Кроме того, взгляд Дрекслера на будущее позволил мне изрядно повеселиться. Время от времени я принимался разрисовывать чудеса нанотехнологии другим, кто еще не слышал о них. Подразнив их всеми диковинными вещами, описанными Дрекс-лером, я давал слушателям свое собственное домашнее задание: «Используйте нанотехнологию для создания вампира; в качестве дополнительного задания изобретите противоядие против него».

Все эти чудесные достижения несли с собой и явные опасности. Я остро осознавал их. Как сказал я на конференции по нанотехнологии в 1989 году: «Мы не можем просто заниматься своей наукой и не беспокоиться об этических проблемах».[191] Однако мои последующие беседы с физиками убедили меня в том, что нанотехнология может не заработать — или, по крайней мере, в рабочее состояние она придет нескоро. Вскоре после конференции я поехал в Колорадо, в «норку скунса»,[192] которую сам же основал. Мое внимание переключилось с программного обеспечения на Интернет. Особенно меня занимали идеи, впоследствии воплотившиеся в таких продуктах, как Java и Jini.

А потом, прошлым летом, Бросл Хасслакер сообщил мне, что молекулярная электроника наноуровня перешла в практическую плоскость. Это была настоящая новость, по крайней мере лично для меня и, как мне думается, для многих людей. Она радикально изменило мое мнение о нанотехнологии и заставила обратиться к «Машинам созидания». Перечитывая книгу Дрекслера спустя более десяти лет, я был потрясен, поняв, насколько мало я запомнил из длинной главы под названием «Опасности и надежды», где обсуждалась возможность того, что нанотехнологии могут стать «машинами разрушения». И действительно — когда я перечитываю эти предостерегающие строки сегодня, я испытываю потрясение, осознавая, насколько наивными кажутся некоторые меры предосторожности, предложенные Дрекслером, и насколько серьезнее, на мой взгляд, эта опасность сегодня, чем даже по оценкам Дрекслера. (Предвидев и описав многие технические и политические проблемы, касающиеся нанотехнологии, в конце 1980-х Дрекслер начал работать в Институте Форсайта, чтобы «помочь подготовить общество к спрогнозированным передовым технологиям» — самое главное, к нанотехнологии.)

Похоже, весьма вероятно, что несущий с собой многие возможности прорыв к ассемблерам произойдет в течение следующих двадцати лет. Следует ожидать быстрое развитие молекулярной электроники — нового раздела нанотехнологии, где отдельные молекулы являются элементами схемы. За это десятилетие молекулярная электроника станет чрезвычайно прибыльной отраслью, что вызовет увеличение инвестиций во всю сферу нанотехнологии.

К сожалению, как и в случае с ядерной технологией, куда легче изобретать деструктивные способы применения нанотехнологии, чем конструктивные. Очевидно, что нанотехнологию можно использовать в военных и террористических целях; чтобы запустить нанотехнологическое устройство массового уничтожения, не надо идти на самоубийство. Можно сделать так, чтобы подобные устройства работали избирательно, поражая, к примеру, лишь определенную географическую территорию либо группу людей с определенным набором генов.

Непосредственный результат фаустовской сделки по обретению могущества через нанотехнологию состоит в возникновении серьезнейшей опасности — риска того, что мы можем уничтожить биосферу, от которой зависит жизнь на планете. Как объяснял Дрекслер:

«Растения» с «листьями», чья эффективность не превышает сегодняшние солнечные элементы, могли бы вытеснить настоящие растения, заполонив биосферу немыслимой листвой. Буйные всеядные «бактерии» могли бы вытеснить настоящих бактерий: они могли бы распространяться как разносимая ветром пыльца, стремительно размножаться и превратить биосферу в пыль за считанные дни. Опасные репликаторы тоже могли бы с легкостью оказаться непокорными, небольшими и быстро распространяющимися, и их будет невозможно остановить — по крайней мере, если мы не подготовимся должным образом. У нас и без того немало проблем со сдерживанием вирусов и плодовых мушек.

Среди знатоков нанотехнологии эта угроза приобрела название «проблема серой слизи». Хотя массы неконтролируемых репликаторов не обязательно могут оказаться серыми или липкими, термин «серая слизь» подчеркивает, что репликаторы, способные уничтожить жизнь, могут оказаться менее приятными, чем обыкновенные сорняки. Они могут стоять выше по эволюционной лестнице, но это не обязательно делает их ценными.

Угроза «серой слизи» четко говорит об одном: мы не можем допустить, чтобы с воспроизводящимися ассемблерами происходили катастрофы.

«Серая слизь» была бы, без сомнения, угнетающим завершением нашей человеческой истории на Земле. Это было бы гораздо хуже простого огня или льда или чего-нибудь такого, что может произойти в результате обычной аварии в лаборатории.[193] Мдаа!..

Именно сила деструктивного воспроизводства, кроющаяся в генетике, нанотехнологии и робототехнике, заставляет нас делать перерыв. Самовоспроизводство — это образ действия генной инженерии, которая использует клеточную структуру для воспроизводства облика клетки. Именно самовоспроизводство представляет собой главную опасность, лежащую в основе угрозы «серой слизи» в нанотехнологии. Истории об обезумевших роботах наподобие Борга, размножающихся либо мутирующих для того, чтобы выйти из-под ограничений, заложенных в них их создателями, заняли прочное место в наших научно-фантастических книгах и фильмах. Может даже статься так, что самовоспроизводство — более фундаментальный процесс, чем мы думаем. Следовательно, его труднее — или даже невозможно — контролировать. В недавней статье Стюарта Кауффмана «Самовоспроизводство: Даже пептиды делают это», опубликованной в журнале Nature, обсуждается следующее открытие: оказывается, состоящий из 32 аминокислот пептид способен «автокатализировать свой собственный синтез». Мы не знаем, насколько распространена такая способность, однако Кауффман отмечает, что это может намекать на «путь к самовоспроизводящимся молекулярным системам на основе гораздо более широкой, чем парные основания нуклеиновых кислот по принципу комплементарности Уотсона-Крика».[194]

На самом деле мы уже давно располагаем не вызывающими сомнений предупреждениями об опасностях, которые таятся в широком распространении знания о GNR-технологиях. Нам также известно о возможности такого знания в одиночку спровоцировать массовое уничтожение. Однако эти предупреждения не были широко опубликованы, так что публичное обсуждение этой проблемы явно не соответствовало действительному положению дел. Публиковать предупреждения о грозящих опасностях — дело невыгодное.

NBC-технологии, использовавшиеся в оружии массового уничтожения в XX веке, были и остаются, в основном, военными и разрабатываемыми в правительственных лабораториях. GNR-тех-нологии XXI века резко отличаются от своих предшественниц: их явно можно использовать в коммерческих целях, и за редким исключением они разрабатываются в различных частных корпорациях. В наш век триумфальной коммерциализации технология — вместе со своей служанкой наукой — обеспечивает нас чередою почти волшебных изобретений, обладающих феноменальной эффективностью. Мы активно добиваемся осуществления обещаний, заявленных этими новаторскими технологиями, в рамках теперь уже не вызывающей возражений системы глобального капитализма, его разнообразных экономических стимулов и давления конкуренции.

Впервые в истории нашей планеты настал такой момент, когда в результате собственных сознательных действий наш вид начинает представлять опасность для самого себя — равно как и для огромного количества других видов.

Знакомая последовательность событий может разворачиваться во многих мирах: новая планета безмятежно вращается вокруг своей звезды; на ней начинает медленно формироваться жизнь; раскручивается калейдоскопическая процессия, состоящая из многообразных живых существ; возникает интеллект, который, по крайней мере, до самого последнего времени обладал огромной ценностью для выживания; а потом на планете изобретают технологию. Их осеняет, что есть такая вещь, как законы Природы, что эти законы можно открыть при помощи эксперимента и что знание этих законов может как спасать, так и отнимать жизни, причем в беспрецедентных масштабах. Они осознают, что наука дает огромные возможности. В мгновение ока они создают приспособления, способные изменить мир. Некоторые существующие на планете цивилизации видят, что это движение напролом, накладывают ограничения на то, что можно делать и что категорически нельзя, и благополучно переживают это опасное время. Другие, не настолько удачливые или не настолько осторожные, погибают.

Это написал Карл Саган в книге «Бледная голубая точка» (1994). В книге представлен его взгляд на будущее человечества. Я лишь сейчас начинаю понимать, насколько глубоки оказались его прозрения и насколько меня мучает то, что я больше никогда не услышу этот голос. При всем его красноречии голос Сагана всего лишь голос обычного здравого смысла — этого качества, как и умеренности, похоже, недостает ведущим апологетам технологий XXI века.

Я помню, когда был маленьким, моя бабушка была настроена резко против злоупотребления антибиотиками. Еще до Первой мировой войны бабушка начала работать медсестрой, и здравый смысл подсказывал ей, что прием антибиотиков, пока он не стал абсолютной необходимостью, может повредить.

Не то что бы она была врагом прогресса. За свою почти семидесятилетнюю карьеру медсестры она повидала немало достижений прогресса; мой страдавший диабетом дед много выиграл от усовершенствованных методов лечения этой болезни, которое стало возможным уже на его веку. Но бабушка, как многие рассудительные люди, наверное, подумала бы, что сейчас мы поступаем очень самоуверенно, разрабатывая роботизированные «виды-заменители», когда очевидно, что мы не вполне справляемся и с относительно более простыми вещами. И не меньше усилий у нас уходит на то, чтобы справляться с самими собой, — или даже на понимание самих себя.

Теперь я знаю, что она чувствовала суть жизненного порядка и ощущала необходимость жить с уважением к этому порядку. С этим уважением приходит и необходимая умеренность, которой нам с нашей наглостью начала XXI века, не хватает — нам на беду. Основанный на этом уважении здравомыслящий взгляд на вещи нередко оказывается верным и обгоняет научные доказательства. Очевидная хрупкость и различная неэффективность созданных человеком систем должны заставить нас сделать паузу; хрупкость систем, над которыми я работаю, несомненно сдерживает меня.

Нам следовало бы выучить урок, полученный в результате создания первой атомной бомбы и последовавшей за этим гонки вооружений. Мы не очень-то хорошо усвоили его, и его сходство с нашей теперешней ситуацией вызывает беспокойство.

