре и даже наши мелодии записываешь какими-то иероглифами.
Кантемир снова улыбнулся. Взглянул на высокие кипарисы, на голые скалы, синеющие между стволами деревьев, на коней, пасущихся на зеленой лужайке, и произнес:
– Я слышу лай гончих, Раис-эфенди. Судя по их лаю, охота близится к концу.
– А я ничего не слышу, кроме твоей музыки, друг.
– Если моя музыка радует твое сердце, почтенный Раис-эфенди, то и мое сердце радуется!
– Нет, дорогой друг. Твое сердце остается печальным. Это говорю тебе я, Раис-эфенди, который не очень-то умеет читать, что написано в книгах, зато хорошо читает в сердцах.
Кантемир покачал головой. Его тонкие пальцы перебирали струны тамбура, лежащего на коленях.
– Ты прав, Раис-эфенди. Мое сердце остается печальным.
– Ты думаешь об Йоване Мириче?
– Там, где скатилась с плеч его голова, в один прекрасный день может скатиться и моя.
Раис-эфенди задумался. После продолжительного молчания он проговорил:
– Это было бы непоправимой ошибкой…
Из-за скал, облитых послеполуденным солнцем, послышались звуки рога, возвещающего окончание охоты. И тотчас же на лужайку выбежали гончие, вспугнув пасущихся лошадей и дремлющих на траве слуг.
– Пора и нам собираться, – сказал Кантемир, откладывая тамбур.
Раис-эфенди задумчиво курил наргиле. Слуги за его спиной ожидали приказания убирать ковер, подушки и пустые кофейные чашки.
– Кони и мулы готовы, эфенди! – решился побеспокоить хозяина старший слуга.
– Кони и мулы еще не готовы, – небрежно бросил Раис-эфенди, выпуская через ноздри густые клубы дыма.
– Кони и мулы еще не готовы! – передавали слуги друг другу, уходя прочь.
Когда они удалились на значительное расстояние, Раис-эфенди повернулся к Кантемиру.
– Скажи, друг, – озабоченно спросил он, – чем я могу тебе помочь?
Кантемир в знак благодарности приложил руку к груди.
– Ничем!
– Как? – вспыхнул Раис-эфенди. – Я, перед кем открыты все двери во дворце султана, ничем не могу помочь тебе – своему лучшему другу?
– Ну что ж, – улыбнулся Кантемир, – если тебе так хочется мне помочь… помоги мне занять молдавский престол!
– У великих людей великие помыслы, – сказал после длительной паузы Раис-эфенди. – А великие помыслы требуют больших денег.
– Знаю. У меня их нет и не будет.
– Да… Мне очень жаль, но ты прав. Я в самом деле ничем не могу тебе помочь, – грустно произнес Раис-эфенди.
– И все-таки можешь… Если захочешь. – Кантемир обвел взглядом лужайку. Слуги убирали шелковые шатры, привязывали возбужденных собак, навьючивали на мулов охотничьи трофеи. – Скажи, вон тот человек в белом тюрбане и вишневом плаще… тот, что садится на белоногого коня… Ты его знаешь?
– Крымский хан? Как мне не знать его! Он такой же добрый мой друг, как и ты.
– И он приехал сюда из Крыма только затем, чтобы поохотиться?
– Человек, обладающий таким могуществом, может позволить себе маленькое развлечение.
– Оставь, Раис-эфенди! Не маленькие развлечения привели хана в Стамбул, а большие заботы… О будущей войне с Россией.
– Даже это известно тебе, Кантемир-бей! – покачал головой Раис-эфенди.
– Это, и не только это, – ответил Кантемир, поднимаясь с ковра, – Мне известно и то, о чем говорили вчера в диване. Весной Блистательная Порта порвет мир с Россией. Русский царь снимет осаду Риги и со всеми своими войсками двинется к Днестру. Великий везирь поведет войска султана к Дунаю. Там везирь соединится с Крымским ханом. Их объединенные силы должны составить около трехсот тысяч человек. Пушек у них будет более четырехсот. Вы говорили в диване и о лошадях, верблюдах, о повозках. Подсчитали, сколько понадобится бочек с порохом. Не забыли и о провианте для войск, о подковах и гвоздях для коней. Все вы обговорили, Раис-эфенди, кроме одного. Вы забыли, где вам придется воевать. А воевать вам придется в Молдавии. Молдавия же не готова к войне. Ее крепости разрушены. Дороги разбиты. Села обезлюдели. Крестьяне, что еще остались в селах, до нитки обобраны боярами и господарем. Маврокордат, господарь Молдавии, – грек. Пришелец, не знающий ни слова по-молдавски. О его беспримерной лени говорит весь Стамбул… Вот и скажи мне теперь, Раис-эфенди, может ли столь «достойный» правитель за столь короткий срок подготовить страну к войне?
