Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Фрэнк Йерби

Изгнанник из Спарты

Глава I

Он бежал очень долго, и его затошнило. Тошнота волнами подкатывалась к горлу, во рту ощущался какой-то гадкий привкус. Аристон сначала хотел засунуть два пальца в рот, надеясь, что его вывернет наизнанку и станет полегче, но тогда пришлось бы держать украденного козленка только одной рукой… Да и в желудке вообще-то давно было пусто.

У подножия Парнона, куда его сейчас занесло, воздух был легким и бодрящим. Высившиеся позади горы казались абсолютно голыми; это лишало Аристона последней надежды. Слева возвышался другой горный хребет, Тайгет, еще более неприступный и также лишенный растительности. Его вершины, покрытые снегом, ослепительно белели в лучах утреннего солнца, хотя в Лаконику уже много дней назад пришла весна. Аристон видел внизу реку, которую его соотечественники-лакедемоняне звали Эвротом; она серебристо сверкала, напоминая щит воина. Если бы ему удалось добежать до реки и переплыть ее, он мог бы спастись. Однако Аристон трезво оценивал свои шансы. А они были невелики. Или даже равны нулю.

Он обернулся. У него мелькнула мысль: а вдруг жители селения прекратили погоню? Но они по-прежнему неслись за ним – одетые в козлиные шкуры, бородатые, грязные, похожие на скопище мелких бесов, вырвавшихся из Тартара; такие чудища по приказу владыки Аида терзали в Царстве Мертвых тени злодеев. И внезапно у Аристона прервалось дыхание. И оборвалось сердце. Он осознал, что преследователи не отступят. Ни теперь, ни потом. Никогда.

Для этих бедных людей козленок представлял собой немалую ценность. Но это было не главное. Главное то, что Аристону в поисках пропитания не следовало взбираться так высоко в горы, зря он пошел безоружным, в одиночку. Здесь его могли убить, и никто из гомойои, свободных граждан Спарты, никогда бы не узнал об этом. А негодяи постараются его прикончить! Любой раб или периэк, на которого распространяются безжалостные законы города-государства Спарты, где даже монеты куются не из золота, а из железа, с превеликой радостью вознесет жертвы всем загробным божествам за одну только возможность убить спартанца. Тем более, если это убийство сойдет ему с рук.

Аристон бежал вперед без остановки. Его легкие, стремительные движения были преисполнены изящества. Если бы не козленок, Аристон давно бы оторвался от селян. Сын спартанца, меллиран, он с семи лет привык подвергать свое тело суровым испытаниям. Но теперь Аристон начал задыхаться: ведь он бежал уже целых два часа, да к тому же с упитанным козленком в руках. Он подумал, что, может быть, стоит бросить свою ношу: вдруг селяне успокоятся, когда он вернет им пропажу? Но в глубине души Аристон сознавал, что они не оставят его в покое. На их месте он сделал бы то же самое. Хотя периэки, жившие в тех краях, были рождены свободными, спартанцы, чувствовавшие себя господами, обращались с ними немногим лучше, чем с рабами-илотами. В результате и периэки, и илоты, рискуя умереть под пыткой, почти ежегодно восставали против спартанского ига. Правда, тщетно. И опять-таки Аристон не мог их в этом винить. Он понимал, что поступил бы на их месте точно так же. Рассуждал он так, конечно, неспроста: здесь – что греха таить! – сказывалось пагубное влияние его дяди Ипполита.

Однако теперь, когда сердце бешено колотилось в груди и вот-вот грозило разорваться, с Аристоном стало твориться что-то странное. Какой-то новый запах начал пробиваться сквозь привычную вонь прогорклого масла, смешанного с потом, – а именно так обычно «благоухало» его тело. (Как и все спартанцы, Аристон почти никогда не мылся, считая, что это ослабляет организм, а протирался для чистоты растительным маслом, которое потом какой-нибудь его товарищ соскабливал с кожи скребком в виде полумесяца.) Этот новый запах, заглушавший все – и запах его утомленного тела, и вонь, исходившую от козленка, – был вызван страхом.

