— Замечательно. Вы стали похожи на настоящего брюнета. Скажите, пока вы еще помните: блондинам живется веселее?

— Зависит от того, с кем они живут. — Он вложил в слова двойной смысл.

И ухмыльнулся. Ему самому не верилось, что он сотворил такое.

— Вы думаете, это сработает?

Он кивнул. После того как его светлые волосы стали темнее, казалось, что и его тело стало тяжелее. Теперь он не выглядел столь высоким, тощим или...

— Вы стали другим человеком. Как вам это удалось?

— Практика. Вы тот человек, каким себя считаете. Сейчас я считаю себя коротышкой, толстым и грубым. Ваше тело следует за мозгом, если вы достаточно долго над этим работаете.

— Подготовка Компании.

— От начала до конца. Готовы учиться палить из пушки?

— Из моего «вальтера».

Она прочла марку пистолета на стволе. Предвкушение охватило ее.

— Я уж думала, что вы никогда об этом не спросите.

Они пошли в кухню, Сэм стал копаться в шкафах, отыскивая старый фонарь.

— Ну что ж, пошли в театр.

33

10.00. ПО ГРИНВИЧУ, ВОСКРЕСЕНЬЕ

НАД АТЛАНТИЧЕСКИМ ОКЕАНОМ

В самолете «Конкорд» переход звукового барьера никак физически не ощущался. Лишь только когда при взлете был включен форсаж, главный суперинтендант Джеффри Стаффилд ощутил легкий толчок, но свежевыжатый апельсиновый сок в его бокале даже не расплескался. «Конкорд» был самым быстрым средством перемещения на этой планете, они летели на высоте тридцать два километра со скоростью до 2170 километров в час — в два раза больше скорости звука. При других обстоятельствах Стаффилд наслаждался бы своим первым сверхзвуковым путешествием. Но не в это утро.

Быстро перебирая подробности в уме, он неподвижно сидел в широком и комфортабельном кресле у окна. Портфель с бумагами, который его мучитель оставил в камере хранения Хитроу, лежал у него на коленях. Самолет мог вместить сто пассажиров, но был заполнен лишь наполовину, соседнее кресло пустовало. Однако стюардесса была слишком заботлива. Он не хотел, чтобы она увидела бумаги, рискованный материал, который может погубить лидера президентской гонки Дугласа Пауэрса... и его.

Стаффилд был осторожным человеком и пережил больше критических моментов, чем член парламента с полным шкафом ревнивых любовниц. Он совершенно не собирался позволить этому паршивому шантажисту разрушить его жизнь. Подавив злость, он решил обдумать то, что знал...

Шантажист не хотел, чтобы Джулия Остриан узнала, кто убил ее мать. У него прекрасные связи с полицией и разведкой по всему миру. В противном случае он никогда не смог бы собрать вместе так называемые свидетельства, которые были опубликованы в лондонской «Санди таймс», а затем подхвачены телевидением и воскресными утренними газетами по всем штатам.

Кто больше всего заинтересован в уничтожении Дугласа Пауэрса как кандидата в президенты? Ясно как божий день, что это Крейтон Редмонд.

Учитывая, что звонили из района Вашингтона, шантажистом с большой степенью вероятности должен быть тот из Редмондов, который проживает в Вашингтоне или имеет там офис. У Крейтона Редмонда там был дом, когда он был членом Верховного суда, но Стаффилд только что позвонил в Вашингтон и узнал, что он продал его. Другим подходящим Редмондом был Винс Редмонд, замдиректора по разведке в ЦРУ. Старший сын Крейтона Редмонда... и Стаффилд был почти уверен, что этот человек и был шантажистом.

Согласно письменным инструкциям, Стаффилду следовало собрать пресс-конференцию вскоре после прибытия в Нью-Йорк. К этому времени ему должны будут вручить самые свежие разоблачения, оговоренные в инструкциях. Его удостоверение сотрудника Скотланд-Ярда и беспрецедентность шага высокопоставленного офицера международной полиции, прилетающего частным образом, чтобы вмешаться в американскую политику, только добавили бы сенсационности, превратив сегодняшние новости в разрушительный вихрь. Ни один кандидат, даже популярный Дуглас Пауэрс, не сможет пережить то, что должен будет раскрыть Стаффилд. Получаем: Крейтон Редмонд — президент Соединенных Штатов, гип-гип ура!

Но встречей с прессой дело не закончится. Никоим образом. Редмонды не ограничатся деньгами и пинком под зад. Он слишком опасен. Они знают, что он догадывается, кто стоит за всем этим. И у него нет защиты от гневного Уайтхолла, не говоря уже о доме №10 по Даунинг-стрит, парламенте или правительстве США. Как только он проведет свою встречу «частного лица» с журналистами и сунет свой нос в политику США, дома разверзнется сущий ад. Министерство иностранных дел хватит апоплексический удар. Рано или поздно эти ублюдки должны будут убить его.

* * *

11.45. ВОСКРЕСЕНЬЕ

ДЖОРДЖТАУН, ВАШИНГТОН

С газетой «Вашингтон пост», зажатой в руке, Винс Редмонд стоял на задней веранде своего элегантного джорджтаунского особняка и потягивал «Джонни Уокер блю лэйбл». Ему нравились лучшие смешанные сорта виски, и «Джонни Уокер блю лэйбл» уже давно было его любимым. Еще больше ему нравился маленький раздел новостей на первой полосе «Пост». Хотя было еще слишком рано, он пил, отмечая успех.

Позади веранды трое его детей высоко взлетали на качелях, которые были установлены по его указанию, как только родился первый ребенок. Теперь у него были два мальчика и девочка, а жена беременна четвертым ребенком — еще одним мальчиком. Он улыбался, слыша их пронзительный смех и визг. Они взлетали все выше и выше, их ноги исчезали в сером, металлическом небе, и он ощущал приступ удовольствия, пронизывающий до мозга костей. Он сделал все правильно. Они были дерзкими и смелыми. Настоящими Редмондами.

