Но Ахмад покачал головой.

– Ты, Абдулла, сын змеи, – шутливо сказал он, – с твоего языка вечно стекает ложь. У этих северянок сердца такие же снежные, как их руки и ноги. В них нет теплоты. Я скорее остановил бы взгляд на той византийке – Он показал рукой, украшенной драгоценностями.

Абдулла вытолкнул девушку вперед. Темные глаза Пьетро расширились. Дело было не в ее красоте, хотя она была прекрасна. Он видывал и более красивых молодых женщин. Элайн была красивее. Нет, в ней было нечто иное, ускользающее. Потом он увидел ее глаза. Они были серовато-карими, почти желтыми, и у него возникло ощущение, будто такие глаза он видел в прошлом. Он напряг свою память, но не мог припомнить ни одной живой души, у которой были бы такие глаза.

Никого. Потом он понял почему. Такие глаза были не у человека, а у его сокола Цезаря, да и у многих других соколов, которыми он владел. Они были такими… такими свирепыми. В них совершенно отсутствовал страх. Не было покорности. Другие тоже заметили это.

– О Аллах, – прошептал молодой сотник. – У нее глаза, как у моего самого благородного сокола Хориса, который способен увидеть маленькую птичку далеко внизу под ним и обрушиться на нее, как копье Аллаха!

– Она действительно очень хороша, – пробормотал шейх Ахмад. – Как ее зовут?

– Зенобия, – пробормотал Абдулла. Пьетро видел, что он не хочет продавать ее.

Руки у девушки были связаны. Из всех рабынь она одна была связана.

Абдулла облизал свои сухие губы.

– Мой господин эмир, – произнес он, – ты раньше был моим хозяином и часто бывал добр ко мне по благородству своего сердца, которым наградил тебя Аллах. Я прошу тебя передумать. У меня много других молодых женщин, а эта, мой господин, не для тебя…

Пьетро видел, как вспыхнули темные глаза шейха. Абдулла не мог придумать лучшего способа разжечь его аппетит.

– Почему же это, о сын лжи и обмана? – рассмеялся он.

– В ней сидит демон… нет, она сама демон! Я говорю тебе, мой господин…

Продолжать ему не пришлось. Левая рука Зенобии с необыкновенным проворством сомкнулась на рукоятке его кинжала. Она выдернула его из ножен и взмахнула им.

На смуглом лице Абдуллы от уха до подбородка открылась кровавая рана.

– А-а-а! – взвыл он.

– Хватайте ее! – приказал Ахмад.

Его воины тут же набросились на нее. Она успела ранить двоих, прежде чем они обезоружили ее. Ахмад верхом подъехал вплотную и, несмотря на свои пятьдесят с лишним лет, легко, как юноша, соскочил на настил. Он схватил платье, прикрывавшее ее тело, и одним движением руки разорвал его.

У Пьетро перехватило дыхание. Такое тело, с горечью подумал он, ревнивые боги дарят раз в тысячу лет, чтобы сводить мужчин с ума.

Ахмад с ликованием воздел к небу сжатые кулаки.

– О премудрый Аллах! – воскликнул он. – Каких детенышей принесет мне эта львица! Назови свою цену, ты, сын змеи!

Зенобия неожиданно выбросила вперед ноги, повиснув на руках державших ее воинов. Удар застал Ахмада врасплох, и он упал с помоста в пыль.

Он медленно поднялся на помост, к удивлению Пьетро, все еще улыбаясь. Он остановился перед ней, замахнулся правой рукой и ударил ее ладонью по лицу, потом еще раз и еще раз, ее голова моталась при каждом ударе, и в уголках глаз показались слезы.

Когда Ахмад наконец остановился, слегка запыхавшись и все еще улыбаясь, у Зенобин изо рта текли две струйки крови, а лицо распухло и покраснело.

– Назови цену, Абдулла, – повторил он.

Абдулла отнял от лица грязную тряпку, намокшую от крови.

– Две… две тысячи динаров, мой господин, – прошептал он.

– Хорошо! – сказал Ахмад. – Прикрой ее тело и лицо от посторонних глаз, и мы увезем ее ко мне.

Абдулла тихо выругался сквозь зубы, обозвав себя старым паршивым верблюдом. Он понял, что мог спросить и десять тысяч.

До дворца Ахмада им еще предстояло добраться.

Пьетро чувствовал себя смертельно усталым. Его шатало в седле. Он с жалостью смотрел на бесформенный узел, который несли воины. Ему казалось, что он слышит плач.

Когда они свернули на широкую красивую улицу, то увидели встречную кавалькаду. Впереди кавалькады бежали черные суданцы в алых одеждах, кричавшие:

– Дорогу Победителю, Любимцу Аллаха!

Следом за неграми ехали всадники, бившие в серебряные литавры, и стража в легких доспехах, в черных с золотом плащах, на конях такой красоты, что глазам не верилось. Среди них на белоснежной кобыле с самой длинной гривой и хвостом, какие Пьетро только доводилось видеть, ехал высокий красивый мужчина. На нем был черный тарбуш – высокая феска, прикрытая белым тюрбаном, и черный шелковый плащ, вышитый золотыми нитками. За кушаком у него торчал длинный ятаган с золотой рукояткой, украшенной драгоценными камнями. Поводья и сбруя кобылы были усеяны золотыми динарами.

Все воины, сопровождавшие Ахмада, включая самого шейха, низко поклонились. Пьетро последовал их примеру. Поставив себе цель выжить, он не хотел, чтобы его убили за нарушение этикета.

– Твой слуга и слуга твоих слуг! – произнес Ахмад. – О, могущественный калиф, тень Бога на земле!

Ага, подумал Пьетро, вот он, владыка! Он посмотрел на султана Малика аль Камила, и то, что он увидел, ему понравилось. Перед ним был умный и не жестокий человек.

– Я благодарю тебя, шейх Ахмад, эмир моих армий, – сказал султан, – хотя, поскольку я айюбит, я знаю, что ты жаждешь моей крови. Но в ожидании своего шанса ты хорошо послужил мне, и предательство в твоих мыслях останется безнаказанным, пока оно не обернется действиями.

– О, Победитель… – начал Ахмад.

– Молчи, – сказал аль Камил. – Что у тебя в этом мешке?

– Рабыня, мой господин, только что купленная, – прошептал Ахмад.

– Покажи ее мне, – приказал султан.

Ахмад медленно кивнул. Куаид отбросил покрывало с лица Зенобии.

Даже с того места, где он находился, Пьетро мог заметить, как зажглись глаза султана.

– Аллах, – сказал он, – благословит того, кто сделает такой подарок его хранителю на земле…

Лицо шейха изменилось, стало уродливым. Брови почти прикрыли глаза. Неожиданно он протянул руку и схватил Зенобию.