Разработкой первой атомной бомбой руководил выдающийся физик Дж. Роберт Оппенгеймер. Естественно, Оппенгеймера не интересовала политика, однако он начал болезненно осознавать, по его мнению, серьезную угрозу западной цивилизации со стороны Третьего рейха, угрозу действительно нешуточную из-за возможности попадания ядерного оружия в руки Гитлера. Побуждаемый этим опасением, Оппенгеймер приехал в Лос-Аламос, отдав в распоряжение союзников весь свой мощный интеллект, страсть к физике и харизматические качества руководителя. Он возглавил осуществленную в кратчайший срок программу исследований, в которой приняли участие величайшие умы современности, и добился быстрого создания бомбы.

Поражает то, насколько естественно продолжились эти исследования после того, как первоначальный их стимул исчез. Вскоре после победы в Европе у Оппенгеимера состоялась встреча с несколькими физиками, полагавшими, что, возможно, эти исследования следует прекратить, но Оппенгеймер доказал необходимость их продолжения. Его доводы могут показаться несколько странными: разработки по созданию ядерной бомбы нужно продолжать не из-за опасности крупных военных потерь при высадке в Японии, а потому, что Организации Объединенных Наций, которая в то время создавалась, следует учитывать возможности атомного оружия. Более вероятный аргумент в пользу продолжения проекта представлял накопленный к тому моменту движущий импульс исследований: первое атомное испытание, «Тринити», вот-вот должно было состояться.

Известно, что первое атомное испытание физики продолжали готовить, несмотря на существование множества потенциальных опасностей. Изначально их беспокоило то, что результатом атомного взрыва могло стать воспламенение атмосферы. Это показывали расчеты Эдварда Теллера. Новые, исправленные, вычисления свели риск уничтожения мира к вероятности три из миллиона. (По словам Теллера, позже он смог вообще отбросить вероятность поджога атмосферы.) Оппенгеймер очень волновался за результаты «Тринити» и поэтому договорился насчет возможной эвакуации населения юго-западной части штата Нью-Мексико. И, разумеется, существовала несомненная опасность развязывания гонки ядерных вооружений.

Не прошло и месяца после первого успешно завершившегося испытания, как две атомные бомбы камня на камне не оставили от Хиросимы и Нагасаки. Некоторые ученые предполагали, что бомба предназначалась просто для демонстрации силы, а не для бомбардировки японских городов, указывая на то, что этот шаг мог бы существенно повысить шансы установления контроля над вооружениями после войны. Однако это ни к чему не привело. Трагедия Пёрл-Харбора была все еще свежа в памяти американцев, и поэтому президенту Трумэну было бы чрезвычайно трудно приказать провести всего лишь демонстрацию нового оружия, а не использовать его так, как это было сделано: желание быстро покончить с войной и спасти жизни людей, которые могли бы погибнуть при любом варианте войны с Японией, оказалось сильнее. Однако не исключено, что на самом деле все было гораздо проще. Как впоследствии признался физик Фримен Дайсон: «Причина того, что она была сброшена, заключалась на самом деле в том, что ни у кого недостало ни мужества, ни дальновидности для того, чтобы сказать \"нет\"».

Сэм хлопнул сложенной газетой по запястью.

Важна понять, насколько были шокированы физики последствиями бомбардировки Хиросимы 6 августа 1945 года. По их собственным словам, они переживали самые разные эмоции: сначала они ощутили удовлетворение от того, что бомба сработала; потом их охватил ужас при мысли о том, что все люди на месте взрыва погибли; затем у них появилась уверенность в том, что ни в коем случае нельзя сбрасывать вторую бомбу. Но вторая бомба все же была сброшена — на Нагасаки, всего лишь спустя три дня после бомбардировки Хиросимы.

– Газетчики врут. Клонировать Христа? Бред! Утопия! Браун встал и прошелся вдоль полок. Казалось, его что-то тяготит. Потом он взял книгу и протянул Сэму.

В ноябре 1945 года, когда прошло три месяца после ядерной бомбардировки двух японских городов, Оппенгеймер по-прежнему занимал твердую научную позицию, утверждая следующее: «Невозможно быть ученым, если вы не будете считать, что знание о Вселенной и могущество, которое это знание дает, — это нечто, обладающее существенной ценностью для человечества, и что вы будете всячески распространять это знание и готовы нести ответственность за последствия».

Вместе с другими учеными Оппенгеймер продолжил работать над докладом Ачесона-Лилиенталя, в котором, как пишет в своей последней книге «Видение технологии» Ричард Роде, «был найден способ предотвратить секретную гонку ядерных вооружений без обращения за помощью к вооруженному всемирному правительству». Доклад предлагал отказаться от разработок ядерного оружия в отдельных государствах в пользу международного агентства.

– Дело не в перспективе, а в убеждениях.– В руке у него была «Война миров» Герберта Уэллса.– Читал?

Из этого предложения родился план Баруха, который в июне 1946 года был поддержан ООН. Однако этот план так никогда и не был принят (возможно, потому, что, как предполагает Роде, Бернард Барух «настаивал на обременении плана договорными санкциями» и тем самым обрек его на неизбежную гибель, хотя «почти наверняка он и без того был бы отвергнут сталинистской Россией»). Другие попытки совершить ощутимые шаги к интернационализации ядерного потенциала с целью предотвращения гонки вооружений наталкивались либо на американских политиков и внутреннее недоверие, либо на недоверие со стороны Советов. Возможность избежать гонки вооружений была утрачена, причем довольно быстро.

– Давно. Про то, как марсиане высадились в Нью-Джерси и все захватили?

Два года спустя, в 1948 году, судя по всему, Оппенгеймер стал думать по-другому: «В каком-то грубом смысле, который не могут полностью уничтожить ни вульгарность, ни юмор, ни преувеличение, физики познали грех; и от этого знания они уже не смогут избавиться».

– Да. А помнишь, что произошло после ее выхода?

В 1949 году Советы взорвали свою атомную бомбу. К 1955 году и Соединенные Штаты, и Советский Союз провели испытания водородной бомбы, которую можно было доставить к месту взрыва самолетом. Так началась гонка ядерных вооружений.

Почти двадцать лет назад в документальном фильме «День после \"Тринити\"» Фримен Дайсон суммировал научные позиции, которые подвели нас к ядерной пропасти:

– Угу. Орсон Уэллс создал по ней радиопостановку. Новостные сводки звучали так правдиво, что началась паника.

«Я сам это почувствовал. Яркий блеск ядерного оружия. Перед этим блеском невозможно устоять, когда подходишь к ядерному оружию как ученый. Ощущать, что оно вот здесь, в твоих руках, освобождать его энергию, питающую звезды, позволить ей выполнить твой приказ. Совершить эти чудеса, поднять миллион тонн горной породы в небо. Это нечто такое, что вызывает у людей иллюзию безграничной власти, и в каком-то отношении это чувство ответственно за все наши неприятности: именно то, что можно назвать техническим высокомерием, овладевает людьми, когда они видят, чту они способны сделать при помощи своего разума».[195]

– Так вот, вторжение марсиан – тоже бред. И тем не менее на улицах бились машины, прокатились массовые беспорядки. А все потому, что народ поверил.

Как и тогда, сейчас мы являемся создателями новых технологий и вершителями судеб воображаемого будущего. На этот раз нами движут огромные финансовые интересы и глобальная конкуренция, и мы идем вперед, несмотря на явный риск и на то, что мы вряд ли понимаем, что это значит — жить в мире, представляющем собой практический результат того, что мы сейчас создаем и изобретаем.

В 1947 году на обложке The Bulletin of the Atomic Scientists начали печатать «Часы конца света». На циферблате этих часов была выведена оценка относительной ядерной опасности, с которой мы столкнулись, больше чем на пятьдесят лет вперед с учетом изменений международной обстановки. Стрелки часов передвигали пятнадцать раз. Сегодня они показывают без девяти минут полночь, отражая не исчезнувшую и реальную опасность, проистекающую от ядерного оружия. Недавнее пополнение перечня стран, обладающих ядерным оружием, за счет Индии и Пакистана повысило угрозу провала концепции нераспространения ядерного оружия. Эту опасность и отражают стрелки, в 1998 году приблизившиеся к полуночи.

– Да, но это же было в тридцатых годах, почти семьдесят лет назад. А сейчас кто поверит, что Христа можно клонировать?

Насколько велика грозящая нам опасность со стороны не только ядерного оружия, но и со стороны новых технологий в наше время? Насколько велик риск вымирания человечества?

Изучением этого вопроса занимался философ Джон Лесли. Он пришел к выводу, что риск исчезновения человечества составляет по крайней мере 30 %,[196] тогда как Рей Курцвейль полагает, что у нас есть «больше, чем даже шанс, справиться с этим», да еще и с той оговоркой, что «его всегда обвиняли в оптимизме». Эти оценки нельзя никак назвать ободряющими. Ко всему прочему, они не учитывают возможность множества иных ужасных последствий помимо окончательного вымирания.

– По-твоему, какие-то семьдесят лет изменили человеческую природу?

Столкнувшись с подобными оценками, кое-кто из серьезных людей уже говорит о том, что нам нужно просто как можно быстрее осваивать внеземные просторы. Мы бы колонизировали галактику, используя автоматические зонды фон Неймана, которые перелетали бы из одной звездной системы в другую, самовоспроизводясь во время перелетов. Этот шаг станет почти необходимостью через пять миллиардов лет (или раньше, если наша солнечная система испытает катастрофические потрясения в результате неминуемого столкновения нашей галактики с галактикой Андромеды через три миллиарда лет). Но если мы поверим на слово Курцвейлю и Моравеку, то подобное мероприятие станет необходимостью в середине этого столетия.

– Я думал, мы все-таки поумнели…

Каковы его моральные последствия? Если мы будем должны быстро покинуть Землю, чтобы спастись как вид, кто будет нести ответственность за судьбу оставшихся на планете (как-никак, это будет большая часть человечества)? И даже если мы рассеемся по звездам, не может ли случиться так, что мы увезем свои проблемы с собой, чтобы впоследствии обнаружить, что они никуда не делись? Судьба нашего вида на Земле и наша галактическая судьба кажутся неразрывно связанными друг с другом.

– Хватит, Сэм. – Браун вернулся к столу и сел. – Думать не надо.