Ощущение оказалось не из приятных; Аристон сразу как-то обессилел, ноги у него подкосились. Он был юным спартанцем, которому не полагалось знать, что такое страх. Но теперь Аристон перепугался не на шутку. И тут же, едва он понял, что боится, его захлестнул стыд, а это было еще хуже страха. Ведь Аристон принадлежал к роду, чьи воины сражались при Фермопилах, он прекрасно помнил, как мать одного из них сказала, прощаясь с сыном: «Со щитом или на щите». И еще он помнил, как спартанский мальчик, укравший лисенка и спрятавший его под одеждой, умер, ни разу не вскрикнув от боли, когда зверек выгрызал ему живот.

Но Аристону было всего семнадцать, и он не хотел умирать. Во всяком случае, сейчас, не успев снискать славы, которая маячила где-то впереди, в будущем. И уже тем более он не желал погибать такой глупой, позорной смертью – от руки горцев, разъяренных тем, что он стащил их козла! Впрочем, эти наивные софизмы не могли скрыть неприглядную правду: на самом деле Аристон не хотел расставаться с жизнью, потому что боялся смерти. Он не мог примириться с мыслью, что его не будет, что он исчезнет и его гибкое, прекрасное тело станет пищей для червей, а все высокие, светлые помыслы обратятся в ничто.

Тут Аристон наконец положил козленка на землю и припустил еще быстрее. Может, ему повезет и он добежит до какого-нибудь поля на окраине Спарты? В это время года владельцы обычно бывают там – принимают работу. Если так, то он спасен. Периэки не осмелятся убить его в присутствии другого спартанца. Но вдруг хозяина на участке не окажется? Вдруг там будут только илоты? Они же грубее скотины, за которой им приходится ухаживать, и втайне ненавидят своих господ!

Аристон боялся об этом даже подумать. Он вообще сейчас старался не думать. Все его мысли и ощущения свелись к одному – к ударам загнанного сердца. И тут над головой Аристона просвистел сначала один камень, потом второй… Ему стало дурно, он споткнулся. Периэки вытащили из-за пояса пращи и размахивали ими над головами, посылая вдогонку Аристону целый шквал камней. А надо сказать, периэки мастерски владели пращой, чуть ли не лучше всех на свете, так как спартанцы, наложившие на них разные повинности требовали в том числе, чтобы периэки служили спартанскому полису, и в военное время создавали из них легко вооруженное войско. Не позволяя периэкам носить тяжелое оружие, спартанцы обучили их метать дротики, стрелять из лука и, главное, из пращи.

От страха Аристон почти летел вниз по склону горы. На ногах его словно оказались сандалии Гермеса. Он начисто позабыл про боль, терзавшую грудь, и бежал быстрее, чем когда-либо в своей жизни. Но все напрасно! Мчавшийся вслед за ним косматый тупица периэк неожиданно остановился, взмахнул над головой кожаной пращой и – раз, два, три! – отпустил одну из двух веревок. Белый камень, вылетевший из пращи, на мгновение перекрыл периэку видимость. Затем траектория его полета неумолимо совпала с движением спартанского юноши. В голове у Аристона полыхнул красный пожар. Бессмертный Зевс принялся метать громы и молнии на далеком Олимпе. А потом у ног Аристона разверзся Тартар. Из его груди вырвалось что-то похожее на вздох, и он провалился глубже в темноту, в пустоту, в кромешную ночь.

Он пришел в себя от толчка. Голова ужасно болела. Впрочем, запястья, колени и лодыжки болели не меньше. Аристон открыл глаза. Лучи полуденного солнца вонзились в них, словно добела раскаленные копья. Он зажмурился, но свет пробивался сквозь веки, глаза жгло, перед ними плясали красные круги. Толчки и тряска продолжались. Казалось, Аристон раскачивался всем телом. Потом тень от скалы упала на его лицо, и повеяло блаженной прохладой.

Аристон опять открыл глаза. И мгновенно понял, почему ему так больно. Периэки привязали его, точно убитого кабана, к жерди, сделанной из ствола молодого деревца. Двое самых рослых мужчин несли жердь на плечах. Они тащили Аристона вверх по козьей тропе. И внезапно юноша почувствовал, что больше не в силах вынести всего этого: зверской боли в голове, мучения, которое причиняли ему кожаные путы, впивавшиеся в тело, толчков и тряски, пустоты в желудке, смертельного спазма измученных легких и, главное, запаха, исходившего от селян. Он повернул голову набок, и его вытошнило прямо на каменистую землю.