– Перед лицом Аллаха, – громко сказал он, – и в присутствии его калифа я беру эту женщину в жены перед этими свидетелями, и этот союз может разорвать только Бог!

На улице воцарилось мертвое молчание. Теперь, подумал Пьетро, нам всем предстоит умереть…

Плечи султана слегка опустились.

– Опять ты препятствуешь мне, о, Муктафи, – сказал он. – Но годы моего ожидания долгие, и мое терпение еще не иссякло. Я благословляю этот союз…

Он махнул рукой, раздался гром литавр, суданцы снова начали кричать, султанская кавалькада двинулась дальше.

Пьетро глянул на лица сопровождающих Ахмада. Они все посерели от страха.

Я попал, подумал Пьетро, в логово тигров.

Их группа тоже двинулась в дальнейший путь.

11

Прошел целый год, прежде чем Пьетро вновь увидел рабыню Зенобию. Он гулял в саду рядом с мужской половиной дворца, когда услышал свист бича и женский вскрик.

Он бросился на этот звук, обогнул изгородь из тропических кустарников и увидел ее. Она лежала на земле лицом вниз. Два здоровенных евнуха-эфиопа лежали у нее по бокам, прижимая ее руки, а третий наносил удары.

Она уже получила два удара. От них не вздулись рубцы. Они рассекли нежную кожу на ее спине, словно ножом. Первое, что увидел Пьетро, была кровь.

Высокий раб поднял бич высоко над головой. Пьетро увидел, как женщина содрогнулась.

Пьетро выхватил кривой кинжал раньше, чем подумал, насколько опасно ему вмешиваться. А когда подумал, то уже знал, что не остановится, какая бы опасность ему ни угрожала.

Пригнувшись, он метнулся к ним движением кинжального бойца, столь же естественным для сицилийца, как дыхание, и прежде чем эфиоп опустил свой бич, острие кинжала уперлось в его толстый живот.

– Еще один удар, и ты умрешь! – выкрикнул Пьетро. – Ты, черный бесполый собачий сын! Кто приказал делать это?

Эфиоп отшатнулся.

– Я приказал, – раздался голос за спиной Пьетро.

Он повернулся и столкнулся лицом к лицу с Харуном, старшим сыном аль Муктафи. Харун держал в руке ятаган.

– Взять его, – спокойно сказал Харун.

Пьетро отлично владел сарацинским кинжалом. Он вообще прекрасно управлялся с любым острым оружием. Но бессмысленно нападать с кинжалом на араба, вооруженного ятаганом, даже если этот араб не слишком умелый воин. А Харун мастерски владел своим изогнутым ятаганом. Пьетро опустил руки, и негры набросились на него, грубо заломив ему руки за спину.

Харун стоял, разглядывая его. И тут Пьетро заметил на правой щеке Харуна четыре царапины, несомненно нанесенные ногтями Зенобии.

Он откинул голову и расхохотался.

– И за эти мелкие царапины, о, сын шейха, – сказал он, – ты так мстишь? Или это твоя раненая гордость требует такой расправы?

– Возможно, – ровным голосом отозвался Харун, – раз тебя, франкская собака, это так развлекает, ты не против того, чтобы занять ее место?

Пьетро не стал отвечать ему. Потом он увидел, что Зенобия подняла голову и смотрит на него. И в ее глазах мелькнуло нечто вроде удивления.

– Если я соглашусь, – спокойно спросил Пьетро, – господин пощадит ее?

– Да, – ответил Харун.

– Поклянись, – сказал Пьетро. – Девяносто девятью именами Бога!

– Клянусь, – рассмеялся Харун, – и тем сотым именем, которое знает один только верблюд!

– Хорошо, – отозвался Пьетро.

– Дай мне женщину, – сказал Харун. – Я буду держать ее.

– Нет, – неожиданно ворвалась в разговор Зенобия. – Не надо ради меня, господин. Этот бич для меня ничто. Я могу это вынести. Я не могу позволить, чтобы ты…

– Молчать! – заревел Харун. – Начинай порку, Юсуф!

Двое рабов бросили Пьетро на землю и прижали его. Юсуф протянул огромную руку и разорвал шелковую рубашку Пьетро до пояса.

Это оказалось очень больно. Уже после первого удара Пьетро вынужден был сжать зубы, чтобы не застонать. После третьего удара он понял, что и это не поможет. Но держался. Четвертый удар. Пятый. Откуда-то издалека до него донесся крик Зенобии.

– Собаки! – кричала она. – Смотрите, что значит быть франком и мужчиной! Смотрите, что такое доброта и мужество! Ах вы, подонки, мерзавцы!

– Почему шум? – раздался голос шейха аль Муктафи.

Пьетро, преодолевая боль, повернул голову. Абу-Бекр Ахмад аль Муктафи стоял, глядя на своего сына, высокий и стройный, как копье пророка.

– Я расскажу тебе, о, повелитель! – завопила Зенобия. – Посмотри на лицо твоего сына… ты видишь следы моих ногтей, когда этот предатель-щенок пытался завладеть тем, что принадлежит тебе! А что касается этого франка, то он виноват только в том, что пытался спасти меня от избиения бичом. Он согласился пострадать за меня!

– Это правда, Харун? – спросил аль Муктафи и наклонился. – Ай-я-яй! Я вижу, что так оно и есть. Отпустите франка.

Рабы освободили Пьетро. Он поднялся на ноги и стоял так, пока пальмы не прекратили свой медленный танец перед его глазами.

– Что ты делала за пределами женской половины, Зенобия? – спросил шейх.

– Он… он приказал им привести меня к нему, – ответила Зенобия. – Я вырвалась от него и убежала. А здесь они схватили меня…

Аль Муктафи обернулся к своему сыну.

– Отправляйся ко мне, – холодно сказал он, – я сейчас займусь тобой.

Харун не двигался.

– Иди! – взорвался аль Муктафи.

Харун ушел.

– А вы, ночные собаки, – обратился шейх к евнухам, – знайте, что хозяин здесь я. На этот раз я не буду наказывать вас, потому что знаю, вы боялись не подчиниться ему. А теперь отведите женщину и позовите моего врача.

Врач действительно был нужен. Даже всего после пяти ударов спина Пьетро была в ужасном состоянии.

Шейх распорядился принести вино и сладости.

– Я доволен тобой, Пьетро, – сказал шейх. – После года твоей службы у меня ты наполовину уменьшил мои расходы. Поэтому, а также из-за постигшей тебя беды, я хочу наградить тебя. Во-первых, я назначаю тебя на более высокую должность. Отныне ты будешь водить мои караваны на восток и получать одну сотую стоимости того, что ты привезешь обратно.