Другая идея заключается в том, чтобы воздвигнуть систему барьеров, защищающих нас от каждой из опасных технологий. Стратегическая оборонная инициатива, предложенная администрацией Рейгана, была попыткой разработки такого рода заслона от угрозы ядерной атаки со стороны Советского Союза. Однако, как заметил Артур Кларк, привлеченный к обсуждению этого проекта: «Хотя сооружение местных оборонительных систем, которые пропустили бы \"всего лишь\" несколько процентов баллистических ракет, может, и станет возможным при капиталовложениях, широко разрекламированная идея о создании \"национального зонтика\" была чушью. Луис Альварес, пожалуй, величайший ученый нашего столетия в области экспериментальной физики, сказал мне, что защитники этих концепций были \"очень способными парнями, абсолютно лишенными здравого смысла\"».

«Всматриваясь в свой часто замутненный магический кристалл, — продолжал Кларк, — я думаю, что тотальная оборона может стать реальной возможностью через столетие или около того. Однако разрабатываемая технология будет производить в качестве побочных продуктов оружие настолько опасное, что никого уже не будет заботить такая мелочь, как баллистические ракеты».[197]

Сэм притих.

В «Машинах созидания» Эрик Дрекслер предложил создать активный нанотехнологический щит — нечто вроде иммунной системы для биосферы — для защиты от опасных всевозможных репликаторов, которые могут выбраться из лабораторий или созданы с каким-нибудь злым умыслом. Однако предложенный им щит будет представлять опасность сам по себе: ничто не сможет помешать ему вызвать сбой внутри иммунной системы и атаковать биосферу самостоятельно.[198]

– Сделай, что я просил.

Те же самые проблемы касаются и создания защитных средств от робототехники и генной инженерии. Данные технологии слишком мощны, чтобы от них можно было отгородиться в оставшееся для этого время; даже если бы существовала возможность ввести оборонительные средства в действие, их побочные эффекты стали бы представлять, по меньшей мере, такую же опасность, как те технологии, от которых мы пытаемся защититься.

– Хорошо. Можете не сомневаться. Я только хочу понять, для чего все это.

Таким образом, все эти варианты являются или нежелательными, или невозможными, либо и тем, и другим вместе. Единственная реальная альтернатива, которую я вижу, — это ограничить разработки слишком опасных технологий путем ограничения нашего стремления к определенным видам знания.

Несмотря на расстройство, шеф явно оттаял и приобрел менторски-благожелательный вид. Оракул приготовился вещать.

Да, я знаю, что знание — это хорошо, и поиск новых истин — тоже. Мы ищем нового знания с древних времен. Аристотель начинает свою «Метафизику» с простого утверждения: «Все люди по своей натуре жаждут знания». На протяжении долгого времени мы соглашались с достоинствами открытого доступа к информации, потому что открытый доступ является основополагающей ценностью в нашем обществе. Мы признавали проблемы, связанные с попытками ограничения этого доступа и ограничения накопления новых знаний. В последнее время мы дошли до настоящего обожествления научного знания.

Ткнув пальцем в газету, Браун произнес:

Однако если беспрепятственный доступ к информации и, следовательно, неограниченное познание ставит всех нас под угрозу исчезновения, элементарный здравый смысл требует, чтобы мы пересмотрели даже эти основные и существующие долгое время принципы, несмотря на отрицательные исторические прецеденты.

Именно Ницше предупреждал нас в конце XIX века не только о том, что Бог умер, но и о том, что «вера в науку, предстающая нынче неоспоримой, не могла произойти из такой калькуляции выгод — скорее вопреки ей, поскольку вере этой постоянно сопутствовали бесполезность и опасность \"воли к истине\", \"истине любой ценой\"».[199] Именно с этой неисчезающеи опасностью мы и столкнулись сейчас лоб в лоб — с последствиями наших поисков истины. Истину, поисками которой занята наука, можно, без сомнения, рассматривать как весьма опасную замену Бога, если существует вероятность того, что она приведет нас к вымиранию.

Если бы мы как вид могли договориться о том, чего мы хотим, куда идем и почему, мы сделали бы свое будущее гораздо менее опасным: тогда мы, возможно, поняли бы, от чего мы можем и должны отказаться. В противном случае мы можем с легкостью втянуться в гонку вооружений на основе GNR-технологий, как это произошло с NBC-технологиями в двадцатом столетии. Может быть, в этом заключена основная опасность, потому что если подобная гонка начнется, остановить ее будет очень сложно. На этот раз — в отличие от ситуации во время проекта «Манхэттен» — мы не находимся в состоянии войны с непримиримым врагом, угрожающим нашей цивилизации. Вместо этого нас подгоняют наши привычки, наши желания, наша экономическая система, наше любопытство и соревновательный азарт.

На мой взгляд, все мы хотим, чтобы направление нашего развития определялось нашими общими ценностями, этикой и моралью. Если бы мы накопили больше коллективной мудрости за последние несколько тысяч лет, тогда наш сегодняшний диалог протекал бы в более практической плоскости, а невероятные силы, которые мы вот-вот выпустим, как джинна из бутылки, не причиняли бы столько беспокойства.

Можно было бы допустить, что к подобному диалогу нас приведет инстинкт самосохранения. У отдельных индивидуумов этот инстинкт срабатывает, однако как биологический вид мы ведем себя, похоже, во вред самим себе. Имея дело с ядерной угрозой, мы часто вели нечестный диалог с самими собой и друг с другом и таким образом значительно повышали риск. То ли это было обусловлено политикой, то ли мы просто не думали о будущем, то ли, сталкиваясь с подобными серьезными угрозами, мы от страха действуем нерационально, — я не знаю. Только это не сулит нам ничего хорошего.

Новые ящики Пандоры, созданные генетикой, нанотехнологией и робототехникой, уже почти открыты, и все-таки, по-видимому, мы едва обратили на это внимание. Идеи нельзя запихать обратно в ящик; в отличие от урана или плутония их не нужно добывать и очищать, и их можно свободно копировать. Если однажды они появляются, то это навсегда. В своем знаменитом сомнительном комплименте Черчилль заметил, что американский народ и его вожди «всегда поступают правильно после того, как испробуют все другие альтернативы». Однако в этом случае мы должны действовать с большей предусмотрительностью, поскольку поступить правильно лишь в последней попытке может означать утрату шанса сделать это вовсе.

Как сказал Торо: «Это не мы ездим по железной дороге; это она ездит на нас». И вот против этого-то мы и должны бороться в наше время. Действительно, на повестку дня встает вопрос: кто будет хозяином? Переживем ли мы наши технологии?

Нас вталкивают в этот новый век без плана, без руля, без тормозов. Неужели мы зашли уже так далеко, что не можем изменить курс? Я так не считаю, но мы еще даже и не пытались это сделать, между тем как последняя возможность установить контроль — отказобезопасная точка — быстро приближается. У нас есть первые роботы, играющие роль домашних любимцев, плюс коммерчески доступные методы генной инженерии, а наши нанотехнологии вообще стремительно совершенствуются. Поскольку развитие этих технологий проходит через несколько стадий, совсем необязательно — как в проекте «Манхэттен» и испытании «Тринити», — что последняя стадия в апробировании технологии окажется затяжной и трудной. Прорыв к неограниченному самовоспроизводству в робототехнике, генной инженерии или нанотехнологии может произойти внезапно и удивить нас так же, как мы удивились, узнав о клонировании млекопитающего.

И все-таки я верю в то, что у нас есть основания надеяться. Наши попытки справиться с оружием массового уничтожения в прошедшем столетии обеспечивают яркий пример самоограничения, который нам следует принять во внимание: Соединенные Штаты в одностороннем порядке и без предварительных условий отказались от дальнейшей разработки биологического оружия.

К отказу от исследований в области биологического оружия американцев подтолкнуло осознание того, что вдобавок к огромным затратам, необходимым для создания этого ужасного оружия, может оказаться так, что его смогут без труда воспроизвести и оно попадет в руки неподконтрольных стран или террористических группировок.

Был сделан ясный вывод: стремясь разработать подобное оружие, мы можем создать дополнительные угрозы, а если мы откажемся от этой цели, то обеспечим себе более безопасную жизнь. Мы воплотили свой отказ от биологического и химического оружия в Конвенции о биологическом оружии 1972 года и в Конвенции о химическом оружии 1993 года.[200]

Что касается неисчезающей угрозы со стороны ядерного оружия, в условиях которой мы живем уже больше пятидесяти лет, недавнее отклонение американским сенатом Договора о запрещении комплексных испытаний ядерного оружия недвусмысленно дает понять, что отказ от ядерного оружия с политической точки зрения будет делом нелегким. Однако завершение «холодной войны» предоставляет нам уникальную возможность предотвратить многополюсную гонку вооружений. Основанная на вышеупомянутых Конвенциях успешная ликвидация ядерного оружия могла бы помочь нам приблизиться к отказу от опасных технологий. (На самом деле, избавившись ото всех, кроме примерно сотни ядерных вооружений по всему миру, а это приблизительно равняется всей разрушительной силе, примененной во Второй мировой войне, — что является куда более легкой задачей, — мы могли бы ликвидировать угрозу исчезновения.[201])

Контроль над соблюдением запрета будет представлять сложную, однако разрешимую проблему. К счастью, мы уже проделали значительную работу в рамках Конвенции о биологическом оружии и в рамках других договоров. Нашей главной задачей станет применение достигнутых результатов по отношению к технологиям, которые изначально обладают большим коммерческим, а не военным потенциалом. Здесь вырисовывается существенная потребность в прозрачности, поскольку сложности с контролем прямо пропорциональны трудностям различения между легальной и нелегальной деятельностью.

Я искренне верю, что ситуация в 1945 году была проще, чем та, с которой мы сталкиваемся сейчас: коммерческое и военное использование ядерных технологий было разумно отделено друг от друга, а мониторингу за ними способствовала сама природа атомных испытаний и легкость измерения радиоактивности. Исследование возможностей использования ядерных технологий в военных целях можно было проводить лишь в национальных лабораториях наподобие Лос-Аламоса, и результаты этих исследований сохранялись бы в секрете как можно дольше.

Коммерческое и военное использование GNR-технологий не имеет такого четкого разделения; учитывая тот потенциал, которым они обладают на рынке, сложно вообразить, что их будут разрабатывать исключительно в национальных лабораториях. С учетом широко распространенной коммерческой выгоды вынужденный запрет потребует введения режима контроля, схожего с тем, который был введен для биологического оружия, но только в беспрецедентном масштабе. Это неизбежно приведет к конфликтам между неприкосновенностью нашей частной жизни, стремлением к получению информации, являющейся собственностью фирмы, и необходимостью установления контроля для защиты человечества. Несомненно, мы встретимся с сильным сопротивлением этого ограничения личных свобод.