Он вернулся обратно в дом. Новости в «Пост» были великолепны и готовили почву для большого разоблачения, которое должно последовать от главного суперинтенданта Стаффилда. Удаляясь в свой кабинет, он улыбнулся сам себе. Эта комната была аналогична его офису в Лэнгли с фотографиями семьи в компании политических воротил и глав государств. Они напоминали ему о влиятельности и связях, обо всем, к чему он научился стремиться и использовать. Он сел за письменный стол, зажег сигарету и сделал хороший глоток, наслаждаясь ощущением комфорта, которое давало согревающее виски.

Он пошел в Компанию после окончания юридического факультета, как просил отец, «для блага семьи». В течение многих лет он постепенно брал на себя большую часть грязной работы для отца, сначала в Оперативном управлении, а теперь в разведке. Он передавал сведения, обеспечивал средства, прикрывал их задницы, а теперь почти что предоставил отцу президентство. Без него у отца вряд ли был хоть один шанс. Соперничество — основа успеха. Он главный соперник — сын своего отца. Это была сила, с которой другие должны считаться, и она приносила ему быстрый успех.

Когда зазвонил телефон, он с нетерпением схватил трубку. Может быть, это Крейтон хочет поздравить его по поводу новости, устроившей шум на всю страну.

— Да?

— Добрый день, сэр. Это Пинк Пинкертон. — Голос агента звучал осторожно. — Вы послали двоих людей, чтобы они встретились со мной. — Они были в том «Форде-Эскорте», отъезд которого он наблюдал, когда говорил с Сэмом Килайном. — Я бы хотел услышать, зачем вы послали их.

Настроение Винса взлетело ввысь. Пинк был лучшим другом Сэма Килайна. Винс придал своему голосу озабоченный тон:

— Где Килайн, Пинк? Я беспокоюсь за него. Он исчез из поля зрения, и я боюсь, что на сей раз он может зайти слишком далеко. Вы окажете и ему, и нам услугу, если поможете найти его.

Пинк прочистил горло:

— Расскажите мне еще раз, в чем проблема.

Он стоял в гостиной сестры и смотрел в окно. Дом находился в самой середине тихого жилого квартала с большими деревьями. Две его племянницы прыгали во дворе со скакалкой. Сестра принимала ванну. А у него что-то болело внутри. Так всегда бывало, когда ему приходилось принимать тяжелое решение.

Винс послал двух «чистильщиков» к Пинку, но велел им сказать, что они приехали из дирекции. Они все объяснили, но сейчас Винс должен повторить еще раз.

— Мне больно говорить это, но моя кузина Джулия окончательно впала в психоз. Она встряла в важную секретную операцию, связанную с угрозой в адрес моего отца из-за границы. Она не отвечает за себя или за свои действия, и ей нужна медицинская помощь. Мы хотим удержать ее, пока она не причинила еще кому-нибудь вред или не раскрыла нашу операцию. И по какой-то причине — вы знаете, как это бывает у Килайна, — он решил «помочь» ей. Но все, чего он добился, так это того, что все стало гораздо хуже. Он задерживает ее поимку, и он роет себе большую яму в Компании. Мне пока удавалось делать все, чтобы его имя не попало в прессу, но больше я не могу. В конце концов они вычислят его, и тогда пострадает репутация Компании. Ведь нам не нужно плохих отзывов в прессе, так, Пинкертон?

Последовало напряженное молчание. Шесть месяцев назад Пинк отвечал за тайную операцию в Брюсселе, чтобы выяснить прочность позиции Европейского Союза на торговых переговорах по средствам телекоммуникации с Соединенными Штатами. И как-то так получилось, что обычно соблюдающий все правила Пинк впервые сбился с пути — он нарушил одну из заповедей Компании, когда, находясь на задании, обсуждал работу с женщиной в постели. Хуже того, женщина оказалась сотрудницей французской разведки, посланной шпионить за ним. Она сообщила о миссии Пинка своему начальству, а оно — всему миру. Компания с позором вернула Пинка домой. Полгода спустя ситуация в Брюсселе не стала лучше, а скандал, раздутый враждебной прессой, достиг такого масштаба, что Компания не имела возможности возобновить операции в Бельгии.

— Вы попали в точку, сэр, — признал Пинк, ощущая спазмы в желудке.

Винс еще раз улыбнулся. Все лучше и лучше. Он привел Пинку неотразимую причину для сотрудничества, причину, во всех отношениях совершенно редмондскую:

— Я слышал шум насчет того, что вы натворили в Брюсселе, и о том, что у вас из-за этого нет нового задания.

Вероятность того, что Пинк когда-нибудь получит другую интересную работу, была минимальна, и он, без сомнения, знал об этом.

— Но думаю, я смогу помочь. Вы определенно помогли мне. Помните, как несколько дней назад вы убедили Килайна вернуться на работу? Я решил, что обязан вам за это. Скажите, где бы вы хотели получить задание?

Он почти слышал, как Пинк возбужденно вдохнул. Без промедления Пинк сказал:

— Босния. Там все еще жарко. Уверен, что там ведется какая-нибудь операция, в которой я могу принять участие.

Винс кивнул сам себе. Он может устроить это. Компания была клубом ветеранов в лучшем смысле этого слова. Начальники обменивались любимчиками, как покерными фишками в бесконечной игре.

Но прежде чем Винс согласился, Пинк заговорил вновь:

— Вся эта заваруха с Сэмом меня очень беспокоит. Во-первых, он спрашивал о бывшей «чистильщице» Компании, ушедшей несколько лет назад, Майе Стерн. Похоже, он столкнулся с ней...

— Черт, этого я и боялся, — быстро нашелся Винс. — Он влез в сложную операцию, не зная о том, что происходит. Он собирается все сорвать и может погибнуть сам!

Винс был в приподнятом настроении. Он сейчас «обратит» Пинкертона. На того можно прекрасно давить по трем направлениям: верность стране и Компании, желание вернуться к оперативной работе и преданность другу вместе с заботой о его безопасности.