– Благодарю тебя, мой господин, – отозвался Пьетро.

Он почти физически ощущал взгляд серо-карих глаз Зенобии. Он быстро глянул на нее. Вот как, подумал он, эти соколиные глаза могут и смягчаться. Быть может, в ней есть не только дикость и ярость. Интересно…

– А поскольку ты пострадал из-за этой женщины, – улыбнулся шейх, – я отдаю ее тебе. Бери ее, Пьетро, она твоя.

Пьетро молча смотрел на нее не в силах вымолвить ни слова.

– Но, господин, – наконец проговорил он, – она твоя жена! Я знаю, ты взял ее в жены на улице, повинуясь порыву, но это произошло на глазах калифа и в присутствии свидетелей. Такой союз законен…

– Я развелся с ней, Пьетро, – сказал Муктафи, – из-за ее бесплодия. Кроме того, мне не нравится ее дикий нрав. Может, ты сумеешь смягчить ее.

Пьетро посмотрел на девушку. Он помнил тот день на базаре. В его воображении вспыхнула во всех деталях картина ее обнаженного белого тела, ослепительного в ярком свете египетского солнца. Он хорошо это помнил. Он был одинок, и уже более года ни одна женская рука не прикасалась к нему. А он был сицилийцем, и в его жилах кипела горячая кровь.

Но в следующее мгновение он вспомнил Ио на базарной площади в Иеси. Слезы на ее глазах. Он подумал об Элайн – в нем текла сицилийская кровь, согретая солнцем Палермо, но он обладал и острым ощущением добра и зла, исконным итальянским стремлением к умерщвлению плоти. Аскет и распутник вечно сражались между собой в его гибком теле. Обезьяна и ангел.

Зенобия была прекрасна. Она была более чем прекрасна. В ней чувствовался странный огонь, и у него возникло ощущение, что если он дотронется до ее тела, то это прикосновение сожжет его. В ней не было судорожного телесного голода, двигавшего такими женщинами, как Иветта, как – приходилось признать – Элайн. Зенобия, подумал он, женщина с головы до ног, и эта медлительная чувственность в ней совершенно естественна, чиста и прекрасна… Мужчина, которого она полюбит, погибнет из-за нее, но, умирая, он будет благословлять Бога за то, что жил. Но я не могу. Элайн никогда не узнает, никто не узнает, но я не могу, потому что это не может стать преходящим, чем-то случайным, наслаждением, которое можно купить у уличной девки на час или на ночь. Я здесь в рабстве, но ум мой и мое сердце свободны. Если же я буду обладать ею, я действительно стану рабом и никогда не избавлюсь от телесного голода. Мною будет управлять похоть, пока все, что Бог вложил в меня, мое достоинство и ощущение правоты, не умрут во мне малыми жертвами, принесенными на алтарь потребностей моего тела.

– Ну, что? – спросил шейх Ахмад.

– Пожалуйста, господин, – прошептал Пьетро. – Я человек не вашей веры. Нам запрещено иметь не одну жену или даже содержанку. Я от всего сердца благодарю тебя, ибо она так прекрасна, но…

Серо-карие глаза Зенобии расширились. В них что-то мелькнуло. Нечто похожее на боль.

– Я не стану давить на тебя, – сказал аль Муктафи. – Возможно, есть какая-нибудь другая женщина, которую ты предпочитаешь?

– Нет, – тихо ответил Пьетро. – Нет другой женщины.

Пьетро заметил, что, когда Зенобия уходила вместе с Юсуфом, она торопливо что-то сказала этому огромному негру, и тот кивнул. Однако, живя в гареме шейха, она имела весьма мало шансов тревожить Пьетро.

Но он не знал, с кем имеет дело. В ту же ночь Юсуф, главный евнух, пришел в его комнату.

– Господин, – сказал он, – госпожа Зенобия хочет поговорить с тобой.

Пьетро уставился на него.

– Где она?

– В саду, – ответил Юсуф.

– Ты… ты вывел ее из гарема? – удивленно спросил Пьетро.

– Да, господин.

– Почему, Юсуф? Во имя бороды пророка, почему?

– Она оказала мне большую услугу, господин. Я ни в чем не могу отказать ей.

Пьетро всмотрелся в его большое черное лицо.

– И тем не менее, – сухо произнес он, – ты готов был забить ее до смерти.

– А какой выбор был у меня, господин? – удивленно спросил Юсуф. – Если бы я отказался, господин Харун обрек бы меня на такую смерть, какой не позавидовал бы и шайтан.

– Понимаю. А что за услугу она тебе оказала, Юсуф? – спросил Пьетро.

– Она уговорила шейха взять моего маленького сына в пажи. И шейх относится к нему очень хорошо. Моя жена умерла. Ребенок голодал.

– Твой сын? – удивился Пьетро. – Но, Юсуф, разве это возможно?

– Я не всегда был евнухом, – грустно сказал Юсуф. – И я понимаю, что такое любовь, и сочувствую тем, кто любит…

– О Боже! – вырвалось у Пьетро. – Разве ты не знаешь, что эта глупость может стоить всем нам жизни… даже тебе?

Негр пожал плечами.

– На все воля Аллаха, – спокойно сказал он. – Разве мы можем вмешиваться в нее?

– Я не хочу умирать! – сказал Пьетро. – У меня есть жена, я хочу увидеть ее…

– И это тоже в руках Аллаха, – отозвался Юсуф. – Но, господин, не опасайся. Я буду на страже, и никто не увидит вас. Она ждет тебя, господин…

– Святой Боже! – пробормотал Пьетро и последовал за Юсуфом в сад.

Зенобия стояла там.

– Я пришла поблагодарить тебя, – прошептала она. – Ты был очень добр. Ко мне давно никто не был добр, особенно в ущерб себе. А потом…

– Да? – помог ей Пьетро.

– Сегодня днем шейх предложил тебе меня в качестве подарка. Я уже начала сердиться. Понимаешь, мой господин, если бы ты принял его предложение, то разрушил бы все, что было до этого, – даже раны, которые ты получил вместо меня… Но ты заколебался. Ты стал продумывать все в уме. Я почти слышала, как ты раздумывал. Как я могу, думал ты, отказаться от нее так, чтобы не оскорбить ее чувства?

Пьетро чуть не расхохотался, но удержался.

– Ну и что? – спросил он.

– Пока ты думал, я следила за тобой. Я еще раньше поняла, что ты человек справедливый. Я заметила это в тот день, когда шейх купил меня. Из всех, кто был с ним, только у тебя я обнаружила честное и доброе лицо. Тебе потребовалось сегодня так много времени, чтобы решиться! Прежде чем ты заговорил, сердце мое закричало: “Пусть он скажет “да”! О Боже, пусть он скажет “да”!”