Наблюдение за реализацией запрета от определенных GNR-технологий должно проходить как в киберпространстве, так и в физическом мире. Решающее значение при этом приобретает обеспечение необходимой прозрачности, приемлемой для мира, в котором информация является собственностью. Возможно, для этого будут востребованы новые формы защиты интеллектуальной собственности.

Осуществление контроля также потребует того, чтобы ученые и инженеры приняли строгий кодекс этического поведения, напоминающий клятву Гиппократа, и чтобы они имели смелость в случае необходимости передавать информацию куда следует, даже если им это будет дорого стоить. Это стало бы ответом на призыв — спустя пятьдесят лет после Хиросимы — нобелевского лауреата Ганса Бете, одного из самых главных доживших до наших дней участников проекта «Манхэттен». Он призывал всех ученых к тому, чтобы «прекратить и воздерживаться от работы по созданию, разработке, улучшению и производству ядерного и другого оружия, обладающего потенциалом массового уничтожения».[202] В XXI веке для этого потребуется бдительность и личная ответственность от всех, кто работает как в области NBC-, так и в области GNR-технологий, чтобы избежать использования оружия массового уничтожения и распространения знаний, позволяющих массовое уничтожение.

Торо также говорил, что мы «богатеем прямо пропорционально количеству вещей, без которых мы можем обойтись». Каждый из нас стремится быть счастливым, но при этом, кажется, стоит задаться вопросом о том, нужно ли нам идти на такой огромный риск, грозящий полным уничтожением, чтобы получить еще больше знаний и вещей. Здравый смысл подсказывает, что наши материальные потребности все-таки ограничены какими-то пределами, и что определенное знание слишком опасно, и лучше бы совсем отказаться от него.

Точно так же мы не должны стремиться к практическому бессмертию, не подумав о том, чего нам будет это стоить, и не приняв во внимание связанное с ним возрастание угрозы вымирания. Бессмертие — это, конечно, основная, но не единственная осуществимая утопическая мечта.

Недавно мне удалось встретиться с известным автором и ученым Жаком Аттали. Его книга «Линии горизонтов» (в английском издании она называется «Миллениум») помогла приспособить отраженный в Java и Jini подход к наступающей эпохе распространяющихся повсюду компьютерных технологий. В своей новой книге «Братство» Аттали описывает, как наши представления об утопии изменились с течением времени: «На заре формирования общества люди считали свой земной путь не чем иным, как лабиринтом страданий, в конце которого находилась дверь, через которую после своей смерти человек попадал в компанию богов, и у него начиналась Вечная жизнь. Среди евреев, а потом и греков нашлось несколько людей, осмелившихся освободиться от теологических требований и создать мечту об идеальном Городе, где процветает Свобода. Другие, обращая внимание на развитие рыночного общества, поняли, что свобода одних приведет к отчуждению других, и поэтому искали Равенства».

Жак помог мне осознать, в каких конфликтных отношениях находятся эти три различные утопические цели в нашем современном обществе. Он описывает и четвертую утопию — Братство, основой которого является альтруизм. Лишь Братство связывает индивидуальное счастье со счастьем других, обещая самоподдержку.

Благодаря этим выводам мое отношение к грезам Курцвей-ля окончательно кристаллизовалась. Технологический подход к вечной жизни — практическому бессмертию при помощи робототехники — может оказаться не самой желательной утопией. Преследование этой цели чревато очевидными опасностями. Возможно, нам следует пересмотреть свои утопические приоритеты.

Где же мы можем отыскать новую этическую основу для нашего дальнейшего развития? Я пришел к выводу о том, что здесь очень могут помочь идеи, содержащиеся в книге Далай-ламы «Этика для нового тысячелетия». Как, наверное, всем хорошо известно, но мало кем востребовано, Далай-лама доказывает, что самое главное для нас — это жить с любовью и состраданием к другим людям. Он говорит и о том, что нашему обществу необходимо развивать более глубокое понимание всеобщей ответственности и взаимозависимости. Далай-лама предлагает образец положительного этического поведения для отдельного человека и для общества, который, похоже, совпадает с утопией Братства, описанной Аттали.

Далай-лама указывает на то, что мы должны понять, что делает людей счастливыми, и признать убедительные доказательства того, что ни материальный прогресс, ни стремление к силе знания не являются золотым ключиком к счастью, что возможности науки и научного поиска не безграничны.

– Это не утка. Здесь что-то кроется: один фортель газетчика чего стоит. Похоже, твое внушение на него не подействовало. Подозрительно все это.– Он взял со стола пульт, включил телевизор и видеомагнитофон со словами: – Вот что было по Си-эн-эн сегодня утром.

По-видимому, представление о счастье Запад унаследовал от греков. Греки определяли счастье как «использование (упражнение) жизненных сил с целью их совершенствования, предоставляющего им полную свободу действий».[203]

Очевидно, мы нуждаемся в существовании важных сложных задач, бросающих нам вызов, и в широком просторе для деятельности, чтобы обрести счастье. Однако я считаю, что мы должны найти альтернативное приложение для своих творческих сил — за пределами культуры бесконечного экономического роста; этот рост во многом был настоящим благом на протяжении нескольких сотен лет, однако он не принес нам счастья, чистейшего, без обмана, и сейчас мы должны выбирать между стремлением к неограниченному и ненаправленному росту, обеспечиваемому наукой и технологией, и очевидными сопутствующими этому опасностями.

Сэм увидел рыжую дикторшу с кроличьими зубами – частую гостью диспутов в прямом эфире. Он слышал, что многие обзывали ее чумной крысой – за то, что она раздражала всех без исключения, даже собственных друзей. А теперь ее посадили между интеллектуалом в бабочке и очках и другим знатоком в строгом костюме. Те яростно спорили.

Прошло уже больше года с момента моей первой встречи с Реем Курцвейлем и Джоном Серлем. Голоса, призывающие к осторожности и ограничениям, дарят мне надежду. Повод надеяться дают мне и люди, с которыми я познакомился. Они не меньше меня обеспокоены нашим сегодняшним затруднительным положением. Я тоже испытываю обострившееся чувство личной ответственности — не за уже проделанную мною работу, а за то, что я мог бы еще сделать в науке.

Браун выключил звук и свел вместе ладони.

Однако, похоже, многие другие люди, которым известно о существующих опасностях, по-прежнему хранят странное молчание. Если на них надавить, они огрызаются, что, мол, «ничего нового в этом нет», словно уже достаточно одного понимания того, что может случиться. Они говорят мне: «Есть университеты, набитые биоморалистами, изучающими эту фигню целыми днями». Они заявляют: «Обо всем этом уже писали, причем специалисты». Они выражают недовольство: «Причины для твоих тревог и твои аргументы уже давным-давно известны».

Я понятия не имею, где эти люди прячут свой страх. Как архитектор сложных систем я обсуждаю эти проблемы как дилетант. Однако разве мое беспокойство должно от этого уменьшиться? Я прекрасно сознаю, как много об этом писали, говорили и официально рассуждали. Но разве из этого следует, что эта информация дошла до людей? Разве это означает, что мы можем махнуть рукой на угрожающие нам опасности?

– Клонирование – уже не фантастика. Хочешь клонировать себя, отца, мать, любимого песика – наука поможет. Но исторические персонажи – дело другое. В сознании людей они – фигуры знаковые, способные определять массовое поведение. Только подумай, какой властью над умами обладал бы Джордж Вашингтон, окажись он среди нас! И кто он в сравнении с Сыном Божьим? Во все времена религиозные лидеры ассоциировались не только с мученичеством и духовным подвигом; с их подачи происходили священные войны, взлет и падение монархий, смуты, убийства и прочие проявления людской агрессии. Достаточно было двух крошечных невнятных статеек – и Си-эн-эн уже обсуждает это в прямом эфире, а в парках устраивают молитвенные сборища.

Опыт ученых-атомщиков ясно указывает на необходимость личной ответственности, на опасность того, что события будут развиваться слишком стремительно, причем их развитие может принять независимый характер. Вслед за ядерщиками мы можем создать неразрешимые проблемы в один момент. Мы должны больше думать о том, что будет дальше, если не собираемся быть точно так же удивлены и поражены последствиями наших изобретений.

Я продолжаю профессионально работать над улучшением надежности программного обеспечения. Программы — это инструмент, и как создатель инструментов я должен бороться с некоторыми способами использования изобретенных мною инструментов. Я всегда считал, что разработка более надежного и многопрофильного компьютерного обеспечения улучшит мир и сделает его более безопасным местом; если бы я думал совершенно иначе, я был бы морально обязан прекратить эту работу. Сейчас я уже могу представить себе, что когда-нибудь такой день может настать.

У Сэма чуть не подкосились колени.

Все это заставляет меня не злиться, а, скорее, немного опечалиться. Так что для меня прогресс — это горько-сладкое слово.

Помните ли вы великолепную предпоследнюю сцену в «Манхэттене», где Вуди Аллен лежит на диване и записывает свою речь на магнитофон? Он говорит о людях, создающих лишнюю головную боль самим себе, потому что это отвлекает их от более трудных, устрашающих проблем, связанных со Вселенной.

– Вот что дают убеждения.– Браун уронил взгляд на ящик стола.– В том числе предрасудки. Некоторые даже верят, что по звездам можно прочесть будущее.

Он приходит к вопросу о том, почему стоит жить, и перечисляет то, что придает смысл его собственной жизни: Граучо Маркс, Уилли Мейс, вторая часть 41-й симфонии Моцарта, «Потейто хед блюз» Луи Армстронга, шведское кино, «Воспитание чувств» Флобера, Марлон Брандо, Фрэнк Синатра, яблоки и груши у Сезанна, крабы в ресторанчике «У Сэма Во» и наконец заключительный номер — лицо его любимой девушки Трейси.

– И вы в это верите? – рискнул предположить Сэм. Браун смотрел куда-то вдаль.

У каждого из нас есть свои дорогие сердцу вещи, и, заботясь о них, мы реализуем суть человеческой природы. В конечном счете, именно из-за нашей способности проявлять заботу о других я с оптимизмом думаю о том, как мы встретим опасности, встающие перед нами сейчас.