– Ха! – хмыкнул один из периэков. – Даже богов рвет желчью! Лучше побереги эту мерзость внутри, спартанец. Она тебе еще пригодится.

Аристон ничего не ответил. Во-первых, он с трудом понимал речь горца, поскольку периэки говорили на ахей-ском диалекте, который был древнее языка Гомера. По сравнению с периэками дорийцы были чужаками, пришлыми, они захватили долины Лаконики; отчасти поэтому покоренные племена так ненавидели все спартанское. А во-вторых, Аристон судорожно соображал, как бы удрать от горцев. Он их по-прежнему боялся, однако страх перестал владеть всем его существом. В этом сказывалось преимущество спартанского воспитания. Оно вообще имело много преимуществ: и в физическом плане, ибо гомойои, или равные, как себя называли граждане Спарты (имея в виду, что они равны между собой, поскольку их превосходство над другими народами – и эллинами, и варварами – считалось само собой разумеющимся), были значительно сильнее любого врага, который мог встретиться на их пути, и в плане духовном, ведь спартанцы всегда оказывались гораздо умнее, хитрее…

– Или безжалостней, ибо вообще-то они глупы, как ослы, и страшно твердолобы, – насмешливый голос дяди Ипполита врезался Аристону в память. – Мы прекрасно обучены искусству лицемерия, коварства и предательства. Попомни мои слова, мальчик: я лучше буду рабом в Афинах, чем одним из соправителей Спарты.

Аристон с усилием отогнал это воспоминание. Сейчас не время поддаваться едкой иронии, которой славился толстый, вечно паясничавший дядя Ипполит, которого Аристон тем не менее любил. Он подозревал, что дядя во многом прав. В частности, в том, что за привилегию быть спартанцем надо платить добровольным отказом от цивилизации. Аристон собственноручно переписал поэмы, которые дядя Ипполит привез из Аттики и Лесбоса, но буагор, старший группы, нашел их – они были спрятаны в немногочисленных пожитках юноши – и донес педоному, наставнику молодых спартанцев. С трудом одолев одно из стихотворений (в чтении спартанцы были не очень-то сильны) и поняв, что перед ним не военные оды, а эротические гимны, любовные песни, педоном велел высечь Аристона и, что самое печальное, сжечь стихи.

Однако сейчас, когда его связали, как борова, и подвесили к палке, словно дикого кабана, от беспредельной утонченности дяди Ипполита не было никакого проку, хотя обычно она находила отклик в душе Аристона. Нет, теперь он должен быть как кремень, не зря же он получил спартанское воспитание – то самое, которое его дядя так презирал (вероятно, потому, что ему оно совершенно не пошло на пользу). Нужно придумать какую-нибудь уловку, хитрый маневр, проявить несравненное спартанское коварство и добиться, чтобы периэки его развязали, освободили и отпустили на берега Эврота, где он и его товарищи для закалки спали голыми и зимой и летом. Вот что теперь ему требовалось позарез! Но в голову не лезло ни одной дельной мысли. Она слишком сильно болела, ведь с размаху брошенный камень пробил череп; кровь, правда, запеклась в светлых, цвета темного золота, волосах Аристона, но мухи назойливо жужжали, роясь возле раны, и это тоже не способствовало размышлениям. Аристон снова закрыл глаза и шепотом помолился Зевсу, Великому Истребителю Мух. Тряска не прекращалась. Аристону было так плохо, что впору умереть.

Он почти три дня ничего не ел. Аристон и не подозревал, насколько диким это показалось бы любому другому эллину, не уроженцу Спарты. Какой полис в Элладе ни возьми: Афины, Фивы, Коринф или Сиракузы, – его граждане в жизни бы не поверили, что сына богача, мальчика аристократических кровей можно забрать семи лет от роду из отчего дома, заставить ежедневно упражняться в искусстве убивать людей, носить одну и ту же одежду и летом и зимой, спать голым в камышах на берегу реки в любое, даже самое суровое, время года, драться с приятелями чуть ли не до смерти, доказывая им свою отвагу, подвергать беднягу порке за малейшее нарушение общепринятых правил, а иногда и без оного – и все это лишь для того, чтобы просто научить его сносить боль без единого стона; и самое ужасное – что его можно держать впроголодь, а порой, как сейчас, вообще не кормить, вынуждая красть еду – есть-то хочется!