Пьетро взял ее за руку.

– Прекрасная Зенобия, – мягко сказал он, – все это прихоть, и ты это знаешь. Поскольку я был добр к тебе, ты позволила своему воображению разыграться. Подумай сама – если бы ты увидела меня на улицах Константинополя, ты даже не повернула бы головы, чтобы глянуть на меня еще раз. Я мал ростом и некрасив, и…

– Нет! Не говори о себе таких слов. Ты мал ростом, это правда, но леопард тоже не большой. У тебя удивительное лицо, спокойное и печальное, и большие темные глаза, которые, кажется, все время горюют о людской жестокости. Я думаю, что ты можешь читать в моей душе. Пьетро, дорогой, неужели ты не понимаешь? Всю мою жизнь, с самого детства, мужчины хотели меня – и брали меня – зачем мне обманывать тебя? – но брали грубо, похотливо. Я для них была вещь, которую используют. А ты посчитался с моими чувствами, я оказалась для тебя живым существом, женщиной, которая дышит, у которой есть сердце, способное испытывать боль, н ум, чтобы выбирать. Ты это понимаешь? Ты понимаешь, что это значит для меня?

– Да, – прошептал Пьетро. – Я понимаю…

– Говорят, что у меня глаза, как у сокола – дикие, полные ненависти, непримиримые. Это правда, я действительно такая. Но я могу быть нежной, Пьетро. Я могу научиться этому у тебя. Я могу научиться у тебя доброте. И я хочу быть хорошей! Я хочу любить тебя, ласкать тебя, оказывать тебе мелкие услуги, подносить тебе вино, хлеб и соль. Я могу играть тебе на лютне и даже немного петь. У меня небольшой голос, который люди называют приятным. Я могу укутывать твою голову, когда она болит, намазывать тебя благовонными маслами. За всю мою жизнь никто не делал меня счастливой. А ты можешь, мой господин. Разве не странно, что я жажду таких простых вещей, которые большинство женщин принимают как должное, хотя я никогда не испытывала их?

Пьетро держал обе ее руки в своих руках. У него было тяжело на сердце. И грустно. Ее слова тронули его. Он понимал все, что она говорила, потому что хотя говорила это она, ее слова казались ему криком его собственной души. Она говорила о простых вещах, которые большинство мужчин хотят получить от жизни – чтобы рядом была нежная и прекрасная женщина, которая может сделать его жизнь счастливой. У него были почести, слава и богатство, которые так ценит мир, и, как почти все, что ценит большинство людей, все это оказалось подделкой.

Это будет так просто. Элайн никогда не узнает, и Ио никогда не узнает, и почему считается за грех дарить и принимать простое счастье?

Он всматривался в ее лицо.

В ее глазах было так много. Была нежность. Он отвернулся от нее, и взгляд его упал на большой ятаган Юсуфа. Такой клинок может проникнуть сквозь кольца кольчуги с такой же легкостью, с какой европейский клинок разрубает дерево. Но при этом его можно согнуть вдвое, и он не сломается.

Я похож на этот клинок, внезапно подумал Пьетро, меня не раз сгибали до земли, но как только отпускали, я вновь выпрямлялся, не сломленный. Почему? Потому что, как и этот сарацинский клинок, я закален в огне. Меня выковывали и гасили мой жар в холодной воде, потом вновь раскаляли и охлаждали уже медленнее (с помощью разочарований, мелких потерь, ожиданий), пока я не стал гибким, но до сих пор я горько жаловался на такое закаливание…

Все очень просто и очень легко, и кровь в моих жилах требует, чтобы я взял эту женщину, которая может только вытянуть из меня все силы и оставит меня таким ломким, что следующий удар (а другие удары еще будут – в этом не приходится сомневаться) сломает меня. А я могу дать ей только счастье, которое по контрасту сделает предстоящую беду еще более горькой. Ибо если люди ежедневно предают эти слова, это не означает, что не существует таких понятий, как честь, справедливость, человеческое достоинство. Мы обесценили их слишком частым употреблением, тем, что прикрываем ими множество наших грехов. Но эти понятия существуют. И Бог есть. Клятва, которую я дал перед ним, беря в жены Элайн, – это святая клятва, которую даже жар в крови, даже страстное желание не могут порушить. Поэтому я страдаю. Бог дает не напрасно…

Он пытался разобраться в своих мыслях. Сначала на арабском, потом на греческом. Но его знание греческого языка оказалось недостаточным для такой задачи, а язык сарацинов совершенно по-иному трактовал такие понятия, как честь и вера, чем христиане. Народ, который оборудовал свой рай фонтанами вина н услужливыми гуриями, девственность которых восстанавливается каждый раз после того, как они удовлетворяют похоть правоверных последователей пророка, не обладал словами, которые могли бы объяснить и придать достоверность добродетели самоотречения. Сарацин может быть и мистиком, и стоиком, если это необходимо, но он не видит добродетели в самих этих понятиях.

Она ушла от него в слезах, ужасно обиженная. И у него болело сердце, и он был полон сомнений, все его высокие помыслы клочьями путались у него под ногами.

На какое-то время его спасло то, что аль Муктафи почти тут же послал его в Индию. Это путешествие отняло у него более двух лет. Когда в 1224 году он вернулся, то в ночь приезда, прежде чем провести Пьетро в его покои, рабы увлекли его в бани. Пьетро чувствовал себя слишком усталым, чтобы чему-нибудь удивляться. Но когда он вошел в свою комнату, он почуял запах благовоний… Она натерла свое тело амброй и мускусом, накрасила губы ярко-красной помадой. Кроме рта, накрасила и некоторые другие части тела. Впечатление было потрясающее.

Пьетро слишком долго не был дома. У его стойкости оказался предел. И этот предел он перешагнул. В эту ночь Пьетро узнал, что такое рай пророка, понял, что европейцы просто дети. Зенобия была артисткой. Великой артисткой. Только спустя несколько недель он с чувством боли понял, как она обрела свое дьявольское искусство.

Они встречались, но редко. Из-за Харуна. Притом что к его услугам были сотни женщин, Харун все еще преследовал Зенобию – только потому, что она отвергла его, пользуясь поддержкой его отца.

Пьетро очень скоро убедился, что служанка в его покоях шпионит за ним. Да и Юсуф советовал быть осторожными.

То, что происходило теперь между ним и Зенобией, было очень нежным и хрупким: торопливые слова, сказанные во время вроде бы случайной встречи в саду, записки, совсем по-детски оставлямые в пустой урне около женской половины дворца, и – от случая к случаю, с помощью Юсуфа – встречи в снятой в городе комнате, ночи украденного блаженства.