— Его нужно задержать, Пинк, пока он не сорвал операцию и не нанес ущерб членам моей семьи или самому себе.

На другом конце линии Пинк молчал. Затем медленно и нехотя сказал:

— Он звонил мне. У меня есть номер, который можно отследить. — Он сделал паузу. — Но как я могу быть уверен, что это для блага Компании и Сэма?

Винс был поражен, что Пинк так упорствует. Этот чертов Килайн умел привязывать к себе людей.

— Хорошо. Приезжайте сюда ко мне. Я поговорю с вашим непосредственным начальником в Оперативном управлении. К тому времени, когда вы приедете, я уже все устрою и расскажу подробности. Но мне нужен этот номер сейчас, пока что-нибудь еще не случилось. Осталось не так много времени, пока Сэм действительно не перешел грань.

На этот раз молчание было не таким долгим. Пинк вздохнул:

— Ладно, записывайте.

34

9.01. ВОСКРЕСЕНЬЕ

САН-ХОСЕ (ШТАТ КАЛИФОРНИЯ)

Толпа все росла и росла. Стоя на открытой платформе поезда под солнечным калифорнийским небом, он в третий раз за этот день повторил свою зажигательную речь об образовании. Его жена взирала на него с обожанием. Самые юные из его детей и четверо их двоюродных братьев и сестер выглядели обаятельно взволнованными. Это был прекрасный сюжет для фотосъемки, но камеры были направлены не на него и его очаровательную семью. Вместо этого они снимали сторонников, которые собрались, чтобы поприветствовать его. Группа подготовки предупреждала его, что Калифорния собиралась голосовать за Пауэрса, и немногочисленные собрания этим утром на первых двух остановках подтверждали это.

Но он останавливался дважды, и каждый раз собирались еще большие толпы. Они прочли в «Сан-Франциско кроникл» или в «Сакраменто би» или слышали по Си-эн-эн, в программе «Сегодняшнее шоу» или по одному из выпусков новостей этой сети, о документах, касающихся отвратительных сексуальных похождений Дугласа Пауэрса, которые обнародовала респектабельная лондонская газета «Санди таймс». Результаты общенациональных опросов уже прибавили Крейтону один пункт, доведя его показатель до сорока одного процента, и его штаб уже охватила волна оптимизма. Если разоблачения будут поступать достаточно быстро, они станут тем чудом, на которое надеялись все в штабе.

Приободренные воодушевляющей речью Крейтона в Арбор-Нолле, они стали еще активнее. На каждой остановке он отвечал на вопросы корреспондентов, выражая озабоченность и заявляя, что любой может сбиться с пути, особенно человек с такой репутацией и положением, как у Пауэрса. Как подобает государственному деятелю, он призывал не судить слишком быстро. В конце концов, ошибка вполне возможна.

Когда Крейтон обращался к восторженной группе людей, стоящих на железнодорожных путях, он улыбался и с энтузиазмом говорил о будущем Америки.

— Мы не просто унаследовали эту великую страну у своих предков. Ответственность — наше высокое призвание. Мы берем Америку в долг у наших детей. Их образование должно занимать первое место в наших сердцах и умах...

Когда он заканчивал говорить, толпа хлопала и кричала. Он раздавал автографы. Секретная служба пыталась оградить его, но он сам спустился вниз, в море возбужденных людей. От них пахло лосьонами для загара и светлыми мечтами. Их энергия вошла в него, как афродизиак, меняющий сознание. Улыбаясь, он поднял в воздух маленького ребенка, обнял женщину на костылях. Он смеялся, пожимал руки и позволял сколько угодно фотографировать себя. Он был пьян от возбуждения и атмосферы веры в него. Именно этого он и хотел... целую страну обожателей, которые вольют в него свою силу и позволят ему понять, что он еще жив.

— Судья! Что вы думаете об обвинениях по поводу сексуального прошлого в адрес Дуга Пауэрса?

Репортером оказалась квадратная дама с большим бюстом.

— Из какой вы газеты, мэм? — с улыбкой спросил он.

— \"Сан-Хосе меркьюри\".

— Хорошая газета. Что ж, скажите своим читателям, что мы не хотим, чтобы нас уличали в охоте на ведьм. Дут Пауэрс был достойным противником. Если обвинения истинны, то Америка должна будет посмотреть правде в лицо. А до того времени давайте не будем опускаться до предположений. Дуг Пауэрс может оказаться невиновным.

По толпе прошел нервный шорох.

— А если не окажется? — выкрикнул кто-то.

— Что если его участие в оргиях с коммунистами в Праге окажется правдой?

Крейтон стоял перед искушением. Он мог запросто сказать им, что Дуг Пауэрс — деревенщина и прелюбодей. Что Пауэрс — самая извращенная ширинка в истории США. Но он знал, что это сослужит ему плохую службу. Пока не надо. Он надеялся, что их мозги заняты похабщиной и потому воображают немыслимо извращенный секс с Пауэрсом в главной роли. Но он должен оставаться выше всего этого. Вести чистую кампанию. Быть чем-то вроде эталона президента, вдохновить всех идеей о том, что Крейтон Редмонд — кандидат, за которого следует голосовать.

Когда раздался гудок паровоза и колеса вздрогнули, вмешалась секретная служба. Агенты оттеснили толпу, и, не успев сообразить, что происходит, Крейтон вновь оказался в поезде. Моисей двинулся к следующей горе.

Поезд набирал скорость, жена смеялась, дети, хохоча, свалились на свои места. Появился стюард с холодным чаем, газированными напитками и коктейлями. Жена выбрала большой стакан водки с апельсиновым соком. Крейтон почувствовал вибрацию сотового телефона в нагрудном кармане и извинился.

— Еще один звонок, — сказал он им. — Вероятно, пресса или один из моих так называемых сторонников, решивший, что настало время вновь заявить о своей верности.