Раис-эфенди, внимательно слушавший Кантемира, встал, посмотрел на собеседника и сказал:
– Я ошибся, Кантемир-бей! Человек с таким умом не нуждается в деньгах.
Солнце клонилось к закату. Инжирная роща погрузилась в тень. В прохладу рощи сбегала с горы дорога. Всадники, покачивавшиеся на чистокровных арабских скакунах, были оживлённы. Фазаны и куропатки, привязанные к седельным лукам, красноречиво свидетельствовали о том, что охота была поистине царской.
Только Девлет-Гирей, хан Крымский, был мрачен. Не охота была тому причиной. Рядом с ним ехал на коне Раис-эфенди, и от его слов все больше хмурилось обветренное лицо хана.
– Когда начнется война с русскими, – говорил Раис-эфенди, – они сразу двинутся на тебя, хан. На тебя и на Маврокордата. Можешь ты на него положиться?
Услышав имя Маврокордата, хан презрительно поморщился.
– Раис-эфенди! – сказал он. – Если бы Порта не рождала столь мудрых мужей, как ты, она бы давно уже стала добычей шакалов! – И, пришпорив белоногого скакуна, ускакал вперед.
Всадники поспешно освобождали дорогу Крымскому хану, сворачивая на обочину, под ветви смоковниц.
– Мы ослы! – начал хан, догнав муфтия. – Ослы, достойные презрения гяуров!..
– Почему, хан? – спросил муфтий, стряхивая дремоту.
– Вчера в диване мы полдня толковали о подковах…
– Толковали, хан. Неподкованный конь – не конь.
– И еще полдня – о гвоздях…
– Да, хан, и о гвоздях. Подкова без гвоздей – не подкова.
Тонкий, тягучий голос муфтия, его безбородое лицо раздражали хана.
– А я хочу говорить, муфтий, – сказал он нетерпеливо, – о том, о чем вчера в диване не говорилось. Я хочу говорить о…
– О том, что говорится или не говорится в диване, – прервал его муфтий, – громко не говорят. Наклонись ко мне и скажи на ухо.
Девлет-Гирей придержал норовистого коня, гневно взглянул на муфтия сверху вниз и, согнув свой мощный стан, зашептал что-то в ухо, выглядывающее из-под тюрбана.
Выслушав, муфтий кинулся догонять везиря. Приблизившись к нему, он приподнялся в седле – везирь был намного выше его.
– Без гвоздей подкова – не подкова, – зашептал он.
– Да, муфтий.
– Без подковы конь – не конь…
– Короче, муфтий…
Вдруг скакун султана перешел в галоп. Везирь пришпорил коня. Сбившись поплотнее, всадники свиты поспешили за султаном.
Дорога выбежала из инжирной рощи. Какое-то время она петляла между зубчатых скал и наконец выбралась на крутой берег Босфора. Здесь султан остановился.
– Высочайший, справедливейший и милостивейший, – приблизился к нему везирь. – Дозволь нарушить твой покой тягостными заботами о предстоящей войне…
– Заботы об этой войне слишком важны, чтобы быть нам в тягость. Говори.
– Вчера в диване мы все обсудили, о высочайший. Но об одном забыли – о Молдавии, где произойдут сражения, и о молдавском господаре Маврокордате…
– Если султан забыл о нем, значит, он человек ничтожный, – заметил Ахмет III. – Продолжай…
В это время подъехали муфтий с ханом, за ними – остальные сановники.
– Здесь слишком много ушей, – прошептал везирь.
– Скажи им, что султан хочет остаться наедине с заходящим солнцем.
– Султан желает, – прокричал везирь, – остаться с заходящим светилом наедине!
– Султан желает… – повторил муфтий.
– …остаться с заходящим светилом… – эхом прокатилось по кавалькаде.
– …наедине, – подхватил Кантемир. Он ехал в самом хвосте кавалькады.
Алый шар солнца погружался в море. Султан и везирь молча стояли над обрывом. Когда последний всадник скрылся за поворотом, султан спросил:
– Кого же на место Маврокордата?
– Об этом я еще должен подумать…
– Если бы ты еще не подумал, не обратился бы ко мне.
– Бывшего заложника от Молдавии, сына Константина Кантемира.
– Константина Кантемира? Это какого же? А-а! – вспомнил султан. – Того, что в бою под Каминицей вырвал у поляков гарем предшественника моего Мухаммеда Четвертого? Да, это был храбрый воин. И верный нам господарь. Умом он, правда, не блистал.