– Я Лев по гороскопу.

Я очень надеюсь принять участие в более широком обсуждении затронутых здесь вопросов. Мне бы хотелось, чтобы в нем участвовали люди с самым различным образованием и чтобы они не были заранее настроены против технологии или в ее пользу.

Для начала я дважды поднимал эти проблемы на конференциях, спонсором которых выступал Аспенский институт, и отдельно предложил Американской академии искусств и науки сделать рассмотрение этих проблем продолжением ее сотрудничества с Пагоушскими конференциями. (Эти конференции проводятся с 1957 года; на них обсуждается контроль над вооружениями, особенно ядерными, и формируется реальная политика в этой сфере).

Сэм чуть не сказал: «А я то ли Овен, то ли Телец – в общем, кто-то из них», но потом передумал и просто добавил:

К несчастью, эти конференции стали проводиться уже после того, как ядерный джинн был выпущен из бутылки, — они задержались лет на пятнадцать. Мы также запоздало начинаем серьезно обращаться к вопросам, связанным с технологиями двадцать первого века, что должно положить начало предотвращению распространения знания, позволяющего массовое уничтожение. Похоже, дальнейшее промедление смерти подобно.

– Заметно.

Так что я продолжаю свой поиск: объектов для познания полно. Добьемся ли мы успеха или потерпим неудачу, выживем или станем жертвой этих технологий — еще не решено. Я снова рано встаю — в шесть утра. Я пытаюсь находить подходящие ответы, разрушать чары и освобождать их от оков камня.

Библиография

Браун посмотрел на него.

Bethe H.: www.fas.org/bethecr.htm (1997).

– Не важно, Сэм, чей это клон. Важно, кем его считают.

Clarke А. С. Presidents, Experts, and Asteroids//Science. 1998. June, 5.

Doty P. The Forgotten Menace: Nuclear Weapons Stockpiles Still Represent the Biggest Threat to Civilisation // Nature. 1999. December, 9 (402).

– Не удивлюсь, если Понтий Пилат говорил точно так же,– усмехнулся тот.

DrexlerE. Engines of Creation. Anchor, 1987.

Браун пропустил остроту мимо ушей.

Drexier E., Peterson Ch., Pergamint G. Unbounding the Future: The Nanotechnology Revolution. Quill, 1993.

Dyson G. Darwin Among the Machines. Perseus Publishing, 1998.

– Ни о каком втором Христе не должно быть и речи. Любые манипуляции с реальными и даже предполагаемыми источниками Его ДНК необходимо предотвратить.

Easterbrook G. Food for the Future: Someday, rice will have built-in vitamin A. Unless the Luddites win // The New York Times. 1999. November, 19.

Минуту-другую оба сидели молча. Судя по услышанному, Браун считал себя устроителем нового мирового порядка и совсем не собирался позволить какому-то выскочке с того света пустить все труды псу под хвост. У Сэма оставались считанные секунды, чтобы определиться с выбором, но ему было достаточно. Долгих семь месяцев он просчитывал свои сценарии – поминутно, посуточно, понедельно. Шаг влево – и ты на распутье со множеством альтернатив; шаг вправо – и все они отсекаются.

Else J. The Day After Trinity: J. Robert Oppenheimer and The Atomic Bomb: www.pyramiddirect.com.

Forrest D. Regulating Nanotechnology Development: www.foresight.org/NanoRev/Forrest1989.html.

– Я рад, что спросил заранее,– произнес он вполголоса.– Похоже, я вас недопонял. Это дело не для меня.

Garrett L The Coming Plague: Newly Emerging Diseases in a World Out of Balance. Penguin, 1994.

GelernterD. Drawing Life: Surviving the Unabomber. Free Press, 1997.

– Что?

Hamilton E. The Greek Way. W. W. Norton, 1942.

– Может, я брежу, но когда вы твердите о клоне, мне в голову лезут сплошь матери и младенцы. Если дело – не шутка, вы намерены пресечь его появление, верно?

HillisD. Test of Time //Wired. 2000. March (8.03).

Браун смотрел на него в упор.

Kauffman S. Self-replication: Even Peptides Do It// Nature. 1996. August, 8 (382): www.santafe.edu/sfi/People/kauffman/sak-peptides.html.

Сэм помедлил, понимая, что от его следующих слов зависит будущее. Браун, конечно, был самым щедрым из работодателей, но требовал безоговорочного подчинения.

Leslie J. The End of the World: The Scince and Ethics of Human Extinction. Routledge, 1996.

LovinsA. A Tale of Two Botanies//Wired. 2000. April (8.04).

– Такие дела не по мне. На меня лучше не рассчитывать.

Meselson M. The Problem of Biological Weapons. Presentation to the 1818th State Meeting of the American Academy of Arts and Sciences, January 13, 1999: minerva.amacad.org/archive/bulletin4.htm.

– Мне нужно все или ничего.

Ник Востром

– Знаю.– Сэм встал.

A HE ЖИВЕМ ЛИ МЫ В МАТРИЦЕ?

Когда он вышел в фойе, Браун отправился следом.

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО МЕТОДОМ МОДЕЛИРОВАНИЯ

Почти каждый зритель «Матрицы» хотя бы в течение секунды или пары секунд допускает неприятную возможность того, что он может на самом деле жить в Матрице. Философ из Йельского университета Ник Востром тоже рассматривает эту возможность и приходит к выводу, что она гораздо более вероятна, чем вы могли бы себе вообразить.

– До полуночи я съеду,– сказал Сэм, заходя в лифт.– Ключи, карточки, пропуска и остальное сдам перед уходом.



Глядя Брауну в глаза, он нажал кнопку вестибюля. Но прежде, чем двери кабинки закрылись, успел услышать ответ:

«Матрица» знакомит нас со странным и приводящим в ужас сценарием. Человечество лежит в коматозном состоянии в каких-то коконах, а каждая деталь реальности определяется и контролируется враждебными ему компьютерами.

Для большинства зрителей этот сценарий интересен как прием научной фантастики, невероятно далекой от всего, что существует сегодня или, скорее всего, появится в будущем. Однако после тщательного обдумывания подобный сценарий перестает казаться немыслимым. Он очень даже вероятен.

– Подумай еще раз, Сэм. Даю тебе две недели.

В одной из своих статей Рей Курцвейль обсуждает наблюдаемую тенденцию к развитию вычислительных мощностей с постоянно возрастающей скоростью. По прогнозам Курцвейля, практически неограниченное количество вычислительных мощностей станет доступным в течение следующих пятидесяти лет. Давайте предположим, что Курцвейль прав и рано или поздно человечество создаст практически безграничные вычислительные мощности. Для целей этой дискуссии не важно, когда это произойдет. На эти разработки может уйти сто, тысяча или миллион лет.

Как отмечается в статье Курцвейля, безграничные вычислительные возможности расширят способности человечества до невероятной степени. Эта цивилизация станет «постчеловеческой» и будет способна на необычайные технологические свершения.

Глава 39

Постчеловеческая цивилизация может принять различные формы. Она может оказаться во многом похожей на нашу современную цивилизацию или радикально от нее отличаться. Разумеется, почти невозможно предсказать, как будет развиваться подобная цивилизация. Но одно мы знаем точно: постчеловеческая цивилизация будет располагать доступом к практически бесконечным вычислительным мощностям.

Суббота. Квартира Сэма

Постчеловеческой цивилизации может оказаться по силам превращать планеты и другие астрономические объекты, в сверхмощные компьютеры. В данный момент сложно с уверенностью определить «потолок» тех вычислительных мощностей, которые могут оказаться доступными постчеловеческим цивилизациям.

1. В этой статье представлено доказательство методом моделирования, согласно которому по крайней мере одно из следующих утверждений верно: весьма вероятно, что как биологический вид человечество начнет исчезать с лица земли, не достигнув «постчеловеческой» стадии.

Добравшись к себе, Сэм первым дело прошел к холодильнику, взял бутылку «Максорли» и отпил половину. Окажись у него что-то покрепче пива, он точно напился бы. То, что Сэм знал о Брауне, бросало в дрожь; но еще больше пугало то, чего он не знал. Можно ли в принципе саботировать операцию мистера Брауна? Какая участь ждет саботажника?

2. Очень маловероятно, что любая постчеловеческая цивилизация запустит большое количество симуляций (моделей), имитирующих ее эволюционную историю (или, следовательно, вариантов этой истории).

3. Мы почти наверняка живем в компьютерной симуляции.

За годы службы Сэм порой ощущал, что в распоряжении Брауна была и другая, много более тайная сила, чем его детективный корпус. Однажды он нарвался на двух типов в черном, выходящих со служебного входа. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы навсегда потерять охоту выяснять, кто они и чем занимаются.

Давайте рассмотрим эти три утверждения поочередно. Первое утверждение сформулировано прямо: если мы уничтожим самих себя в результате ядерной войны, биологической катастрофы или нанотехнологического катаклизма, то остальные пункты этого доказательства к делу не относятся. Однако давайте предположим, что это утверждение неверно, и, следовательно, мы сумеем избежать самоуничтожения и вступим в постчеловеческую эпоху.

Теперь Сэм только и думал, что об их зверских лицах, попутно задаваясь вопросом, избегаемым на протяжении одиннадцати лет: правда ли, что страховочные варианты Брауна включают в себя резню наподобие африканской, задержку поставок медикаментов против СПИДа и уничтожение неугодных? Целый год он боялся спросить, что случилось с женой госсекретаря. По рассказам (секретарь как-то раз упал в стельку пьяный посреди гаража и, рыдая, поведал ему эту историю), она застала мужа в постели со своей дочерью от предыдущего брака и в запале пригрозила обнародовать их с Брауном грязные дела. С тех пор Сэм отчаянно сдерживался, чтобы не пойти выпытывать – действительно ли жена секретаря разбилась в катастрофе, или ее смерть – дело рук Брауна.

Сущность человеческой цивилизации в условиях постчеловеческой эпохи невозможно представить во всей полноте. Точно так же нельзя вообразить разнообразные способы использования прктически неограниченных вычислительных мощностей. Но давайте рассмотрим один из них — создание сложных симуляций человеческой цивилизации.