Он прошел в конец вагона — там было тихо — и взгромоздился на высокий бак.

Винс сразу перешел к сути дела:

— Я знаю, где Килайн и Джулия.

Крейтон вздохнул с облегчением. Этот день оправдывал надежды и становится для него великим.

— Молодец. Уже послал Майю Стерн с ее людьми?

— Они на пути туда.

* * *

Отправив Стерн устранять Килайна и задерживать Джулию, Винс провел целый час на заднем дворе, играя с детьми. Осенние листья убрали граблями, и обнажилась открытая всем ветрам красота отдыхающей земли. Перекидываясь футбольным мячом с детьми, он разглядывал их сияющие лица и слушал живой гомон. Он договорился с директором по оперативной работе и был готов дать Пинкертону все, о чем тот просил. Это решение не только покупало сотрудничество Пинка, но и удаляло его из страны. Чтобы он не очень любопытствовал насчет смерти Килайна и исчезновения Джулии.

Ожидая приезда Пинкертона, он вернулся в дом. Телефон звенел, и служанка сняла трубку:

— Сэр, это вас.

Он взял трубку в гостиную, решив, что это звонок из общественной службы:

— Да?

— Ты, грязный ублюдок, — это был голос главного суперинтенданта Джеффри Стаффилда, — я знаю, чем ты занимаешься. Я в Нью-Йорке, но я выписался из той гостиницы, что ты мне устроил. Ты думаешь, я такой дурак, что не стану искать «жучков» в комнате? Я не буду звонить репортерам, пока не получу деньги. Все!

Винс нахмурился. Сделать вид, что он вообще не узнал этот голос, было бы нелепо. Ему нужно, чтобы Стаффилд выполнил свою работу, но Стаффилд опознал его. Высшим усилием воли, выработанной за многие годы, он сохранял спокойствие:

— Очень умно. Я не буду утомлять нас обоих вопросом, как вы вычислили меня. Но прежде чем мы двинемся дальше, позвольте мне перезвонить вам с моей защищенной линии.

— Ошибка, приятель. Скажи мне номер, и я позвоню.

Раздраженный Винс дал ему телефонный номер защищенной линии, которая вела к единственному аппарату, находившемуся в кабинете. Они повесили трубки, и, прежде чем Винс смог донести свою выпивку через гостиную и холл, телефон в кабинете уже вовсю звонил.

Винс схватил трубку:

— Чего вы хотите?

Главный суперинтендант холодно усмехнулся:

— Теперь, когда я знаю что к чему, становится понятно, что именно я должен сказать, чтобы ты молчал. Но кто знает... добрая старая Англия в наше время пресыщена и терпима, так что я, наверно, сохраню свою пенсию в случае отставки. Я даже могу просто выйти из этой заварухи. На самом деле я тебе нужен намного больше, чем ты мне.

Винс глотнул своего «Блю лейбл» и сделал паузу, дожидаясь, пока тепло виски разольется по телу. Отталкивающую тайну Стаффилда он собирал в течение многих лет из разных источников. Он держал эту информацию в дальнем ящике стола, потому что свидетельство криминальной деятельности высокопоставленного сотрудника Скотланд-Ярда стоило сохранить для себя. Подробности сексуальной жизни Стаффилда стали прекрасным материалом, с помощью которого можно сбить Дуга Пауэрса. Реальность и ее конкретные свидетельства всегда лучше выдумки.

Винс осторожно сказал:

— Вы вступаете на зыбкую почву, Стаффилд. У меня есть оригиналы документов. Если кто-нибудь серьезно заплатит... Вы тогда не просто не вернетесь в Англию — полиция четырех стран будет иметь на руках ордер на ваш арест. Смерть во время секса трудно объяснить. Два или три таких случая равносильны убийству, так ведь? Я сомневаюсь, что Скотланд-Ярд заплатит вам выходное пособие, не говоря уж о пенсии. Лучший выход для вас делать то, что я велю, и держать свой поганый рот на замке.

В захудалой гостинице в манхэттенском Вест-сайде Стаффилд заулыбался. Малый действительно выполнил домашнее задание и сохранял присутствие духа.

— Ты хочешь сказать, что это тупик?

На самом деле Стаффилд знал — его карьера окончена. Американцы обладают хорошим чутьем, когда дело касается их выгоды. Когда он выступит перед репортерами, кто-нибудь начнет задавать много вопросов. В итоге обнаружится, что не только у Пауэрса было своеобразное прошлое, но и у самого Стаффилда. Проверка может занять год, но так или иначе все всё узнают. Новость эта, конечно, сильно опоздает, чтобы спасти президентскую заявку Пауэрса, но вполне успеет, чтобы погубить Стаффилда. Винс Редмонд был прав. Бывшего главного суперинтенданта Стаффилда будут разыскивать полицейские четырех стран.

Но Стаффилд осознавал, что он был не единственным, кого не устраивал такой исход. Этого не хотели также Винс и Крейтон Редмонд. Все что Стаффилду нужно сделать, чтобы свалить их, — это просто раскрыть рот.

— Пожалуй, ты прав, — аккуратно сказал Стаффилд. — Запиши это.

Он продиктовал Винсу десять цифр банковского счета в Колумбии.

— Поскольку я подвергаюсь такому нелепо большому риску, чтобы помочь тебе выбраться из этой ситуации, ты должен будешь заплатить мне больше. Намного больше. В общем, двенадцать миллионов долларов.

Винс был ошеломлен. Это было целое состояние. Он твердо сказал:

— Я не имею возможности распорядиться выдать вам такую непомерную сумму...

Стаффилд сказал с угрозой в голосе:

— Не будь глупым дерьмом. То, что я могу сделать для тебя, стоит намного больше, чем ты предложил мне вначале, и мы оба знаем это. Если я соберу пресс-конференцию, которую ты хочешь, я рискую подставиться. Хуже того, я прекрасно понимаю, что ты на этом не остановишься. Ты будешь охотиться за мной, как лиса. Я ожидаю денег и гарантии, что смогу защитить себя.