Потом Пьетро опять уезжал – в Яздигир и Самарканд, в Дамаск и Багдад.

А между этими поездками – торопливое пожатие руки в ночном саду, теплые губы, прижавшиеся к его губам, потом звук убегающих шагов. И в урне обрывки пергамента с прелестной арабской вязью:

О, мой господин, более прекрасный, чем горный олень! Такой быстрый, быстрее леопарда, который преследует газель… Мое сердце, о Пьетро, как газель, слабеет при виде тебя. Мой повелитель, солнце моего услаждения, как долго еще?


Как долго? У Пьетро начинало болеть сердце, когда он думал об этом. В их безрассудных отношениях таилась опасность. Конечно, Ахмад предлагал ему эту женщину. Но он отказался от нее. И теперь, если его когда-нибудь поймают на том, что он тайно пользуется тем, от чего публично отказался, честь обяжет шейха казнить его.

Помимо этой опасности существовало еще одно обстоятельство. Он уехал от Элайн, чтобы дать ей возможность принять его в свое сердце. Теперь он нарушал самую святую из всех клятв. Хоть он и был вольнодумцем, Пьетро не так далеко ушел от своих современников. Он любил Элайн. Но Зенобия поработила его. Он никогда не знал, что искусство сластолюбия может достигать таких высот утонченности. Его ночи с Зенобией походили на пытку, она, единственная из женщин, которых он знал, умела сохранить страсть от спада. В тот момент, когда она удовлетворяла его потребность, и прежде, чем та страсть успевала остыть, она разжигала в нем новое желание. Потом его охватывал стыд, и он наказывал свое тело.

Этот стыд разрастался и смущал его днем и ночью. Особенно поскольку шейх постоянно удивлялся его предполагаемому целомудрию. Для Ахмада было предметом изумления и насмешек то, что его сагиб аль Хараи, управляющий финансами – таков был внушительный титул Пьетро – отказывается от любой красивой рабыни, которую ему предлагают в наложницы. А когда кто-то намекал, что вкусы франка лежат в другой плоскости, Ахмад мог ответить, что Пьетро отказывается и от накрашенных и надушенных гильмани, прекрасно вышколенных хорошеньких мальчиков, столь популярных среди арабской знати.

– Я говорю вам, это чудо! – смеялся Ахмад. – В погоне за дичью он как лев, не хуже нас научился охотиться с леопардом. Соколиную охоту он знал раньше, поскольку она давно известна франкам. На скачках он не уступает моим лучшим наездникам. Я видел, как он выиграл пари в тысячу динаров в скачке с сотником моей кавалерии. Он играет в молл[43] с моими старшими сыновьями и побеждает их, прогоняя мяч через ворота так, словно он и его лошадь единое целое. И тем не менее – он не хочет иметь женщину…

Пьетро, конечно, не разубеждал его.

Жизнь Пьетро в промежутках между путешествиями протекала в странном взвешенном состоянии. Он развлекался с Зенобией, балансируя над пропастью. Вместе с сыновьями хозяина он сиживал у ног хаджи, знакомясь с мудростью Корана. Тренировался в обращении с кривым ятаганом. Защищаться от него можно было только встречным ударом. Европейцы с их тяжелыми мечами, которые держат двумя руками, почти всегда проигрывали дуэль с сарацинскими воинами, чье проворство и хитрость в схватке сводили на нет силу могучих ударов франков. Он учился у сарацин искусству верховой езды, учился скакать без узды на прекрасных кобылах, ибо в этом деле, как и во многих других, европейцы и сарацины придерживались совершенно противоположных точек зрения: европейцы считали недостойным мужчины ездить на кобылах, а арабы предпочитали чуткость и быстроту кобылы, которой можно управлять, слегка сжимая ее бока коленями. Он мог теперь проделывать упражнения с копьем, когда один всадник преследует другого на сумасшедшей скорости, вонзая ему в спину копье. Фокус заключался в том, чтобы развернуться в седле, поймать одной рукой копье и начать преследовать противника… Он мечтал об Элайн. Об Ио.

В конце 1225 года аль Муктафи отправил Пьетро в самое большое, самое опасное из всех его путешествий. Холодным зимним днем в начале 1229 года Пьетро, возвращаясь, был уже почти в виду Каира.





Он плотнее укутал лицо бурнусом и ссутулился на высоком седле верблюда. Сзади, теряясь среди дюн, тянулся караван. По бокам караван охраняли высокие турки на великолепных быстроногих дромадерах с острыми ятаганами, готовые отразить любое нападение бедуинов.

Через два часа они наконец добрались до складского двора, миновав каирские улицы с их многолюдьем; Пьетро с удовольствием взирал на ученых кадишей, сидящих на своих осликах под зонтиками, которые держат ученики, и толкующих Коран. Ему было приятно увидеть толстых торговцев в полосатых халатах, с тяжелыми кошельками, свисающими с пояса, одетых во все черное бедуинов из пустыни, не сводящих глаз с этих торговцев и не снимающих рук со своих клинков. Святые праведники с обритыми головами сидели в пыли и протягивали грязные миски, чтобы им туда бросили какую-нибудь еду, дервиши медленно кружились под звук барабанов, нищие выставляли напоказ свои зловонные язвы, не обращая внимания на мух, которые облепляли их глаза и уголки рта. Мамлюки в усеянных драгоценностями халатах сталкивали со своего пути туркменов и курдов, одетых в овечьи шкуры, а рослые евнухи сопровождали носилки с красотками из гаремов какого-нибудь шейха или эмира…

Вечером он уже лежал голый на тахте, а его раб Абдулла брил его тело. Поначалу его удивлял этот обычай, но потом он понял, что он обеспечивает чистоту, прохладу и защиту от насекомых, которых даже самый чистоплотный человек может подхватить в грязной толпе на каирских улицах, и он привык. Потом он долго нежился в ванне, где благоухающая вода вымывала усталость из его тела, и ел маленькие миндальные печенья, а Абдулла рассказывал ему египетские новости.

Он почти не слушал болтовню Абдуллы, думая совсем о другом, когда до его сознания дошло, что Абдулла произнес арабский вариант имени Фридрих, причем не один раз, а дважды.

Он сел в своей огромной мраморной ванне.

– Что ты сказал, Абдулла? – воскликнул он. – Что ты сказал про Фридриха?

– Если бы мой господин изволил слушать своего почтительного слугу, – сказал Абдулла, – мне не пришлось бы повторять. Франки опять появились здесь под водительством их султана Фридриха, чтобы завоевать наши святые места…

Пьетро выскочил из ванны.

– Где они? – потребовал он ответа. – В каком порту они высадились?

Абдулла взял большое полотенце и принялся вытирать худощавое тело Пьетро.