Представим себе историков будущего, моделирующих различные сценарии исторического развития. Это будут не сегодняшние упрощенные модели. С учетом огромных вычислительных возможностей, которыми будут располагать эти историки, в их распоряжении могут оказаться очень подробные симуляции, в которых будет различимо каждое здание, каждая географическая деталь, каждая личность. И каждый из этих индивидуумов будет наделен тем же уровнем вычислительных мощностей, сложности и интеллекта, как живой человек. Как и агент Смит, они будут созданы на основе программного обеспечения, но при этом будут обладать психическими характеристиками человека. Конечно, они могут так никогда и не осознать, что являются программой. Чтобы создать точную модель, нужно будет сделать восприятие смоделированных личностей неотличимым от восприятия людей, живущих в реальном мире.

Собирая вещи, он еще раз все взвесил и понял: надо уходить. Да и что ему оставалось? Если Браун прознает о Мэгги и примет решение, что ребенок не должен появиться на свет, придется дежурить у нее круглые сутки, а не по разу в неделю. Мэгги понадобится защитник – знакомый с оружием и равнодушный к деньгам. К несчастью, у Брауна достанет средств купить половину святых и апостолов, а значит, кроме Сэма, ей рассчитывать не на кого.

Подобно жителям Матрицы, эти люди будут существовать в искусственном мире, считая его реальным. В отличие от сценария с Матрицей эти люди будут полностью состоять из компьютерных программ.

Поэтому Сэм разыграл свой единственный козырь: положился на то, что Браун симпатизирует и доверяет эму. За все одиннадцать лет Сэм ни разу не обманул его и не воспользовался своим положением и справедливо рассчитывал, что Браун не заподозрит его в афере с клонированием. Для шефа это было бы таким же нонсенсом, как богобоязненный Прометей, как публика, спокойно внимающая новости о вторжении марсиан. Сэм вел корабль по курсу, проложенному в первый год службы, и ни разу с него не сошел. Бунтарство – не в его стиле, насколько знал Браун. Он наверняка решит, будто моряк отказывает из сентиментальности, о чем заявил в разговоре.

Однако будут ли эти искусственные личности настоящими «людьми»? Будут ли они разумными независимо от уровня их вычислительных мощностей? Будут ли они наделены сознанием?

А пока Сэм решил воспользоваться отведенным ему временем и на неделю-другую затаиться, прежде чем дать окончательный ответ. В самом деле, к чему спешить? Нет смысла подгонять события. Сейчас его беспокоило только одно: отпускает ли Браун исполнителей своей воли живыми?

Реальность — это то, с чем никто на самом деле не знаком. Однако философы, изучающие сознание, обычно делают допущение о его независимости от субстрата. По существу это означает, что сознание может зависеть от многих вещей — от знания, интеллекта (вычислительных мощностей), психической организации, отдельных деталей логической структуры и т. д., — но одним из условий, которые для сознания не обязательны, является биологическая ткань. Воплощение сознания в основанных на углероде биологических нейронных сетях — это не необходимое его свойство. В принципе того же самого эффекта можно добиться от основанных на кремнии процессоров, встроенных в компьютер.

Многим людям, знакомым с современной компьютерной техникой, идея о программном обеспечении, наделенном сознанием, кажется невероятной. Однако это интуитивное недоверие является продуктом относительно жалких возможностей сегодняшних компьютеров. Благодаря продолжающемуся усовершенствованию самих компьютеров и программного обеспечения компьютеры будут становиться все в большей степени разумными и сознательными. На самом деле с учетом склонности человека одушевлять все, что хотя бы отдаленно похоже на человека, люди могут начать наделять компьютеры сознанием задолго до того, как это станет реальностью.

Вдруг в дверь постучали, и Сэм замер, прислушиваясь. Потом сорвал с вешалки кобуру и достал пистолет.

Аргументы в пользу «независимости от субстрата» изложены в соответствующей философской литературе, и я не буду пытаться их воспроизводить в данной статье. Однако я укажу на то, что это допущение разумно. Клетка мозга — это физический объект, обладающий определенными характеристиками. Если мы придем к полному пониманию этих характеристик и научимся воспроизводить их электронным путем, тогда, без сомнения, наша электронная мозговая клетка сможет выполнять те же функции, что и клетка органического происхождения. А если это можно проделать с одной клеткой мозга, то почему бы нельзя повторить ту же самую операцию с целым мозгом? А если так, то почему бы получившейся системе не обладать таким же сознанием, как у живого мозга?

И опять: тук-тук-тук.

Эти предположения очень любопытны. Располагая достаточными вычислительными мощностями, постлюди могут создать модели исторических личностей, у которых будет полноценное сознание и которые будут считать себя биологическими людьми, живущими в более раннем времени. Этот вывод подводит нас к утверждению под номером два.

Сэм вжался в стену возле двери и спросил:

Первое утверждение предполагает, что мы проживем достаточно долго, чтобы создать постчеловеческую цивилизацию. Эта постчеловеческая цивилизация получит возможность разрабатывать симуляции реальности, подобные Матрице. Во втором утверждении отражена возможность того, что постлюди решат не разрабатывать эти модели.

– Кто там?

Мы можем вообразить, что в постчеловеческую эпоху интерес к разработке исторических симуляций исчезнет. Это означает существенные изменения в мотивации людей постчеловеческой эпохи, ибо в наше время, разумеется, найдется немало людей, которым бы захотелось запустить модели предшествующих эпох, если бы они могли позволить себе это сделать. Однако, вероятно, многие из наших человеческих желаний покажутся глупыми любому постчеловеку. Может быть, симуляции прошлого будут представлять незначительную научную ценность для постчеловеческой цивилизации (что не так уж невероятно с учетом ее несоизмеримого интеллектуального превосходства), и, может быть, постлюди будут считать развлечения очень неэффективным способом получения удовольствия, которое можно получить куда проще — при помощи непосредственной стимуляции центров наслаждения головного мозга. Этот вывод предполагает, что постчеловеческие общества будут весьма отличаться от человеческих: в них будут отсутствовать относительно обеспеченные и независимые субъекты, владеющие всей полнотой человеческих желаний и свободные действовать под их влиянием.

– Сэм, это я,– ответил женский голос.

При другом раскладе возможно, что у некоторых лостлюдей может появиться желание запустить симуляции прошлого, однако постчеловеческие законы помешают им сделать это. Что приведет к принятию подобных законов? Можно предположить, что все более развитые цивилизации идут по пути, который приводит их к признанию этического запрета на запуск моделей, имитирующих историческое прошлое, из-за страданий, которые выпадут на долю героев подобной модели. Однако с нашей сегодняшней точки зрения не очевидно, что создание человеческой расы есть безнравственное действие. Наоборот, мы склонны считать существование нашей расы процессом огромной этической ценности. Более того, одного существования этических воззрений об аморальности запуска симуляций прошлого недостаточно. К нему должно добавиться наличие такой социальной структуры в общецивилизационном масштабе, которая позволяет эффективно запрещать деятельность, которая считается безнравственной.

– Кто «я»? – Он нахмурился.

Итак, поскольку существует возможность того, что второе утверждение верно, в этом случае мотивации постлюдей либо будут разительно отличаться от мотиваций людей, либо постлюди будут должны наложить тотальный запрет на симуляции прошлого и эффективно контролировать действие этого запрета. Более того, этот вывод должен быть справедливым почти для всех постчеловеческих цивилизаций во Вселенной.[204]

Следовательно, нам необходимо рассмотреть следующую вероятность: не исключено, что у цивилизаций человеческого уровня есть шанс стать постчеловеческими; далее, по крайней мере в некоторых постчеловеческих цивилизациях найдутся отдельные личности, которые запустят симуляции прошлого. Это подводит нас к нашему третьему утверждению: мы почти наверняка живем в компьютерной симуляции. К этому выводу мы приходим вполне естественно.

– Помнишь кухню рядом с танцзалом?

Если постлюди запускают симуляции прошлого, скорее всего, эти симуляции действуют в очень широких масштабах. Не составляет труда представить миллионы индивидуумов, запускающих тысячи вариантов симуляций на сотни различных тем, и в каждой такой симуляции будут задействованы миллиарды смоделированных личностей. Этих искусственных людей наберется многие триллионы. Все они будут считать, что они настоящие и живут в более раннем времени.

Сэм возвел глаза к потолку и прошептал: «Господи! Сейчас-то зачем?», а затем открыл дверь, оставаясь, как был, за стеной.

Сейчас, в 2003 году, на планете живет примерно шесть миллиардов биологических людей. Очень даже возможно, что в постчеловеческую эпоху триллионы созданных на основе компьютерных программ людей будут жить в смоделированном для них 2003 году, убежденные в том, что они биологического происхождения — точно такие же, как вы и я. Математика здесь проста, как дважды два: подавляющее большинство этих людей ошибаются; они считают, что они из плоти и крови, но на самом деле они таковыми не являются. Нет причин исключать нашу цивилизацию из этих подсчетов. Почти все шансы сводятся к тому, что мы живем в смоделированном 2003 году и что наши физические тела являются компьютерной иллюзией.

Раздался стук каолучков, и вот она уже зашла внутрь, продолжая звать его по имени.

Стоит подчеркнуть, что доказательство методом моделирования не преследует цель показать, что мы живем в компьютерной симуляции. Оно отражает лишь то, что по крайней мере одно из трех перечисленных выше утверждений верно. Если кто-то не согласен с выводом о том, что мы находимся внутри симуляции, то вместо этого ему придется согласиться либо с тем, что практически все постчеловеческие цивилизации откажутся от запуска симуляций прошлого, либо с тем, что, вероятно, мы начнем вымирать, не достигнув постчеловеческой эпохи. Наше исчезновение может произойти в результате стабилизации наличествующего сейчас прогресса в области вычислительной техники или стать следствием общего коллапса цивилизации. Либо вы должны признать, что научно-технический прогресс, по-видимому, будет набирать обороты, а не стабилизироваться, и в этом случае вы могли бы предсказать, что ускорение прогресса и станет причиной нашего исчезновения. Подвести нас к этому печальному концу может, к примеру, молекулярная нанотехнология. Достигнув развитой стадии, она позволит создавать самовоспроизводящиеся наноботы, способные питаться пылью и органикой, эдакие механические бактерии. Такие наноботы, если они созданы с недобрыми намерениями, могут вызвать исчезновение всей жизни на нашей планете. В другом месте я попытался перечислить основные экзистенциальные опасности, угрожающие человечеству.

Он резко захлопнул дверь. Танцовщица стремительно обернулась. Ее каштановые локоны ниспадали на алый глянцевый плащ, перехваченный у талии поясом. Красные « шпильки» и лак длинных ногтей дополняли картину.