Стаффилд был умен, что подтверждала его репутация в Скотланд-Ярде.

— Я сейчас переведу два миллиона долларов. Остальное — после пресс-конференции.

Голос Стаффилда оставался резким:

— Половину сейчас. Половину после. Переведешь шесть миллионов.

Винс сделал паузу, но согласился.

— Чтобы сделать первый взнос, мне понадобится несколько часов. И еще сутки для второго. Куда мне позвонить вам?

— А ты не звони. Я буду на связи. — Стаффилд выдержал паузу. — Я слышал, у тебя трое детей.

Винса окатила волна страха.

— Это не ваше дело.

— И твоя жена беременна. — В гостиничной комнате Стаффилд поймал себя на том, что изучает в потрескавшемся зеркале свои маленькие темные глазки. — Это просто, чтобы ты знал, — я тоже времени даром не терял, приятель. Я знаю, что у тебя есть питбули. Так вот, у меня тоже есть питбуль. Если ты нарушишь наш договор... если ты убьешь меня... мой питбуль будет до конца охотиться за тобой и твоей семьей. Одного за другим он будет убивать всех вас. Твоего отца и его братьев. Твоих братьев и сестер. Твоих двоюродных родственников. Но я дал ему указание начать с твоих детей. Понял, мой мальчик?

— Понял.

После этого они повесили трубки. Винс сидел один в своем кабинете. Ему предстояло принять некоторые предосторожности. Стаффилд нужен был им живым по крайней мере в течение следующих двадцати четырех часов.

35

11.15. ВОСКРЕСЕНЬЕ

БАЛТИМОР (ШТАТ МЭРИЛЕНД)

«Театр Романова» был уменьшенным вариантом великолепных кинотеатров, которые когда-то являлись средоточием национальной индустрии развлечений. Фойе было отделано позолотой, мрамором, слегка выцветшим красным бархатом и резьбой на балках и потолке. Настороженные и внимательные, несмотря на уверенность Сэма в том, что о кинотеатре его деда никому не известно, Джулия и Сэм по ступенькам, выложенным узорчатой плиткой, спустились из квартиры в фойе.

Сэм нес фонарик, у Джулии в руках был «вальтер». Он собирался научить ее стрелять. Но сейчас она несла его на боку. Сэм настоял, чтобы она носила пистолет в безопасном положении.

— Не прижимайте его к груди, как домашнюю собачку.

Когда они дошли до фойе, она уже почти слышала звяканье старого кассового аппарата и восторженные голоса взрослых и детей, ожидающих следующего сеанса под высоким потолком в стиле рококо.

— Расскажите мне о Романовых. Как ваш дед попал оттуда сюда? — спросила она.

Сэм улыбнулся, вспоминая красочные рассказы своего деда:

– Консуэло? Красивое имя, – одобрил Уильям, стоя у изголовья кровати, в нескольких дюймах от того места, где он посеял семя, из которого появился вот этот сверток в руках его жены. – Какой прекрасный жест. Кстати, о прекрасных жестах… – Он достал из кармана маленькую коробочку и протянул Альве. Внутри оказалось крупное кольцо, усыпанное бриллиантами. – Небольшое вознаграждение за ваши усилия.

– Оно великолепно! Буду носить его с подвеской.

– Надеюсь на это. А в следующий раз я думаю подарить вам изумруд. Вы любите изумруды?

– Люблю… но давайте не будем торопиться.

– Да, конечно… Я совсем не это имел в виду…

Он дотронулся до крохотных пальчиков малышки.

– Ей будет нужен собственный пони, – решил он и умолк, оглядывая розовую комнату. – Знаете, Уильям Уитни сейчас занимается выведением породы на своей ферме Стоуни-Форд. Я все собирался нанести ему визит, посоветоваться о том, как завести собственную ферму. Возможно, я отправлюсь туда сегодня же.

– Сегодня?

– Почему бы и нет? – Уильям указал на малышку. – Я взял выходной ради этого. Мне больше нечего делать сегодня.



Замок Тандраги, Ирландия, 8 марта

Милая Альва!
Надеюсь, читая это письмо, ты будешь находиться в том же положении, что и я, – то есть поправляться после рождения малыша. В моем случае это девятый герцог Манчестер, который родился пять дней назад в Лондоне. Врачи там первоклассные (я отказалась рожать в замке, мне совершенно все равно, сколько Монтегю здесь родилось). Не могу передать, как доволен был Мандевиль, впервые увидев своего сына и наследника (его настоящее имя – Уильям, в честь герцога, но по традиции его зовут Ким). Он сказал мне: «Я правильно поступил, доверив вам свой титул», на что я ответила: «Уверена, папа скажет, что правильно поступил, вложив в вас свои деньги».
Хотя все прошло быстро, мне было ужасно страшно рожать это крохотное существо, чьи вопли сейчас проникают в каждую расселину между камнями замка. Надеюсь, для тебя все проходит (или уже прошло) легче.
Тебе что-нибудь известно о леди Черчилль? Она исчезла из Лондона, ни слова не сказав ни мне, ни кому бы то ни было. Ходят слухи, что у лорда сифилис, и она увезла Уинстона за город.
Не понимаю, почему британцы не последуют примеру французов – они давно обследуют проституток и больных арестовывают. Ты же знаешь, что нужно делать, если появится ранка или сыпь? Не то чтобы я подозревала в чем-то нашего славного Ви-Кея, но он все-таки мужчина.
Как идет битва за завещание Командора? Мандевиль все еще под впечатлением от этой суммы. Кстати, что делает со своими миллионами твой муженек? Расскажи мне, хочу посмотреть, как Мандевиль будет клокотать от зависти.
Напиши мне обо всем.
Преданная тебе,леди Си

(Так меня здесь теперь величают. Надеюсь, это прозвище ко мне пристанет).