– Конечно, в Акре, мой господин. Где же еще они могут высадиться, кроме этого проклятого города, провонявшего свиньями и потом франков?

Акра. Но Акра находится на сирийском побережье, на расстоянии многих лье отсюда. Однако должна же быть какая-то возможность бежать и присоединиться к Фридриху. Можно отправиться туда морем, хотя бы на фелуке. Но этот путь шейх Ахмад будет контролировать. Путешествие по суше утомительно. Но если он оседлает Шебу, своего быстрого дромадера, который бегает быстрее любого коня, он может ускользнуть под тем предлогом, что отправляется в пустыню поохотиться…

Но Абдулла тут же разрушил его надежды.

– Наш господин калиф аль Камил двинул свои войска из Наблуса к морю, полностью перекрыв все подступы к Иерусалиму. У этого Фридриха нет никаких шансов. У него меньше тысячи рыцарей.

Пьетро застонал.

– Принеси мне мою одежду, – приказал он.

Абдулла одел его в шелковые одежды, умело пристроил на голове тюрбан, продолжая болтать.

– Весь мир дивится, почему султан все еще не напал на этого франкского пса, – продолжал Абдулла. – Султан аль Муадзам, властитель Дамаска, умер, а его малолетний сын не в силах противостоять нашему великому властелину. Кроме того, наш калиф уже заключил договоры с Месопотамией и захватил часть земель Дамаска, включая Иерусалим. Франкский властелин больше ему не нужен, хотя люди и говорят, будто аль Камил призвал его в наши земли, чтобы он помог нам в борьбе с Муадзамом, прежде чем Ангел Смерти прибрал этого предателя из Дамаска…

Пьетро мысленно оценил ситуацию. Из-под дверей его тюрьмы забрезжил свет. Если существует какой-то союз – тайный или иной – между Фридрихом и аль Камилом и если Фридрих здесь, то какие-то шансы у Пьетро есть…

Пьетро повесил украшенный серебром ятаган на пояс и направился в зал, где находился его хозяин, чтобы доложить о результатах своего путешествия. Но когда он уже собирался перешагнуть порог, он услышал голоса – Харуна и его отца.

– Говорю тебе, отец, – услышал Пьетро голос Харуна, – это единственный выход. Я знаю, что этот франк тебе дорог и полезен, но кто еще может сделать это? Посуди, федаины шейха аль Джебала очень искусно умеют обманывать стражу, но часовые у пиршественного зала, без сомнения, будут франки. Какое объяснение могут дать убийцы людям, которые не говорят по-арабски? Неужели ты не понимаешь? Этот твой франк, одетый в франкскую одежду, улыбающийся и красивый…

– Он не пойдет на это, – проворчал Ахмад. – Я не могу заставить его, и, кроме того, он ценен на том посту, на котором служит мне. Где я найду другого такого?

– Надо идти на жертвы, отец! На карту поставлена судьба наших Святых мест! Что ты за мусульманин, если ставишь личные цели выше святынь Пророка!

– Ты прав, сын мой, – вздохнул Ахмад. – Прости меня. Сегодня же после пира старый шейх может начать…

Пьетро отпрянул в тень, когда мимо него прошел Харун. Пьетро лихорадочно обдумывал все только что услышанное, но мысли его путались. Он и раньше слыхал о шейхе аль Джебале, но что? Даже слова федаин – преданный и гашишин – потребитель гашиша были знакомы ему. Вместе эти слова составляли некую схему: старик с гор, преданные, потребители разрушающего мозг наркотика, извлекаемого из гашиша. Но что это за схема? И какое место в ней предназначено ему? Франкская стража, пиршественный зал…

Он отбросил все свои догадки. Ему нужна информация, и только тогда он сможет решить эту головоломку. Но судя по тому, что он слышал, ему нужно заполучить эту информацию поскорее.

Шейх Ахмад обнял его, приветствуя, но при этом он избегал смотреть Пьетро в глаза. Пьетро почуял что-то неладное.

Пьетро начал свой отчет. Его миссия завершилась таким успехом, какого он и не ожидал. На складе уже лежат бесчисленные кипы желтого китайского шелка, изделия из нефрита и слоновой кости, достойные любого властелина, и он привез даже изящных девушек с раскосыми глазами для услаждения своего господина. Привез он, конечно, пряности, лакированное дерево и необыкновенные благовония, а также изделия из бронзы и меди, включая благозвучные гонги, драгоценности, золотые и серебряные украшения.

– Ты хорошо потрудился, сын мой, – сказал Ахмад, но голос у него был напряженным. – Поэтому сегодня вечером я окажу тебе честь. Сегодня мой второй сын Наджмуд женится на Бурун, дочери Великого Визиря. Хотя ты раб и франк, ты будешь сидеть вместе с моей семьей, а после пира я хочу обсудить с тобой планы твоего будущего.

Они торопятся, подумал Пьетро. Он низко поклонился, приложив руку ко лбу, к губам и к сердцу.

– Для меня это большая честь, господин, и, хотя твой слуга недостоин такого благодеяния, я буду там, чтобы увидеть, как соединятся твой возвышенный и счастливый сын и прекрасная дочь мудрого и уважаемого визиря…

С этими словами он удалился. Наступил уже вечер, и когда он проходил по цветущему саду мимо женской половины, сильная рука ударила его по плечу. Он обернулся и увидел перед собой улыбающееся лицо Юсуфа, старшего евнуха гарема.

– Туда, господин, – кивнул Юсуф в сторону маленькой пагоды в китайском стиле, расположенной в дальнем уголке сада. – Она ждет тебя. Но только торопись, потому что через пять минут я должен отвести ее обратно…

– Ах ты, черный и безобразный сводник! – простонал Пьетро.

Юсуф рассмеялся.

– Нет, господин, – сказал он, – она только хочет сказать тебе несколько слов.

Пьетро перешагнул порог пагоды. Здесь было темно и пахло мускусом, амброй и фиалками. Эти запахи обволокли его. Ее мягкий рот впился в его губы.

– Пьетро! – прошептала она, и голос ее дрогнул. – Тебе грозит опасность, страшная опасность, о, любовь моя, а я… Боже, помоги мне, я не знаю, что это за опасность.

– Откуда ты про нее знаешь? – спросил Пьетро.

– Зубейда, любимица Харуна, сказала мне. Она насмехалась надо мной и сказала, что вот теперь наконец ее господин избавится от тебя! Кроме этого я ничего не знаю. Но ты, мой господин, мой сладкий, будь осторожен!