Если наша цивилизация действительно является симуляцией, отсюда не вытекает какая-либо необходимость ограничивать наш прогресс. Не исключено, что смоделированные цивилизации могут стать постчеловеческими. Тогда они могут запустить свои собственные симуляции прошлого, используя мощные компьютеры, которые они создадут в своей искусственной вселенной. Подобные компьютеры будут «виртуальными машинами», этот термин знаком современной вычислительной технике. (К примеру, основанные на Java web-приложения используют виртуальную машину — смоделированный компьютер — внутри вашего «рабочего стола».) Виртуальные машины можно объединять в один пакет: можно смоделировать машину, моделирующую другую машину, и т. д., при этом шагов итерации может быть произвольно много.

– Мистер Браун прислал меня вместо морковки. Так и велел передать.

Если мы действительно добьемся создания наших собственных моделей прошлого, это будет веским доказательством против второго и третьего утверждений, так что нам волей-неволей придется заключить, что мы живем в смоделированном мире. Более того, мы должны будем подозревать, что постлюди, управляющие моделью нашего мира, сами являются искусственно созданными существами, а их создатели, в свою очередь, могут тоже оказаться смоделированными.

Она медленно ослабила пояс и распахнула плащ. Под ним не было ничего. Ее кожа мерцала, как лунная пыль, в тусклом свете прихожей, а заколки в волосах сияли, точно звезды. Она вдруг повела животом в каком-то восточном танце, отчего ее умопомрачительные груди вздрогнули и покачнулись, а лобок заходил вверх и вниз. Мелочь, казалось бы, но Сэму вполне хватило, чтобы распалиться.

Таким образом, реальность может оказаться многоуровневой (эта тема затрагивалась во многих научно-фантастических работах, особенно в фильме «Тринадцатый этаж»). Даже если иерархической структуре на каком-то этапе необходимо замкнуться на саму себя — хотя метафизический статус этого утверждения не вполне ясен, — в ней может размещаться огромное количество уровней реальности, и с течением времени это количество может возрастать. (Один из доводов против мультиуровневой гипотезы состоит в том, что затраты на вычислительные ресурсы для базовых моделей будут очень велики. Моделирование даже одной постчеловеческой цивилизации может быть непомерно дорогостоящим мероприятием. Если так, то нам следует ожидать уничтожения нашей модели при приближении к постчеловеческой эпохе.)

Несмотря на то что все элементы подобной системы могут быть естественными, даже материальными, здесь можно провести некоторые вольные параллели с религиозными представлениями о мире. В каком-то смысле постлюди, запускающие симуляцию, похожи на богов по отношению к людям, населяющим эту симуляцию: постлюди создали окружающий нас мир; их уровень интеллекта намного превосходит наш; они «всемогущи» в том плане, что могут вмешиваться в жизнь нашего мира, даже способами, нарушающими его физические законы; к тому же они «всеведущи» в том смысле, что они могут наблюдать за всем, что у нас происходит. Однако все полубоги, за исключением тех, кто находится на базисном уровне реальности, подчиняются распоряжениям более могущественных богов, живущих на более глубоких уровнях.

– Черт возьми, кто ты, детка? – произнес он уже с хрипотцой в голосе.

Дальнейшие размышления на эту тему могут достичь своей кульминации в натуралистической теогонии, которая занималась бы изучением структуры этой иерархии и ограничений, наложенных на ее жителей, исходя из возможности того, что какие-то действия на их уровне могут повлечь за собой определенную реакцию со стороны обитателей более глубоких уровней. Например, если никто не может быть уверенным в том, что находится в основе иерархии, то любой должен учитывать возможность того, что за любые действия он может быть вознагражден либо наказан создателями модели. Возможно, последние будут при этом руководствоваться какими-то нравственными критериями. Жизнь после смерти станет реальной возможностью, как и реинкарнация. Из-за этой фундаментальной неуверенности, возможно, даже у основной цивилизации будут причины вести себя безупречно с точки зрения морали. Тот факт, что даже у этой цивилизации будет причина вести себя с соблюдением норм морали, разумеется, заставит еще в большей степени всех остальных стремиться вести себя точно так же, и так далее. Получится самый настоящий добродетельный круг. Возможно, каждый будет руководствоваться своего рода универсальным моральным императивом, повиноваться которому будет в интересах каждого, поскольку этот императив появился «ниоткуда».

В дополнение к моделям прошлого можно также рассмотреть возможность создания более избирательных симуляций, затрагивающих лишь небольшую группу людей или отдельного человека. В этом случае оставшаяся часть человечества превратится в зомбированных людей или в людей-теней — людей, смоделированных на уровне, достаточном для того, чтобы полностью смоделированные люди не замечали ничего подозрительного. Не ясно, насколько моделирование людей-теней будет дешевле, чем моделирование полноценных людей. Далеко не очевидно, что какое-то существо может вести себя неотличимо от настоящего человека и в то же время быть лишенным сознательного опыта. Даже если такие отдельные модели и существуют, не следует предполагать, что вы находитесь в одной из них, пока вы не придете к выводу, что они куда более многочисленны, чем полные модели.

Чтобы самые условные личности попали в я-симуляцию (модель, имитирующая жизнь одного единственного разума), я-симуляций потребовалось бы в сто миллиардов раз больше, чем симуляций прошлого.

– Меня зовут Корал. Можешь держать меня здесь, сколько хочешь.

Также существует возможность того, что создатели симуляций уберут определенные моменты из психических жизней смоделированных существ и снабдят их ложной памятью об определенных переживаниях, которые они обычно испытывали во время изъятых из памяти моментов. В этом случае можно рассмотреть следующее (притянутое за уши) решение проблемы зла: на самом деле страдания в мире не существует, а все воспоминания о нем — это иллюзия. Разумеется, эту гипотезу можно серьезно воспринимать лишь тогда, когда вы не страдаете.

Он взвел курок и обошел вокруг нее.

– Продолжай в том же духе. Брось-ка мне свой макинтош.

Если предположить, что мы живем в симуляции, то что же из этого следует для нас, людей? Несмотря на высказанные выше замечания, последствия вовсе не настолько радикальны. Стандартное эмпирическое исследование вселенной, которую мы видим, лучше всего подскажет нам, как будут действовать наши постчеловеческие создатели, устраивая наш мир. Пересмотр большей части наших убеждений приведет к довольно незначительным и едва заметным результатам — прямо пропорциональным нехватке уверенности в нашей способности понять логику постлюдей. Поэтому правильно понятая истина, содержащаяся в третьем утверждении, не должна «сводить с ума» или мешать нам продолжать заниматься своими делами, а также планировать и предсказывать завтрашний день.

Если мы узнаем больше о мотивациях постлюдей и об ограничениях на количество ресурсов — а это может случиться в результате нашего собственного движения к постчеловеческой цивилизации, — в этом случае гипотеза о том, что мы смоделированы, будет иметь гораздо более богатый набор эмпирических следствий. Конечно, если печальная реальность все-таки заключается в том, что мы являемся симуляциями, созданными какой-то постчеловеческой цивилизацией, то можно считать, что нам выпала лучшая доля, чем обитателям Матрицы. Вместо того чтобы попасть в лапы враждебного ИИ и быть использованными в качестве источника энергии для его существования, нас создали на основе компьютерных программ как часть научно-исследовательского проекта. Или, может, нас создала какая-нибудь девочка-подросток из постчеловеческой цивилизации, выполняя домашнее задание. Тем не менее нам все-таки лучше, чем жителям Матрицы. Разве нет?

Она скинула плащ. Сэм его ощупал и оружия не нашел. Впрочем, иного он и не ожидал: все-таки шлюха – не наемный убийца. Что ни говори, девчонка высший сорт. Он отложил ствол и обошел ее снова – ощупывая только глазами. Потом она подняла руки и заиграла бедрами еще живее. Сэма бросило в дрожь, и все же он не прикасался к ней, хотел сохранить это зрелище в памяти. Выждав, пока он не очутится сзади, она расставила ноги, качнулась, проведя волосами по полу и замерла, обнаружив прелестнейшей формы киску.

Сэм, исторгнув утробный рев, потянулся к ней, срывая на ходу ремень. Корал, видимо, поняла, что перестаралась. Она обвила его сзади и держала, пока тот кончал в штаны.

ГЛОССАРИЙ «МАТРИЦЫ»

– Что, долго постился? – спросила она, когда Сэм немного остыл.

101 # Номер квартиры Нео. Намек на то, что Нео — Избранный. Обратите внимание на то, что номер записан бинарным кодом.

Перед глазами всплыл образ Мэгги. И тут же его осенило, что он не может пренебречь Корал, иначе Браун точно заподозрит неладное. У него просто нет другого выхода, кроме как переспать с ней.

1313 # В этой комнате в отеле «Лафайет» Нео впервые встречается с Морфеусом и выбирает судьбоносную красную пилюлю. Есть еще один вариант толкования — число 13. Предсказывает ли оно невезение?

– Не бойся, милая, это только затравка.

303 # Номер комнаты, в которой в начале фильма находится Три-нити. Она разговаривает с Сайфером, находящимся в этот момент за пределами Матрицы. Тринити означает число три, Сайфер — нуль, отсюда имеем 303. Агент Смит стреляет в Нео и убивает его в той же самой комнате. Число 303 также отражает три дня, которые прошли после смерти Христа до его воскрешения, хотя Нео воскрес, скорее, за три секунды.

Спустя час они перепробовали все мыслимые позиции. Корал, будучи профессионалкой, могла сдерживаться сколь угодно долго. Сэм трудился до седьмого пота, пока наконец не получил вожделенного приза – соски ее стали твердыми, она зарделась и громко застонала. Настоящий, а не наигранный оргазм. С особым удовольствием Сэм понаблюдал за ней и закончил следом.

312-555-0690 # 312 — это междугородный телефонный код города Чикаго. «Матрица» снималась в Сиднее, в Австралии. Город, в котором происходит действие, в фильме безымянный, однако расположение улиц и телефонные номера — все списаны с Чикаго, родного города братьев Вачовски.

Обнимая ее в полудреме, он вытащил из каштановой пряди шпильку, усаженную сияющими камнями, повертел в пальцах и воткнул обратно.

9/18 # День рождения жены Энди Вачовски. Часы в квартире Нео показывают 9:18.