Однако именно так воспитывался юный спартанец Аристон, отец которого входил в совет старейшин, называвшийся герусией. Точно так же воспитывались и все его товарищи. И теперь Аристону предстояло поплатиться жизнью за то, что в поисках прокорма он покинул родные края. («Хм!.. Самое обыкновенное воровство!» – фыркнул бы дядя Ипполит.) Однако острый ум подсказывал Аристону, что кража козленка – всего лишь предлог. На самом деле его убьют за то, что он спартанец. Ибо он принадлежит к племени господ, которое, насчитывая от силы тридцать тысяч человек (в том числе женщин и детей), тем не менее правило – и правило безжалостно! – ста тридцатью тысячами пери-эков и угрюмыми, сердито огрызавшимися илотами, которых было вдвое больше периэков.

Ну а если рассуждать конкретнее, то Аристон погибнет из-за своей неудачи, из-за совершенных промахов. Если бы он не побоялся вторично пережить унижение порки, то стащил бы козленка у более культурных равнинных периэков, живших по соседству со спартанским полисом. Они, конечно, тоже погнались бы за ним, но его жизнь не зависела бы от исхода погони. Жители равнины не стали бы убивать его (точнее, никогда бы не осмелились). В худшем случае, не сумей он оторваться от преследователей, они вошли бы в гимнасий (периэки имели на это право, так как считались свободнорожденными) и обвинили бы Аристона в присутствии наставника. В результате педоном вернул бы им козленка, а Аристона стегали бы кнутом до крови. Так полагалось. Если же Аристону удалось бы скрыться от погони в лощине, тот же самый педоном поставил бы Аристона на пьедестал и до небес превозносил бы его отвагу и хитрость. Ибо, как справедливо заметил дядя Ипполит, не пойман – не вор.\"Дурак! – мысленно ругал себя Аристон. – Набитый дурак! Рисковать собственной шкурой из-за любви к тому, кто тебя презирает?! Лизандр даже не заплачет, узнав, что эти волки разорвали тебя в клочки. И – можешь не сомневаться! – пальцем не пошевелит, чтобы за тебя отомстить!»

Аристону не хотелось теперь думать о Лизандре, потому что и эти воспоминания терзали душу. Однако он ничего не мог с собой поделать. Он был влюблен в Лизандра с двенадцати лет, с тех пор, как подрос и узнал, что такое томление плоти и тоска желания. Причем не один Аристон сох по Лизандру. Тот отличался сказочной красотой, и три четверти мальчиков в гимнасии были в него влюблены. Слава о прекрасном юноше распространилась и за пределами гим-насия: всякий раз, когда Лизандр скинув, по спартанскому обычаю одежду и сверкая своей ослепительной наготой, участвовал в спортивных состязаниях – метал диск или копье, боролся, дрался на кулаках или бегал на длинные дистанции, – толпы взрослых мужчин и даже женщин стекались, чтобы полюбоваться на него. До чего ж омерзительно было слышать, как плешивые, тощие дядьки рассуждают о своей страсти к мальчику и умоляют его подарить им всего одну ночь. Особенно противно потому, что Аристон и сам лелеял подобные мечты.

Он вспомнил, как жаждал смерти, узнав, что Лизандр, в конце концов, взял себе в любовники взрослого мужчину. Но уже на следующий день – юность не в силах отказаться от надежды! – Аристон вновь, словно бесхребетный холуй, словно жалкая собачонка, плелся за прекрасным мальчиком. Из-за этой безмерной, безнадежной любви он, в сущности, и попал в переплет. Принеси он жирного козленка в гимнасии к общей трапезе, друзья сочли бы его героем. Может, и Лизандр соизволил бы тогда взглянуть на него и даже одарил бы улыбкой. А главное, Аристон стремился избежать новой порки в присутствии Лизандра, ибо не мог видеть, как это томное, капризное и прелестное лицо приобретает – что слишком часто случалось в последнее время – равнодушное или даже насмешливое выражение. Именно поэтому Аристон забрел так далеко в поисках добычи: он жаждал снискать благосклонность обожаемого красавца. И теперь из-за своей романтической глупости ока– зался у врат Аида и мог с минуты на минуту превратиться в тень, обреченную вечно стенать в унылом мраке.