Нью-Йорк, 20 апреля 1977 года

Милая леди Си! (Раз уж тебе нравится такое обращение.)
Мои поздравления тебе и Мандевилю! Вы, наверное, уже получили наше официальное извещение о рождении ребенка. Я была рада получить твое письмо и узнать, что твои роды тоже прошли без осложнений. Как же хорошо, что в нашем распоряжении есть все современные блага медицины.
Наши дети родились с разницей в один день. Твоя маленькая тезка удивительно спокойная, наблюдательная и невероятно хорошенькая. Я уже почти забыла об ужасах родов и чувствую только благодарность, когда кормлю ее (Элис заявила, что лишь простолюдинки сами кормят своих детей. Разве она не прелесть?). Это невероятное чувство – когда малышка у моей груди, я могу рассмотреть ее всю, не надоедая ей. Ну и крик же она поднимает, если ей что-то не нравится! Впрочем, повод для беспокойства у нее появляется редко – у меня постоянно гостят сестры и свекровь, так что малышка почти все время проводит на руках.
О тяжбе я предпочла бы не говорить – ужасно неприятная тема. Ты спрашиваешь, как Уильям распоряжается своим наследством: он собирается построить арену для развлечений – там будут проводиться боксерские матчи, шоу для заводчиков псов и лошадей элитных пород и так далее. Также он подбирает землю под охотничье поместье на реке Коннеткот в Оукдейле, Лонг-Айленд, а еще под ипподром в районе Кони-Айленда. Помимо этого, он задался целью приобрести паровую яхту, вроде той, что была у Командора. Пару дней назад Корнель поинтересовался, не думает ли он появиться в конторе, на что Уильям сказал: «Я уверен, что у тебя все под контролем». До чего же они разные.
А я снова впряглась в ярмо «Благих свершений» и основала новое общество. В него входят мои сестры и золовки. Мы собираем средства на загородный дом для детей бедняков – если получится, где-нибудь на побережье. Им так нужен свежий воздух и солнце! В связи с этим я организовала благотворительное весеннее чаепитие в церкви, куда пригласила юных леди из никербокеров, а также остальных достойных девушек города. Билеты раскупают довольно охотно, и говорят об этом мероприятии тоже немало – детям все хотят помочь.
Твое прямое заявление о симптомах заболевания привело меня в замешательство. Я всегда была благодарна за заботу, которую ты ко мне проявляешь, но Уильям никогда не прибегнул бы к услугам подобных женщин. Даже если бы он нуждался в близости чаще – а это совершенно точно не так. Американские джентльмены научились контролировать свои желания так, как иностранцы никогда не были способны. Но это вовсе не значит, что твой супруг ведет себя подобно лорду Черчиллю. И в то же время это не значит, что все влиятельные американцы – джентльмены.
Весь сентябрь мы будем жить в доме с видом на море в Оукдейле. Может быть, ты составишь нам компанию? Я хочу послушать, как живет будущая герцогиня. Ведь ты – редкий экземпляр, учитывая, что в пэрстве всего 27 герцогств. И, скорее всего, единственная леди, которая играет на банджо.
Мне пора заканчивать – нужно еще успеть к новой модистке, а на обед зайдут сестры.
Остаюсь преданная тебе,
Альва

Глава 10

– Если маленькая Консуэло проникнется симпатией к Киму, а он – к ней, ты сможешь выдать ее замуж за герцога! То есть, конечно, будущего герцога, – заявила недавно прибывшая в Нью-Йорк из Европы леди Си.

– Не рановато ли сватать их? – улыбнулась Альва.

– Видит бог – если скорость, с которой его отец тратит деньги, не уменьшится, нам понадобится богатая наследница.

Альва показывала подруге свой дом, который успел подвергнуться значительным изменениям. Прибегнув к услугам декоратора, которого Уорд Макаллистер превозносил так, словно тот развешивал не только шпалеры и драпировки, но также луну и звезды в небесах, Альва сделала все возможное, дабы убранство дома выглядело «на миллион долларов». Для этого она воспользовалась принципом, которым руководствовалась при выборе свадебного платья – благородную простоту. А потому нагромождению разномастных столиков и полочек с безделушками (любой стоимости) и засилью в комнатах французской мебели (любого стиля), ставшими визитной карточкой нуворишей, она предпочла тщательно подобранные мебель и предметы интерьера, изготовленные прекрасными мастерами из прекрасных материалов. Конечно, можно было сделать обстановку еще изысканней, однако не позволял бюджет. К тому же Альва точно знала, что в ее окружении никто не мог похвастаться лучшим домом. Никто, кроме Элис, которая вновь была в положении, что отнюдь не мешало ей распоряжаться всем и вся. У Элис были средства и дом, в котором она имела возможность сделать все гораздо лучше, чем Альва. «Лучше, чем Альва», кажется, стало ее raison d’être[30], важнее которого было разве что произведение на свет новых наследников и наследниц Вандербильтов.

Наблюдая за леди Си, Альва отметила, что подруга изменилась еще больше с их последней встречи. Выглядела она как всегда безукоризненно – шелковистые волосы, гладкое припудренное лицо, стройная фигурка. Однако в характере появилась жесткость, а британский акцент вытеснял кубинский. Консуэло курила одну сигарету за другой. Взгляд стал каменным. И она без устали критиковала Мандевиля. Наверное, их отношения были уже не такими прекрасными, как поначалу.

Возможно, перемены подобного рода для леди, находящейся в ее положении, не менее естественны, чем появление в городе новых домов. Все менялось. К примеру, благодаря французам на Мэдисон-сквер сейчас красовалась тринадцатиметровая бетонная рука, держащая факел, – ее установили, чтобы вдохновить граждан выделить средства на возведение «Свободы» целиком на более подходящем месте. Таков принцип существования – на место или на человека воздействуют определенные силы, и это место или человек меняются в соответствии с ними. Из почвы Манхэттена выросла гигантская рука, леди Си курила сигареты и использовала в речи слово «шлюха», Альва спала в розовой спальне в доме миллионера – при определенных обстоятельствах все становилось возможным.