– Сын его человек умный.
– Умный человек на молдавском престоле был бы сейчас весьма кстати, – задумчиво произнес султан. – А деньги у него есть?
– Нет, – ответил везирь. – Но если станет господарем – будут.
– Дети?
– Две дочери и четыре сына.
– Старший сын останется заложником.
3
Под блеклым осенним солнцем сверкнул Дунай, и всадники господарской свиты испустили мощный радостный клич. Зазвенели трубы. Между двумя турецкими бунчуками поднялось молдавское знамя.
Услышав зов трубы, Кантемир, ехавший верхом рядом с каретой, отодвинул занавеску:
– Доброе утро, госпожа моя! Доброе утро, дети! Приехали!
Касандра открыла большие глаза, и лицо ее, похожее на лик богородицы византийского письма, просветлело.
– Доброе утро, господин мой!
Дети спали. Все, кроме старшего сына.
– Доброе утро, отец, – сказал мальчик. Голос его дрогнул, губы искривились.
Кантемир яростно пришпорил коня и поскакал к реке.
Он мчался мимо слуг, мимо капуши-баши – сановника, облеченного властью возводить на престол и низлагать господарей молдавских, мимо чиновников и стражников, сопровождавших капуши-баши. Остались позади трубачи и барабанщики, бунчуки и турецкие знамена с полумесяцем и молдавское знамя в руках знаменосца капитана Дана Декусарэ.
Все ближе Дунай. Там, за Дунаем, – Молдавия.
Господарь окинул родную землю взглядом, полным любви и нетерпения. Оглянулся. Его свита следовала за ним.
А когда снова посмотрел вперед, реки уже не увидел. Там клубилась густая туча пыли. Она становилась все выше, все плотнее, все ближе, и все явственнее слышался топот копыт. Прямо на Кантемира летел табун, стремительно приближаясь. Конь под Кантемиром, испугавшись, взвился на дыбы и чуть не сбросил седока. Потом потянулись стада коров и быков. За ними – арбы, груженные солью, телеги с зерном и бочками и, наконец, повозки, на которых сидели плачущие девушки, угоняемые в неволю.
Кантемир двигался в облаках пыли, словно призрак. Кто-то из его свиты вел под уздцы его коня, еще кто-то защищал его копьем от бегущих навстречу лошадей и коров.
– А нам остались еще в Молдавии цветочки? Или все уже сорваны? – спросил чауш из господарской охраны стражника, сопровождающего повозки с девушками.
– Пока до Молдавии доберешься, там другие подрастут! – засмеялся стражник.
Пыль постепенно оседала. Наконец речная гладь снова засверкала под лучами солнца.
Конь Кантемира ступил в воду и остановился: пароме того берега едва достиг середины реки. Всадники спешивались, разминали затекшие ноги, поили коней. Из подъехавшей кареты вышла Касандра с дочерьми и сыновьями.
Длинноволосые обнаженные каторжники, крутившие ворот парома, увидев Касандру, вздернули растрепанные бороды.
– Глянь-ка, какие расфуфыренные возвращаются наши боярыни из Царьграда! – засмеялся один из них.
Другой сплюнул:
– А задается, словно арабская кобылица! Чтобы их в аду евнухи объезжали!
Касандра даже не вздрогнула, бровью не повела, проходя мимо закованных в цепи каторжан. И Кантемир, казалось, пропустил их слова мимо ушей. Зато капитан Декусарэ взорвался.
– Эй, надсмотрщик! – крикнул он мужику, лежащему на траве возле ворота. – Если ты не заткнешь им глотки кулаком, я заткну твою вот этой булавой!
Надсмотрщик не спеша поднялся, взял с земли длинный кнут.
– И побыстрее тяни паром к берегу, – продолжал Декусарэ. – Не будет же его величество ночевать здесь!
Каторжане зазвенели цепями. Ворот остановился.
– Вот оно что! Его величество господарь! – поклонились они с притворным восхищением. – Мэй-мэй-мэй!
– Не успел один на трон залезть, а другой уже его спихивает!
– Добро пожаловать, ваше господарское величество!
– И сколько ты заплатил за свой престол?
– Господари меняются – дураки радуются!..
Кнут надсмотрщика со свистом опустился на костлявые спины каторжан. Ворот снова начал вращаться.
Кантемир обнял старшего сына, помог ему взобраться на коня. На турецкий манер поклонился Раису-эфенди. Раис-эфенди ответил таким же поклоном.
– Будь спокоен, Кантемир-бей, – сказал он. – Твой сын – мой сын.