Путь вверх по горе Парной, в селение периэков, занял целый день. Расстояние, которое Аристон, несясь сломя голову, пробежал за каких-нибудь два часа, теперь приходилось упорно преодолевать дюйм за дюймом, карабкаясь вверх по уступам. Вдобавок периэки были обременены увесистой ношей. При всей своей стройности Аристон оказался не из легких, ведь мышцы у него были каменные. Так что уже начало смеркаться, когда в воздухе запахло дымом очагов, и Аристон понял, что деревня недалеко. Вскоре он услышал женский гомон. А еще через мгновение женщины окружили Аристона и его преследователей.

Он сделал непроницаемое лицо, стараясь не выказывать страха, а женщины подошли поближе и глядели на него во все глаза. Аристон впервые позавидовал афинянам, ведь, если верить рассказам дяди, они не позволяли своим женщинам таскаться куда им вздумается, а держали их дома, под замком. В отличие от афинянок все лакедемонянки независимо от социального положения были самыми свободными женщинами в мире. Спартанки шокировали своей дерзостью чужеземцев, однако потом жители других городов Эллады понимали, что подобное поведение еще ничего не значит, ибо они имеют дело с самыми целомудренными и верными женами на всем белом свете.

Аристон поглядел на неопрятных периэкских женщин. Вообще-то он испытывал по отношению к женскому полу двойственные чувства. Аристон обожал свою мать Алкмену, но, кроме нее и рабынь, ни с какими женщинами не общался, даже не разговаривал с тех пор, как ему исполнилось семь лет и его забрали из дому, чтобы он там не изнежился. Аристон знал, что мальчики постарше путаются с девчонками, спят с ними и даже похваляются этим, расписывая свои восторги. Но у него не укладывалось в голове, как можно ПОЛЮБИТЬ женщину. Да и юношам, спавшим с ними, мысль о любви казалась примерно такой же непостижимой. Женщина была наседкой, и, когда мужчине исполнялось тридцать лет, герусия обязывала его жениться, поскольку полис нуждался в воинах. Аристон не сомневался, что спать с женщинами приятно; он подозревал, что плотская любовь вообще приятное занятие, неважно, с кем или с чем ты совершаешь любовный акт. Но как можно любить безмозглое существо? И потом женщины такие безобразные! Эти узкие плечи, широкие бедра, громадные шары грудей… фу! Он пока ни с кем не спал, но мечтал когда-нибудь разделить восторг любви с Лизандром.

Да, из-за этой великой любви он и сохранил до сих пор целомудрие. Ведь, по правде говоря, Аристон был тоже красив, почти как Лизандр, и на него заглядывались мальчики, мужчины и даже девушки.

Аристон этого не знал, но в его облике было нечто, предопределившее ход дальнейших событий: из всех мальчиков гимнасия только у него и у Лизандра были светлые волосы. Его предки-дорийцы пришли с севера, может быть, даже из краев, где обитали балто-тевтонские племена. Но, прожив несколько веков в Элладе, они растворились среди темноволосых людей, хотя чрезвычайно кичились чистотой своей крови. И действительно, спартанцы смешивались с чужаками гораздо реже, чем остальные народы. Среди спартанских мальчиков нередко попадались голубоглазые и сероглазые с каштановыми волосами, они резко отличались от черноголовых коренных эллинов. А порой из-за причудливого смешения кровей в облике юных дорийцев и до-риек и вовсе проступали черты их северных предков. Лизан-дру и Аристону крупно повезло. Блондинов в Элладе так любили, что продавцы средств, осветляющих волосы, стали в греческих городах-государствах очень богатыми людьми.

У Аристона от женского гомона разболелась голова. Он закрыл глаза и лежал в грязи, куда его, так и не отвязав от жерди, бросили враги. Периэки страшно воняли, и его затошнило еще сильнее, тем более что теперь пахло немытым женским телом. Внезапно Аристон ощутил на своей щеке горячее чесночное дыхание. Он открыл глаза и увидел перед собой девичье лицо.