Следуя за Альвой в детскую, леди Си сказала:

– Я слежу за тем, что пишут в газетах о тяжбе Вандербильтов – даже в Лондоне это громкие новости. Тебе не показалось, что Командор к концу жизни совершенно двинулся умом?

– Ты имеешь в виду его связи со спиритуалистами?

– Я имею в виду сифилис, который…

– Он не был болен сифилисом. Не стоит верить всему, что пишут.

– Но ведь из-за чего-то он двинулся умом, что-то разрушило его изнутри. В газетах опубликовали результаты аутопсии – в его теле не было ни одного здорового органа! Как ты это объяснишь?

– Это нужно спрашивать не у журналистов, а у докторов, – раздраженно ответила Альва.

– Как бы то ни было, Вандербильты теперь у всех на слуху.

– Вопреки моим усилиям.

– А что думает твой муж о том, что его отец может потерять половину наследства? Ведь тогда ему в будущем достанется гораздо меньше.

– Никто об этом не думает.

– Конечно, думает – и ты в том числе.

– Я люблю своего свекра.

Подруги подошли к двери детской.

– Ты будешь любить его еще больше, если он оставит твоему мужу часть не от пятидесяти, а от ста миллионов. Это же касается и моего сына, чей транжира-отец может оставить его без гроша.

– Это правда – о Мандевиле?

Леди Си только махнула рукой.

– Только посмотри на них! – Под присмотром двух молодых нянь среди игрушек на ковре сидели малыши. – Составим брачный договор сейчас или ты хочешь предоставить дочери возможность выбора?

– Конечно, я буду направлять ее интересы и желания в нужное русло. Разве девушка способна сделать правильный выбор самостоятельно?

Леди Си пристально посмотрела на Альву.

– Уж не разочаровалась ли ты в своем выборе?

– Не смеши меня. И вообще, Уильяма выбрала не я, а ты.

– Это такая мелочь.

– И в чем же я могу разочароваться? За исключением абсурдного скандала вокруг завещания, моя жизнь идеальна.

– Это ты меня не смеши. Жизнь женщины не может быть идеальной. – Леди Си обратилась к юным кормилицам: – Элен, Брин, скажите: вы в кого-нибудь влюблены?

Смущенные девушки обменялись озадаченными взглядами.

– Ну же, признайтесь. Разве не любви ищет каждая современная девушка? Разве не любовь придает жизни остроту?

– Я думала, жизни придает остроту разнообразие, – заметила Альва.

– Нет, этого я уже напробовалась. В разнообразии остроты недостаточно, чтобы почувствовать полное удовлетворение. – Леди Си наклонила голову и спросила Альву: – А ты? В твоей жизни есть любовь?

– Мы можем поговорить об этом в другом месте? – сказала Альва.

Подруга взяла ее за руки.

– Только представь, сколько приключений принесет нам лето!

– Нам с тобой, двум замужним леди? Консуэло, прошу тебя… – вздохнула Альва, выразительно взглянув на девушек.

– Ищете ли вы любви, миссис Вандербильт? Любите ли вы? Это серьезный вопрос. Я хочу знать ответ.

– Сейчас не время…

– Не важно, – проговорила леди Си, отпуская руки Альвы. – Я узнала достаточно.



Альва мысленно возвращалась к этой сцене, лишь только выдавалась спокойная минутка. Как догадалась подруга, нежелание Альвы давать ответ все объясняло: она хотела любить. Хотела – потому, что любви в ее жизни не было. И это расстраивало Альву, как бы она ни старалась скрыть сей факт от самой себя. Даже пытаясь убедить себя, что любовь – вещь ненужная и нежелательная, она продолжала надеяться, что когда-нибудь любовь придет и к ней.

И если желание испытывать любовь было излишним, почему оно не утихало? Юным леди, как правило, давали совершенно неверное определение этого чувства, а все ради того, чтобы они не противились заключению выгодных союзов. Возможно, это и оправдано с прагматической стороны, но как мало внимания уделялось их будущему счастью!

В самой любви нет ничего плохого или неправильного. В первом послании к коринфянам любовь – величайшее из человеческих устремлений. Способность любить отличает человека от животных. Мужчины желают любви не меньше женщин и столь же ранимы, когда дело касается ее проявлений (Уильям – лучшее тому доказательство). И хотя романтические чувства всегда сопровождаются риском выставить себя на посмешище, это вовсе не повод бежать от них как от чумы. Безусловно, стоит остерегаться любви безрассудной. Но к истинной любви должен стремиться каждый человек.

Что, если, подождав чуть больше, она бы встретила мужчину не только состоятельного и уважаемого, но также способного пробудить в ней истинную любовь и любить ее в ответ? Альву пугала мысль, что она ошиблась, выйдя замуж за Уильяма. Что, если их брак и вправду был ошибкой?

К сожалению, как можно исправить такую ошибку, Альва не знала.



Они прожили на Лонг-Айленде целый месяц. Уильям днями охотился за землей (для постройки дома), перепелами (пешком, для ужина) и лисами (с лошадьми и гончими, для развлечения). Альва выполняла роль хозяйки поместья, которое они сняли, – выходящий на морскую бухту просторный особняк в стиле Тюдоров, окруженный сорока акрами ухоженных земель, – излюбленное место охотников, состоятельных молодых людей, приезжающих сюда в сопровождении юных жен или сестер. Альва тоже пригласила Дженни по просьбе леди Си, а точнее, ее брата Фернандо, который вернулся из Нового Орлеана. Альве нравилось думать, что Лонг-Айленд может стать местом, где зародятся чувства – каждый день от этого наполняла тихая радость предвкушения.

По утрам в комнате для завтрака выставляли всевозможные закуски, чтобы гости могли неспешно насладиться едой независимо от своего времени пробуждения и гастрономических привычек. Второй завтрак накрывался для леди, он растягивался на два часа и заканчивался двухчасовым же дневным сном. Время чая наступало около четырех, хотя сам чай подавали редко – если было прохладно, пили «Лэмбсвул» и «Блю Блэйзер», когда выдавались теплые дни – смэш и коблер. К чему откладывать веселье. Ужин начинался в девять и продолжался до глубокой ночи.