Касандра с трудом сдерживала слезы. Мальчик тоже крепился изо всех сил, но тщетно: лицо его перекосилось. Хлестнув коня, он ускакал. В сопровождении нескольких чаушей последовал за ним Раис-эфенди.
Паром достиг берега и остановился. Капитан Декусарэ взглянул на него и увидел там карету. Удивленно присвистнул: карета была без лошадей. Кучер, худой и длинный цыган, слез с козел и, ухватившись за дышло, пытался сдвинуть карету с места. Но старался напрасно, дело это явно было ему не по силам.
И тут в окошке кареты дрогнула занавеска. Из темноты показались сердитые нетерпеливые глаза. Глаза были девичьи и очень красивые. Дан Декусарэ шагнул на паром.
– И далеко вы хотите уехать на этой кляче, боярышня? – кивнул он на кучера.
Гневный взгляд пронзил капитана. Дверцы со стуком распахнулись. Девушка ловко, по-мальчишески спрыгнула с подножки, но запуталась в подоле длинного платья и упала бы в воду, если б не уперлась руками в грудь капитана. Декусарэ обнял ее за талию.
– На одной лошади, боярышня, далеко не уедете. Запрягите и меня!
Девушка юлой вывернулась из его объятий и, подбежав к кучеру, тоже схватилась за дышло… – А пташка-то с норовом! – засмеялся капитан.
Он поплевал на ладони и впрягся в карету. Случайно, вместе с дышлом, рука его прихватила руку девушки, а щека – тоже, конечно, случайно – коснулась ее округлой щечки. Девушка резко повернулась, ударила его кулачком по руке, затем по щеке – и вдруг разрыдалась.
Капитан взглянул на растерявшегося кучера. Цыган вздохнул, хотел, видимо, что-то сказать, но промолчал, показав глазами на берег, где свита уже готовилась к погрузке.
Когда карету наконец выкатили с парома на берег, господарь спросил капитана:. – Кто эта девушка и почему она плачет?
Декусарэ пожал плечами:
– Не знаю, господарь.
Услышав это, девушка подняла заплаканное лицо, кулаком вытерла слезы и сказала:
– Я – дочь ворника Йордаки Русета.
– А почему ты плачешь?
– Потому что дни моего отца сочтены. Он осужден.
– Кем?
– Господарем Маврокордатом.
– И куда ты держишь путь?
– В Константинополь.
– Искать справедливости?
– Да.
– Без лошадей?
– Лошадей у меня турки отобрали. Но ничего – куплю других.
Господарь беззвучно рассмеялся. Обнял девушку за плечи и подвел к Касандре. Затем обернулся к капитану Декусарэ и шепнул:
– Ветром скачи во дворец и освободи Йордаки Русета.
Орешники тихо роняли листья. Пауки тянули серебряные нити от деревьев к крепостной стене, от стены – к стволам и колесам пушек.
На стенах не было видно стражи: наемники собрались на выложенной терракотовыми плитами крыше главной башни. Капитаны Иоган Петер и Карло Касола играли и кегли. Во время правления Маврокордата при господарском дворе, как и в других западных странах, эта игра была в моде. Правда, с одним отличием: вместо кеглей здесь использовались пустые кувшины из-под вина, а вместо шаров – пушечные ядра.
Черепки разбитых кувшинов хрустели под ботфортами офицеров. Солдат сметал их в кучу. Другой принес вместо разбитых кувшинов целые, полные вина.
– Это последние, сударь.
– Постарайся стащить еще, – приказал Иоган Петер, поднимая ядро и взвешивая его в руке.
Солдат почесал затылок.
– Бабы сказали: еще раз поймают меня на кухне – ноги повыдергают!..
Все расхохотались.
Карло Касола опустошил кувшин и поставил его рядом с другими. Иоган Петер присел на корточки и стал целиться.
И тут открылись, пропуская всадника, крепостные ворота.
– Посмотрите-ка, кто это там? – крикнул Петер и запустил ядро. Оно стремительно покатилось по терракотовым плитам, опрокинуло один кувшин, другой. Когда ядро разнесло в черепки и третий кувшин, Карло Касола воскликнул – безо всякого, впрочем, энтузиазма:
– Браво, сеньор! И сегодня я тоже побит…
Снизу послышался какой-то странный грохот. Несколько солдат подошли к бойницам, стали смотреть вниз, во двор.
– Что там происходит? – присоединились к ним и оба офицера.
Солдаты недоуменно пожали плечами. Внизу кто-то выламывал алебардой двери тюрьмы.
– Вроде бы это капитан Декусарэ, – сказал один из наемников.