Она была не чище остальных. И пахла ничуть не лучше, но почему-то ее запах подействовал на Аристона возбуждающе. Рядом с ее всклокоченными волосами воды Стикса показались бы белее снега, а глаза чернели, словно самые глубокие колодцы Тартара. Она облизала губы, и вокруг рта – там, где счистились грязь и сажа, – образовался беленький ободок. И Аристон увидел, что губы у нее темно-вишневые, пухлые, чувственные. Грязные тряпки не очень-то скрывали очертания ее тела, и Аристону внезапно пришло в голову, что если девушку этак с недельку почистить скребницей, то вполне можно будет проверить, насколько справедливы рассуждения приятелей о женщинах.

Она опустилась возле него на колени и запрокинула маленькую головку. И, хотя на шее у нее виднелись полосы глубоко въевшейся грязи, девушка показалась Аристону верхом изящества. Она двигалась не менее грациозно, чем Лизандр. И даже еще грациозней. Эта мысль удивительно взволновала Аристона.

– Отец, – сказала девушка низким, бархатным голосом. – Кто он? Человек или бог?

Аристон услышал тяжелый раскат басистого смеха. Но женщины не засмеялись в ответ. Они – все без исключения – смотрели на него такими же глазами, как и та девушка. Одна из них особенно привлекла внимание Аристона. Она была слишком высокой для женщины, худой и вообще чем-то отличалась от остальных. В следующий миг Аристон понял, в чем дело (или, по крайней мере. ему показалось, что понял): эта женщина была намного чище остальных. Но затем он заметил еще кое-что, гораздо более существенное, чем ее внешняя привлекательность и даже красота. Главное – в ней было напряжение, она вся была как натянутая струна. Аристон чуть ли не слышал, как трепещут у нее под кожей нервы. Она пристально глядела на него, и он вдруг заметил жилку, пульсировавшую у нее на шее. Аристон попытался отвести взгляд, но не смог – так и лежал, впившись глазами в шею женщины, где набухала и билась большая вена. Казалось, еще мгновение – и Аристон услышит стук сердца незнакомки. А ведь то стучалась его судьба.

– Отец, – с благоговейным трепетом прошептала молоденькая девушка, – зачем вы связали бога? Чтобы привязать его к себе и заставить выполнять желания, да? У людей ведь не бывает глаз цвета неба и волос, похожих на…

– Да самый он обыкновенный человек, дуреха! – пробурчал косматый старый козел-периэк. – Человек и вор. Так что поднимайся с колен!

– Отец, – еле слышно выдохнула она. – Ты уверен?

– О бессмертные боги! Избавьте меня от женщин! – прорычал старый периэк. – Говорю тебе, Фрина, он человек. Не вынуждай меня раньше времени предъявлять тебе доказательства этого.

– Нет, Деймус, – возразил другой периэк, – он еще не человек, а человечек. Мальчишка. Хорошенький мальчик, из тех, кого наши благородные господа любят использовать вместо женщин. Ха! Пожалуй, именно так стоило бы его прикончить. Будем насиловать паршивца по очереди, пока он не утонет в нашем семени. Прекрасный вид спорта, не правда ли?

– Эй, Эпидавр! – воскликнул дородный мужчина разбойничьего вида. – Неужто у тебя столь изысканные вкусы? Эге! А ведь и правда, ты женат на Ликотее целых семь лет и ни разу ее не обрюхатил. Ты совсем не возделываешь свой сад. Ликотея, скажи нам чистосердечно; твой косматый муженек пренебрегает тобой? Готов поставить моего лучшего барана и двух овец против одного вонючего козла, что он проводит время с изящными, женственными мальчиками. Такими, как этот белокурый красавец, что лежит сейчас перед нами. Скажи нам, дорогая, наш Эпидавр страдает теми же пороками, что и господа спартанцы, да?

Высокая стройная женщина передернула плечами, но не проронила ни слова.

«Ликотея, – подумал Аристон, – волчица. Как подходит ей это имя!»

– Иди домой, женщина! – прорычал Эпидавр, и Аристон уловил в его голосе яростную дрожь. – А ты, Панкрат… Не думай, что тебе все позволено, раз твоя мать наставила рога дураку отцу, переспав с быком, медведем или еще с какой-нибудь зверюгой. Несмотря на твои мускулы, найдется управа и на тебя, верзила! Клянусь Зевсом, я…

– Боишься, что Ликотея заговорит, о Косматый? – расхохотался здоровяк.