– Я буду осторожен, Зенобия. Я тоже слышал об этом. Я знаю так же мало, как и ты, но понимаю, что они хотят поручить мне какое-то опасное дело. Сегодня вечером они намерены сказать мне. Но я перехитрю их, потому что Иисус сильнее их Пророка…

– Иногда, любовь моя, – прошептала Зенобия, – я начинаю сомневаться…

– Не сомневайся, – сказал Пьетро и поцеловал ее. – Спи спокойно, моя любимая. Не бойся за меня…

– Спи! – воскликнула Зенобия. – Пока я не буду знать, что тебе не грозит опасность, я не смогу заснуть!

Когда Пьетро вернулся к себе, Абдулла подхлестнул его любопытство тем, что и ему приказано было явиться на пир вместе с Пьетро. Это что-то означало. Рабы такого низкого ранга, как Абдулла, не присутствовали на пирах своих хозяев.

Абдулла одел Пьетро в широкие белые шаровары из тяжелого шелка, украшенного серебряными нитями. Далее следовала короткая куртка, оставляющая грудь голой; с шеи свешивалось тяжелое ожерелье. Поверх наброшена джубба, мантия, спускавшаяся до полу, белая, как и все его одеяние, украшенная жемчужинами. На пальцы Пьетро Абдулла нанизал кольца, повесил на пояс отделанный серебром ятаган и два кинжала и отступил, чтобы полюбоваться делом своих рук.

– Пройдись, мой господин, – попросил он, – а теперь повернись.

Пьетро выполнил его просьбу, хотя и не без труда, потому что его туфли были так богато украшены серебром, что трудно было ходить.

– Айя! – завопил Абдулла. – Сегодня ты выглядишь как принц и сын принцев!

– Спасибо, – улыбнулся Пьетро, увидев, что Абдулла смотрит мимо него в открытую дверь и лицо его застыло в маске ужаса.

Пьетро обернулся. По коридору медленно шел старик, его сопровождали рабы с факелами в руках. Старик был маленького роста и невзрачной внешности.

Пьетро повернулся к своему рабу, но Абдулла распростерся на полу, ударяя головой о пол и причитая:

– Аллах, спаси нас! О, Милостивый! Спаси нас!

– Что тебя так напугало, Абдулла? – спросил Пьетро.

– Этот человек! – зашептал Абдулла. – Этот старик не кто иной, как… – он понизил голос настолько, что Пьетро пришлось нагнуться, чтобы расслышать слова, – как шейх аль Джебал!

Пьетро посмотрел в спину удалявшегося старика.

– Я слышал это имя, – задумчиво сказал он, – но я не могу припомнить…

– Это Старик с гор! – шептал Абдулла. – Вождь федаинов, тех безумных убийц, которые убивают любого, кого он укажет!

В памяти Пьетро вспыхнули обрывки того, что он слышал давным-давно и забыл, как пустые сплетни. Отдельные кусочки стали складываться в картину. “Этот твой франк, одетый во франкскую одежду, улыбающийся и красивый!” – говорил Харун. И Ахмад заметил, что он знает европейские языки.

А теперь шейх аль Джебал. Старик с гор. Вождь ужасной секты потребителей гашиша – гашишинов, известных всему арабскому миру как безжалостные убийцы.

Без сомнения, Фридрих и аль Камил будут пировать вместе. Фридриха охраняют германские и итальянские рыцари. Убийцы, конечно, федаины – преданные, безумные роботы, в которых шейх аль Джебал превращает нормальных молодых людей… но каким образом? Этого Пьетро не знал. Этого не знал никто. Пьетро слышал только, что федаины – как ходячие мертвецы, они не знают страха. Когда их посылают убивать, они убивают, даже если при этом погибают сами. Они как будто рады умереть. Но как они становятся такими? Каким образом, с помощью какой ужасной алхимии шейх аль Джебал крадет их души?

От одной мысли обо всем этом Пьетро стало нехорошо. Ибо он понял, какое место занимает в плане. Ахмад один из тех аюбитов-эмиров, которые ненавидят аль Камила всем сердцем. Во время осады Дамиетты они вынудили его бежать из лагеря в Мансуре. Их ненависть родилась в тот день, когда его брат, бывший султан Дамаска, в 1220 году разрушил стены Иерусалима, превратив его в открытый город. Их ненависть была особенно ядовитой потому, что сам аль Камил происходил из аюбитов. Но как бы они ни хотели убить Малика аль Камила, а вместе с ним этого франкского пса Фридриха II, оставалась германская и итальянская стража. Ни один обычный убийца не может проникнуть сквозь цепь людей, которые почти не говорят или совсем не говорят по-арабски. Но франк может. Пьетро может… одетый по-европейски, со сбритой бородой, улыбающийся и произносящий приятные слова в то время, как в его безвольной, лишенной разума душе, управляемой издали старым шейхом, живет только стремление убивать.

Он любил Фридриха как брата. Но не его сердце будет вести его. Мозг в его голове не будет его мозгом. Рука, которая поразит султана и императора, будет безжалостной и неумолимой, как десница Божия…

Одно он знал. Тех, кого избирают быть убийцами, обычно приглашают на пир. Им подают вино, в которое подмешан наркотик. Потом их уносят. Когда они возвращаются, они уже другие.

Он смотрел в дверной проем вслед старому шейху.

Вино. Отравленное вино. Если я смогу не пить вино, подумал он, тогда…

– Пойдем, – сказал он Абдулле.

В большой зале двести свечей из амбры превращали ночь в день. Когда появилась молодая чета, их посадили на диван из золота, отделанный сапфирами, а рабы осыпали их тысячей жемчужин, каждая больше голубиного яйца. Другие рабы разносили знатным гостям шарики из мускуса. В каждом таком шарике, когда его раскрывали, находился пергамент, дарственная на имение, на ценного раба, чистокровную кобылу или красивую танцовщицу. Но самым большим чудом из чудес оказалось дерево из золота и серебра, точная копия дерева, принадлежавшего Харуну аль Рашиду. На его сверкающих, украшенных драгоценными камнями ветвях пели сладкими голосами птички из золота и серебра, с рубиновыми глазками.

Гостей угощали множеством изысканнейших блюд. Подавали жареных кур, откормленных на молоке и миндале, в винном и медовом соусе, засахаренные печенья, кусочки рыбы, такие маленькие, что гости просто дивились, а прислуживавшие рабы горделиво объясняли, что это рыбьи язычки и что каждое блюдо со ста пятьюдесятью язычками стоило их хозяину более тысячи дирхам. Подавали всевозможные виды шербетов, подслащенных, пахнущих розами, фиалками, блюда с бананами, тутовицей и апельсинами, обложенными колотым льдом, который скороходы доставляли с гор Сирии и упаковывали в соломенные ящики для перевозки по морю и вверх по Нилу.