– Быть того не может! – отозвался другой. – Декусарэ служит у московитов!
– А я думаю… – вмешался третий.
– Попридержите языки, болваны! – заорал Иоган Петер во весь голос. Провел рукой но бедру и еще громче крикнул: – Шпагу!
– И шлем! – напомнил Карло Касола и пошатнулся! ноги плохо слушались его.
Когда наемники толпой высыпали во двор, тюремная дверь уже была разбита. Солдаты обнажили сабли и замерли в ожидании. Из глубины темницы донесся звон цепей. Потом послышались шаги по лестнице, и сдавленный голос узника произнес:
– Ты успел как нельзя вовремя, капитан! Опоздай ты хоть на час…
Из темноты показалось суровое лицо бывшего великого ворника Йордаки Русета. Иоган Петер и Карло Касола шагнули ему навстречу.
– Руки прочь от ворника! – крикнул капитан Декусарэ, становясь между боярином и наемниками.
Иоган Петер смерил его тяжелым взглядом, рассмеялся презрительно, и… началась схватка. Солдаты столпились вокруг. Видя, что ему одному против всех не устоять, Дан Декусарэ воскликнул:
– Волею и повелением господаря Дмитрия Водэ Кантемира, великий ворник Йордаки Русет свободен!
Иоган Петер взглянул на Карло Касола.
– На молдавском престоле, – сказал венецианец, – пока еще господарь Маврокордат…
– Пока еще! – отозвался капитан Декусарэ и бросил взгляд на ворота, в которые как раз въезжал капуши-баши в сопровождении стражников.
Арочные двери тронного зала распахнулись. Стражи, стоявшие у дверей, скрестили копья, преграждая путь. В зале вдруг стало тихо. Появился капуши-баши. Отстранив рукой копья, он ступил на мягкий персидский ко «вер. Бояре встали, посматривая одним глазом на турка, другим – на господаря. Маврокордат, переменившись в лице, остался сидеть на троне, неподвижный и обмякший.
Дойдя до середины зала, капуши-баши остановился. Наклонил голову – не столько в знак приветствия, сколько давая понять господарю, что и ему надлежит встать.
Наконец Маврокордат поднялся – медленно и тяжело. Спустился, покачиваясь, по ступенькам трона и направился к турку. В нескольких шагах от сановника он остановился и отвесил низкий поклон.
– Готов ли ты подчиниться воле нашего милостивейшего султана? – спросил капуши-баши.
– Да, – прошептал господарь.
– Какой бы она ни была?
– Какой бы ни была.
Капуши-баши извлек из длинного рукава черный шелковый платок и положил его на плечо Маврокордата. Затем начал читать фирман о низложении:
– Высочайший из государей, исповедующих христианство, виднейший из великих последователей Иисуса, бывший господарь Молдавии – да будут счастливы дни твои…
– Благодарю! – Николае Маврокордат низко опустил голову.
– Исполняя волю нашего высочайшего султана, владыки Вселенной, – продолжал капуши-баши, – сообщаю тебе, что ты признан виновным в недостатке усердия и в равнодушии к государственным делам…
Родика, раскрасневшись от радости, уткнулась лицом в плечо отца.
– Скорее, капитан! – торопила она Карло Касола. Освобождая ворника от оков, капитан украдкой взглянул на Родику и обольстительно улыбнулся.
– Знайте, сеньорита, что для меня было большой честью охранять самого богатого и могущественного молдавского боярина…
Йордаки Русет, разминая затекшие руки, посмотрел на перстень с рубином, что красовался на пальце венецианца.
– А-а! – сообразил тот. – Ну как же!.. – Сняв с пальца перстень, он вложил его в руку боярина. – Это ваш перстень, князь.
– Что-то прохладно, – намекнул Йордаки Русет.
– Ах да! – отозвался капитан. – И плащ тоже…
Иоган Петер, не владевший, в отличие от венецианца.
искусством лести, молча отстегнул саблю с серебряной гардой, передал ворнику. Потом взглянул на свои сафьяновые сапоги, опустился на землю и стал разуваться.
– Кандалы тоже мои, – повернулся ворник к венецианцу.
– Да? – недоуменно переспросил тот. – А зачем они вам?
– Сохраню на память. У меня уже есть три пары. Эта будет четвертой.
– Накинь плащ, отец, – напомнила Родика. – И в самом деле прохладно.
Йордаки Русет отыскал взглядом Декусарэ:
– Вот кто хорошо служил мне! Подойди, капитан, Возьми саблю. И сапоги.
– Благодарю вас, князь…
– Тебе не нравятся мои подарки? – удивился ворник.