– Ты же выдаешь себя! Давай-давай, Лико, девочка моя, выкладывай всю правду, а я тебя защищу! Мужчина наш Эпидавр или нет?

Ликотея медленно, не спеша перевела взгляд с лица великана Панкрата на физиономию мужа. Она поглядела на него холодно, задумчиво, и этот миг странным образом растянулся на целую вечность. Аристон увидел, что Косматый – так переводится имя Эпидавр – побледнел. Это было заметно, даже несмотря на его бороду и нечесаные волосы, закрывавшие лицо. Когда женщина наконец заговорила, ее голос источал яд.

– Мужчина ли он? – спокойно и рассудительно произнесла она. – Нет. Пожалуй, нет. Во всяком случае, не совсем.

Эпидавр рванулся вперед и повалил жену на землю. Едва он принялся бить ее ногами, площадь огласилась громким мужским гоготом, затем послышался и резкий, пронзительный визг женщин.

«Так, должно быть, смеются Эринии», – подумал Аристон. И тут же замер, чуть дыша, в полном ужасе от своих слов.

«Простите меня, грозные сестры, – взмолился он. – Я хотел сказать Эвмениды».

Но – поздно. Он назвал Эринии их настоящим именем и, следовательно, навлек на себя их страшный гнев. Это знали все эллины. В столь страшную минуту, когда ему нужна поддержка всех богов, всех сверхъестественных существ, он взял и употребил запрещенное слово «Эринии», злые, вместо того чтобы назвать их Эвменидами, то есть благомыслящими, добрыми, и тем самым умилостивить злобных сестер.

«Дурак! – чуть не зарыдал он. – Достукался! Сам себе вырыл могилу».

Но тут опять в памяти всплыл насмешливый голос дяди Ипполита.

– Сам посуди, племянник: неужели Эринии такие тупые, что не распознают обмана? Ты сколько угодно можешь величать их Эвменидами, но красивое имя не изменит их истинной сущности. В конце концов, они все равно затравят тебя, ибо так они поступают со всеми людьми на земле. На исходе своих дней ничто живое не избегнет встречи с ними, мой мальчик. Так что танцуй под Песнь Козлов, пока можешь, слушай напевы свирели на холмах. Увивай голову виноградными листьями и напивайся до беспамятства, стис– кивай в жарких объятиях прекрасных юношей и девушек! Ибо никто не избегнет Эриний, ни один человек.

Эпидавр все еще бил Ликотею. Аристон слышал, как его нога, обутая в сандалий, с глухим звуком врезалась в прикрытое хитоном женское тело.

«Почему его не остановят? – подумал Аристон. – Неужели им не понятно, что он ее убьет?»

Словно прочитав его мысли, девушка, стоявшая возле него на коленях, прошептала:

– Отец говорит, Лико – чужеземка, из Аттики. Поэтому ее здесь так ненавидят. Я… я пыталась с ней подружиться, но она не захотела. Она… она меня презирает. Сама не знаю почему…

– Потому что ты очень хорошенькая, Меланиппа, – сказал Аристон.

Девушка удивленно округлила глаза.

– Меня зовут по-другому, – возразила она.

– Теперь уже нет, – ответил Аристон. – Я прозвал тебя так. Меланиппа, маленькая черная кобылка, самое очаровательное существо, созданное богами.

«Свинья! – мысленно обругал он сам себя. – Свинья, козел и еще кто-нибудь похуже! Прибегать к таким подлым, низким средствам – и все ради того, чтобы убежать?! Но ведь тут дело такое: либо ее невинность, либо моя жизнь! Что, по-вашему, важнее, о бессмертные боги?»

– Меня зовут Фрина, – чопорно заявила она. – И мне не нравится имя, которое ты мне дал, пленник. На кобылицах ездят мужчины. А я посвящена Артемиде, и ни один мужчина не дерзнет…

Девушка вдруг хлопнула себя по щекам, да так сильно, что это было слышно даже несмотря на звериный рев, которым периэки приветствовали Эпидавра, безжалостно лупцевавшего жену.