Пьетро отведал все эти деликатесы, но старался не есть много, чтобы не поддаться сонливости, и отказывался, ссылаясь на запрет религии, от вина, которое разносили перед тем, как появились танцовщицы. Трудно было оставаться настороже, когда тебя обволакивают запахи амбры и алоэ, дымящиеся в курильницах. Но когда Ахмад и другие знатные гости стали обмывать свои бороды розовой водой, Пьетро понял, что теперь начинается серьезное питие, что все запреты Корана против выпивки будут отброшены. Рабы принесли камр, благоухающее вино, после чего вышли рабыни-гречанки с золотыми крестами на шеях, одетые в прозрачнейший шелк, и стали танцевать.

После этих танцев Пьетро пригласили к столу шейха Ахмада, который принялся расспрашивать его о подробностях путешествия в Китай, больше, как понял Пьетро, для развлечения гостей, чем для себя, ибо он уже многое знал о далеком Китае.

– Это правда, – спрашивал он, – что там живут люди, у которых головы ниже плеч, глаза смотрят с груди, а рты находятся там, где у всех людей пупок?

– Нет, мой господин, – отвечал Пьетро, – это бабьи сказки. А вот что я действительно видел во время моего путешествия, так это племя людей, настолько лишенных чувства ревности, что они одалживали нашим стражникам и возницам своих жен на то время, пока мы жили там… Это невиданная страна, высоко в горах, где снег лежит круглый год, а холод такой, что наши зубы танцевали не хуже, чем танцовщицы моего господина…

В глазах Ахмада мелькнул огонек.

– Садись, сын моей души, – сказал он, указывая на подушку у своих ног, – и соври мне, почему ты не воспользовался одолженной тебе женой?

Пьетро громко расхохотался.

– Я не вру, мой господин, – сказал он, – и по той причине, что эти тибетские женщины – коротышки и толстухи, с лицами плоскими, как глиняные тарелки, и такого же цвета. И вдобавок к их уродству они намазывают свои тела овечьим жиром и никогда не моются, так что пахнут они чудовищно.

Гости чуть не поперхнулись от смеха.

– Еще! – кричали они, вытирая слезы. – Расскажи нам еще!

– В этих горах, – продолжал Пьетро, – есть верблюды с двумя горбами вместо одного и с такой густой шерстью, как ни у одной овцы. Я хотел привести одного с собой для зверинца моего господина, но он сдох от жары во время путешествия. Леопарды в этих снегах белые, что помогает им прятаться, ибо таким образом Аллах благословил свои создания – на них нет ни единой темной точки. Мои туркмены убили нескольких таких леопардов, их шкуры выделали и сделали из них ковер для моего господина…

Пьетро продолжал рассказы, описывая во всех подробностях свое путешествие. Он поведал им о странных судах, которые видел в Китае, с большими парусами из бумаги, с драконами, нарисованными на носу корабля. Он рассказал о больших трубках, которые есть у китайцев, в них насыпают черный порошок, и, когда его поджигают, он говорит голосом, подобным грому, и из трубки вылетают камни и летят на большое расстояние. Рассказал и о том, что все его попытки раздобыть этот черный порошок были пресечены. Он долго рассказывал о резьбе по слоновой кости и изделиях из нефрита, о благовониях, лекарствах и магии, описал огромные луки монголов, диких всадников, обитающих в степях, и сказал, что был очень доволен что сумел достать такой лук с поющими стрелами.

Когда он закончил, многие гости стали поздравлять шейха Ахмада с тем, что у него такой старательный и умный раб. Слушая их, аль Муктафи разволновался. Он очень дорожил Пьетро, и тот действительно был ему весьма полезен. Но на другой чаше весов лежала его ненависть к аль Камилу и категорическое неприятие договора, который должен быть заключен завтра между Фридрихом и калифом. Ненависть победила, но она не могла затмить его сожаление о том, что он должен сделать.

– Ты хорошо рассказывал, сын мой, – сказал шейх Ахмад. – Я хочу наградить тебя. Скажи мне, чего желает твое сердце?

Пьетро посмотрел на него. Если он хочет проявить смелость, то сейчас самое время.

– Единственное, – спокойно сказал он, – чтобы мой, господин рассказал мне то, что он может, о высадке франков.

Все гости, сидевшие достаточно близко, чтобы слышать его слова, обернулись посмотреть на шейха Абу-Бекра Ахмада аль Муктафи. Тот глядел на Пьетро так долго, что озерцо молчания, возникшее между ними, расширилось и втянуло в себя всех остальных гостей. Разговоры стихли.

– Отец, не надо! – раздался голос Харуна.

Ахмад медленно улыбнулся.

– Почему нет, сын мой? – спокойно ответил он. – Ты думаешь, он что-нибудь вспомнит после сегодняшней ночи?

Пьетро понимал, что Харун совершенно определенно подумал сейчас о вине, в которое подмешан наркотик, о старом шейхе, о том, что тот творит, чтобы украсть у человека его душу.

Харун откинул голову и громко рассмеялся.

– Ты прав, отец! – сказал он.

– Я расскажу тебе, Пьетро, – начал Ахмад, – потому что ты попросил это в качестве своей награды, но я буду говорить еще и потому, что все здесь хотят услышать эту историю…

– Франки высадились малыми силами, недостаточными для того, чтобы создать укрепление, не говоря уже о том, чтобы взять Иерусалим. Они разбили лагерь около Акры и отправили послов к нашему султану. В ответ султан послал им подарки и эмира Фахрутдина вести с ними переговоры. Фахрутдин – великий н ученый человек, но он слишком легко поддается убеждению. Похоже, что он вернулся к султану в восторге от франкского императора Фридриха, который, как и ты, Пьетро, не нуждается в переводчике, а говорит на языке сыновей Аллаха свободно и без ошибок. Фахрутдина поразило знание Фридрихом нашей науки, острота ума и большое сердце франка…

Если бы Фахрутдин более внимательно рассмотрел дело, он заметил бы хитрость этого сына шайтана. Ибо император Фридрих использовал слабость своих сил в качестве аргумента, клянясь, что прибыл сюда для того, чтобы мирно разрешить противоречия между нашими народами, и привел с собой чисто символическую военную силу в доказательство серьезности своих намерений. Но Фахрутдин не располагает той информацией, какую имею я. Он не знает, что лишь большие трудности не дали возможности франкам привезти сюда больше людей, иначе этот добрый, но несерьезный эмир понял бы, что переговоры имеют целью потянуть время, пока из франкских земель не прибудет пополнение…

– А что это были за трудности, мой господин? – спросил Пьетро.

– Главное, что ваш калиф… как вы его называете? Я имею в виду того странного сановника, возглавляющего вашу назарейскую веру, потому что согласно моей информации во франкских землях султан не является калифом, у вас они существуют отдельно – светская власть и религиозная.