Разговоры текли рекой – перепела, ружья, лошади, дома… Как-то вечером Уильям объявил, что наконец нашел идеальный участок для дома и даже выбрал архитектора, с которым познакомился в клубе. На следующий день он без умолку твердил о разведении чистокровных лошадей.

Гончие, игры в поло, скачки, устрицы – устриц обсуждали невероятно много.

Однажды поздно вечером все собрались на террасе. Факелы отбрасывали тени на лужайку и раскинувшийся внизу каменистый пляж. Внезапно все стали говорить об устрицах – где выращивают самых лучших (в Бостоне? здесь? в Голуэе? в Нормандии?), как их готовить (на пару? в панировке? с маслом? с соусом?), как не купить плохие устрицы, особенно за границей, и так далее…

Слушая вполуха беседу и мелодию, которую лениво наигрывала на банджо леди Си, Альва любовалась зрелищем: мощенное камнем патио, добротная мебель с мягкими по-душками из дамаста, хрустальные бокалы в руках гостей, итальянское вино из погреба.

«Посмотрите на меня, я миллионерша, – думала Альва. – То есть жена миллионера».

«Вот она – жизнь сыновей, жен и дочерей миллионеров. К чему любить мужчину, если у тебя и так есть его деньги?»

«До чего же бесподобное вино».

Вслух же она мечтательно проговорила:

– Мне как-то довелось отведать нежнейших французских устриц с озера То… В Париже, до падения Луи-Наполеона. Помнишь, Дженни?

Дженни оживленно беседовала с Фернандо на дальнем конце террасы, и устрицы их совершенно не интересовали.

– Они были приготовлены в вине? – уточнил Уильям, прилегший возле Альвы в шезлонге. – Я пробовал их в Женеве – необыкновенно вкусно.

Сидевший в соседнем кресле Оливер Белмонт спросил:

– Альва, как вы считаете, попытка Коммуны взять власть в свои руки была оправданной?

Уильям рассмеялся.

– Право, какое отношение это имеет к устрицам?

– Это имеет отношение к Франции, – возразил Оливер. – Ваша жена говорила о Франции.

– Но она говорила о французских устрицах, а не о французских коммунистах.

– Что устрицы, что коммунисты, – махнула рукой леди Си и продолжила играть на банджо.

Теперь мелодия отдаленно напоминала какую-то французскую элегию.

– Оливер, напомните, сколько вам лет? – поинтересовалась Альва.

– Девятнадцать.

– Вы уже практически взрослый! Что вам известно о Коммуне?

Уильям встал из шезлонга.

– Куда запропастилась служанка? Кому налить еще вина?

– Я знаю совсем немного, – признался Оливер. – Потому и хочу узнать ваше мнение.

Уильям ушел с террасы, и Оливер присел на край шезлонга Альвы. Довольно дерзко с его стороны, принимая во внимание, как мало они знакомы. Однако смотреть на него было приятно, и пахло от него великолепно.

Оливер продолжил:

– Я думаю – и в этом я с ними согласен, – что пролетариат имеет право влиять на государственное управление. Демократическая политика нашей страны гораздо более эффективна, чем эта наполеоновская…

– Да, конечно, наша политика лучше. Если вы мужчина, – перебила Альва. – Для моего пола особой разницы между Америкой, Францией или, скажем, Англией нет – то, чем нам позволено или запрещено заниматься, определяют мужчины. А женщины между тем заслуживают права голоса. Что вы думаете по этому поводу?

Леди Си прекратила играть и взмолилась:

– Бога ради, перестань так много думать!

– Позволь мужчине ответить на этот вопрос.

– Да, позвольте мне ответить, пока у меня есть такая возможность, когда Вандербильт принесет еще вина, я уже не смогу отдавать себе отчет в своих мыслях, не говоря уже о словах.

Леди Си усмехнулась:

– А мне нравится безотчетность в мужчинах.

– И все же вот мой ответ на ваш вопрос. В целом я согласен с вашими словами. Почему право голоса получают черные мужчины, в то время как белые женщины остаются в стороне? И все же, женщины в основном хотят голосовать за запрет алкогольных напитков, а этого я поддержать не могу. Я признаю, что существуют и весьма благоразумные представительницы вашего пола. – Он приблизил свой бокал к бокалу Альвы. – Но они в меньшинстве.

– Ах так, зато каждый первый мужчина в нашей так называемой республике, по вашему мнению, благора-зумен?

В середине разговора к ним подошел Август Белмонт и присел на колени к брату.

– Хватит! – заявил Август. – Я запрещаю вам говорить о политике.

Оливер столкнул брата на землю:

– Если ты не в курсе, кроме скачек и охоты, существует еще целый мир.

Август приложил ладонь к глазам козырьком и поинтересовался:

– Какой мир? Где он?

Альва обратилась к Оливеру:

– Август предпочел бы, чтобы мы обсуждали, сколько хэндов в футе?[31]

Оливер рассмеялся:

– Лошадиная шутка!

– Или, скажем… сколько локтей в поле для игры в поло…

– Зависит от количества игроков, – подхватил Оливер.

– Совершенно верно!

Они смотрели друг на друга сияющими глазами. В последний раз так весело ей было задолго до свадьбы, и уж точно не с мужчиной! Голосовать за запрет алкоголя? Ни за что в жизни.

Август сказал:

– Я бы предпочел обсудить свою кобылу, которая на утренней охоте меня сильно подвела только потому, что была не в настроении. Что часто случается с дамами. Ах, кажется, мы сейчас снова вернемся к вопросу о праве голоса… – Он вскочил на ноги. – Леди Мандевиль, сыграйте же нам что-нибудь веселое!

Оливер улыбнулся Альве:

– Продолжение следует.

– Надеюсь на это.