– Похоже на бриллианты. Это что, «жучок»?

Агенты (Смит, Браун и Джонс) # По словам Морфеуса, «внутри Матрицы они всё и одновременно никто». Фамилии агентов свидетельствуют об их анонимности. Они свободно перемещаются в пределах Матрицы, и их трудно засечь из-за их изменчивой природы. Таким образом, все обитатели Матрицы представляют собой потенциальную угрозу.

Она улыбнулась, обозначив симпатичные ямочки на щеках.

Актер # См. «Рейган».

– Не-а.

– А если бы был, ты сказала бы?

Алиса в стране чудес # Нео — это более продвинутая, более сексуальная версия невинной Алисы; провалившись в кроличью нору, он обнаруживает суровую реальность, а не волшебный воображаемый мир. Разумеется, «Матрица» изменяет парадигму «Алисы» с точностью до наоборот: в фильме реальная жизнь оказывается воображаемой, а реальность — Страной чудес.

– Не-а.

Аллегория пещеры # Метафора Платона, в которой люди описываются как запертые в пещере пленники, наблюдающие за игрой теней на стене пещеры. Пленники полагают, что тени — это и есть реальность, потому что они не видят кукол, отбрасывающих тени. Пока Нео не принял красную пилюлю, он не мог видеть саму Матрицу, потому что ее заслоняла от него игра теней. В конце фильма Нео видит подлинный код из зеленых цифр, образующий все объекты в Матрице, — весьма усовершенствованное «кукольное представление», контролируемое искусственным интеллектом.

Сэм хмыкнул и тут же спохватился, что ничего о ней не знает.

Аналоговое против цифрового # В мире, над которым искусственный интеллект осуществляет цифровой контроль, «аналоговые» устройства служат единственным средством спасения для восставших. По-видимому, агенты способы изменять в Матрице большую часть вещей, однако телефоны они не трогают (номинально это аналоговые устройства, но фактически — цифровые, как любой объект в Матрице). Агенты могут замуровать комнату кирпичами и манипулировать другими объектами в Матрице, но эти линии спасения они должны уничтожать физически.

– Справедливо. Скажи лучше, как ты дошла до такого?

Когда братьев Вачовски спросили в онлайновом чате о символическом значении телефона, они сказали, что «им понравилась аналоговая природа более ранней технологии… намек на старых телефонных хакеров-первопроходцев».[205]

Свет не зажигали, лишь редкие солнечные лучи пробивались сквозь задернутые гардины. Похоже, снаружи было около трех часов пополудни.

Выпуск «Матрицы» на DVD сигнализировал об изменениях в технологии — о переходе от аналоговых к цифровым устройствам. Версий фильма на DVD (цифровых) было продано гораздо больше, чем видеокассет в формате VHS (аналоговых), что стало на тот момент беспрецедентным событием. «Матрица» на DVD по-прежнему остается бестселлером среди всех выпущенных на DVD фильмов. Когда DVD-диски с фильмами впервые появились на рынке, они столкнулись с определенной трудностью: убедить потребителя перейти от формата VHS к формату DVD было непросто. Популярность «Матрицы» (и всех дополнений, включенных на DVD) связана с расширением объемов продаж DVD-плееров и прочих DVD.[206]

– Только правду и ничего, кроме правды?

Андерсон # Английская фамилия, означающая «сын Эндрю». Имя Эндрю происходит от греческого имени Андреас, которое переводится как «человек». Таким образом, этимологически Андерсон оказывается «сыном человека», а этот эпитет очень нравился Иисусу Христу.

– Именно.

Здесь также возможна отсылка к основанной в Чикаго компании Anderson Consulting (впоследствии она была переименована в Accenture), известной своими консультантами-конформистами, получившими прозвище «андерсоновские андроиды». Эту компанию не следует смешивать с филиалом Arthur Anderson, который потом оказался замешан в крахе Enron.

– Когда я была молодой и наивной,– проговорила Корал, лениво чертя ногтями по Сэмову животу,– мистер Браун увидел меня в постановке. Поначалу я его не подпускала – ни-ни, но за три месяца он ухитрился бросить весь мир к моим ногам – деньги, шмотки, личные самолеты, премьеры в Ла Скала…

Апок # Первые два слога от слова «апокалипсис».

– А потом?

Апокалипсис # Обычно связан с символами четырех всадников, огненной саранчи из бездны, знака зверя и антихриста; в фильме апокалипсис означает полное опустошение планеты Земля и порабощение человека искусственным интеллектом.

Армагеддон # Великая решающая битва между добром и злом. В «Матрице» появление Избранного означает начало этого особенного армагеддона — поединка между человеком и машиной.

– Потом он исчез. Был – и сплыл! – Она щелкнула пальцами.– А я – снова в кордебалет. Прошло еще три месяца, и однажды вечером меня встретил за кулисами его дворецкий с одежной картонкой. Гляжу – а там черное атласное платье с декольте и черные «лодочки». Я переоделась, он отвел меня к лимузину. Там ждал Браун с букетом цветов – черных колокольчиков, точь-в-точь как мое платье. Он сказал, это черный лизиантиус, диковинка под стать мне. Рядом с ним сидел актер – имени не скажу, хотя все его знают – недавно получил « Оскара ». Все наши девчонки по нему с ума сходят. Поехали в «Альгамбру». Помнишь, там еще пруд с лотосами?

База данных налоговой службы # Нео удивлен тем, что хакер Тринити, взломавший эту базу данных, оказывается женщиной. В фильме есть множество ссылок на «выплату налогов» как действие, являющееся прототипичным для Матрицы. Может, отсюда вытекает, что Вачовски не входят в число поклонников налоговой службы?

Сэм помнил. Почти два года этот ресторан собирал богемные толпы. Лимузины останавливались у крыльца с регулярностью автобусов.

Батарейки # В «Матрице» положение людей низведено до статуса простых батарей. Их мозг подключен к убедительно выглядящей виртуальной реальности; они лежат в капсулах, и их кормят контролирующие их машины (см. «Коппертоп»).

– Да, только чтобы заказать столик, требовалось иметь знакомого, который знал помощника распорядителя.

Белый кролик # Озорной грызун, впутавший Алису во все случившиеся с ней злоключения.

– В тот раз было проще – Браун снял его целиком. В одном зале играли на цитрах, шеф-повар (и он же владелец) готовил и подавал собственноручно. Сам президент не сумел бы такое устроить.

Биоэлектричество # До того, как люди уничтожили атмосферу, искусственный интеллект работал на солнечной энергии.

– И что было дальше?

После ликвидации этого источника энергии изобретательные машины отыскали источник получше — самих людей, совмещенных с «новой формой синтеза». Люди производят биоэлектричества (электрический ток, выработанный живой тканью) «больше, чем батарейка в 120 вольт», как Морфеус говорит Нео (см. статьи Ллойда и Сойера).

– Мы пили бренди урожая чуть ли не колумбовых времен, и тут Браун достает алмазное колье с подвесками из изумрудов. Крупных изумрудов. Все, что от меня требовалось,– показаться перед актером топлесс.

– И всего-то? Ну-ну.

Бодрийяр # Известный французский теоретик постмодернизма. Его теории реальности, симулякров и симуляции вдохновили многие идеи фильма. В типичной для французской философии традиции Бодрийяр лишь насмешливо фыркнул в адрес «Матрицы». Он говорит, что ни один фильм не может отразить идеи его книги «Симулякры и симуляция» во всей их полноте и что попытки сделать это в «Матрице» отмечены неправильным пониманием (см. статьи Феллуги и Гордона).

– Хочешь верь, хочешь не верь. Я поначалу поплакала, но Браун сказал парню: «Распустишь руки – пожалеешь, что родился на свет» или что-то вроде того. Звучало очень убедительно. По крайней мере, для парня.

Вирус # Агент Смит уподобляет человеческий род не другим млекопитающим, а вирусу; получается, что люди — это организмы, которые размножаются и расходуют свои ресурсы до такой степени, что в конечном итоге вынуждены разрушать что-нибудь еще.

– Ты, конечно, показалась?

«Вкусная пшеница» («TasteeWheat») # Курьезный пример возрастающих по сложности проблем, с которыми сталкивается каждый человек, анализирующий «Матрицу». Когда освобожденные люди вспоминают о пище, которая была у них в Матрице, они не уверены в том, что действительно знают, на что был похож вкус этой пищи. Им известен лишь тот вкус, которой придали ей машины. «А что, если машины ошиблись?» — задается вопросом Маус. Этот вопрос можно отнести к большей части их воспоминаний о виртуальной реальности, в которой они раньше пребывали. Они понятия не имеют о том, каким на самом деле был 1999 год; они должны верить, что машины не ошиблись, создавая этот год в виртуальном пространстве. Это простая иллюстрация к бодрийяровским симулякрам: то, что мятежники, по их воспоминаниям, «ели» («Вкусную пшеницу»), может оказаться копией без оригинала (см. статью Ллойда).

– Не сама. Браун расстегнул платье, медленно снял верх и надел на меня колье, пока тот тип таращил глаза. Просто сидел и глазел. Молча.

Воскрешение # Основа христианской веры; воскрешение Иисуса показывает, что он предсказанный мессия. Точно так же воскрешение Нео необходимо ему для того, чтобы стать предсказанным Избранным.

– Наверное, онемел от счастья. – Сэм погладил розовый сосок ее безупречной груди.– И когда же ты… ну, прошла по полной?

Гестаповское дерьмо (Gestapocrap) # Жестокость, с которой агенты угрожали Нео, когда он находился в их застенке. Эта встреча была одним из ключевых событий, подсказавших Нео, что на самом деле мир не такой, каким он ему казался.

– Через полгода. В том же ресторане. С тем же актером. Я – снова в слезы, он пишет чеки: на десять тыщ, двадцать, пятьдесят. Не проходит недели, как он выписывает еще один – на сотню. Однажды метрдотель возвращается и видит, как этот тип имеет меня прямо в кресле.

Гипотеза «о мозге в чане» # Типичный для философии вопрос, который сформулировал Хилари Патнэм: «Откуда мне знать, что я не просто мозг, помещенный в чан каким-нибудь сумасшедшим ученым?» «Матрица» поднимает этот вопрос на новый уровень: «Как я могу знать, что я не просто тело в какой-то отвратительной капсуле, которое стимулирует враждебная мне машина?» (см. статьи Беттке и Зинды).