– О прости меня, божественный пленник! – прошептала она. – Я не знаю, что на меня нашло. Я никогда прежде не думала о таких пакостах. А теперь…

Аристон улыбнулся фрине. Он сделал это осторожно, не спеша. И улыбался долго-долго, пока не заболели губы. Впервые в жизни он намеренно воспользовался своей кра– сотой. Обычно Аристон о ней совсем не задумывался. Не далее как неделю назад Ипполит сокрушался о своем уродстве – кажется, над ним насмеялся какой-то юноша, вообще-то, и женщины, и мальчики всегда издевались над толстопузым Ипполитом, которому не везло в любви, – и Аристона тогда порядком позабавили дядюшкины завистливые причитания: Ипполит молил богов даровать ему красоту Аристона хотя бы на одну ночь. Но дядя мигом заставил его умолкнуть.

– Не смейся, щенок, зачатый в лощине! – воскликнул он. – В этом щекотливом виде спорта ты дашь мне сто очков вперед. Красота твоя столь необычайна, что ее можно назвать божественной. И действительно, никто не в состоянии доказать, что божественный Дионис не твой отец. Так ведь утверждает моя сестрица…

Аристон тогда улыбнулся дяде.

– А боги существуют? – спросил он.

– Нет. Но не болтай об этом каждому встречному и поперечному. Боги – серьезное подспорье в тонком искусстве морочить голову дуракам!

«Таким, как вот это нежное создание, – подумал Аристон. – Она вроде бы добрая девушка… и милая. Жалко, что приходится…»

Но он все равно продолжал ей улыбаться, продолжал, хотя в душе вдруг устыдился своего обмана.

– Отец не прав, – прошептала она. – Ты все-таки бог. Да, пленник? Ты, должно быть, златокудрый Аполлон, ведь твои волосы…

Слегка раздосадованный Аристон тряхнул головой. Да она так глупа – никакого терпения не хватит!

– Разве боги истекают кровью, – сердито фыркнул он, – или их могут связать веревкой обыкновенные люди? Не мели чепухи, Фрина. Я такой же человек, как и ты. И даже мог бы, наверно, в тебя влюбиться… если б мне удалось разглядеть твое лицо под слоем жуткой грязи.

– О! – воскликнула она. – Я мылась всего две недели назад и…

– В моем краю женщины моются каждый день, но дело не в этом. Послушай, Фрина, твои друзья не отличаются благородством. Если люди спокойно глядят, как мужчина избивает женщину до полусмерти, и даже пальцем не пошевелят…

– Он ее уже не бьет, – возразила Фрина. И оказалась права. Эпидавр перестал колотить супругу, а вместо этого наступил ей пяткой на лицо, к превеликому восторгу окружающих женщин. «Вероятно, потому, что она гораздо привлекательней остальных», – подумал Аристон.

– Как бы там ни было, вряд ли они отнесутся ко мне по-доброму, – сказал он, – когда сия олимпиада завершится и они займутся мной. Раз здесь забивают женщину до смерти за то, что она посмеялась над мужем, то можно себе представить, как обойдутся с вором, укравшим у них козленка.

– Думаю, они тебя убьют, – сказала Фрина. И тут же воскликнула: – О нет! Я им не позволю! Надо их как-то остановить, я…

Теперь Аристон улыбнулся ей довольно искренне. Ему вдруг пришла в голову ужасная, даже чудовищная мысль… Но ведь смерть еще чудовищней!

– Они могут меня убить, – спокойно произнес он, – но им не под силу удержать меня в Аиде. Владыка подземного царства тут же меня выпустит. Видишь ли, моя мать, конечно, смертная женщина, поэтому я истекаю кровью и не могу разорвать путы… Но мой отец – Дионис, и я унаследовал его способность возрождаться из мертвых. Ну а когда я воскресну, то сотру этих свиней с лица земли. Если только…

– Если что, мой господин? – выдохнула она.

– Если ты не спасешь меня, Меланиппа-Фрина, – сказал он. – Пойди принеси нож. Разрежь путы и…

– Но они… они убьют меня! – захныкала она.

– Я тебя защищу. Я… я тебя щедро вознагражу! Поверь, я сделаю тебя счастливейшей из женщин… Она посмотрела ему в глаза:

– Ты меня осчастливишь? Но как?

Он криво усмехнулся, издеваясь сам над собой. Совершенно неожиданно он почувствовал, что больше не может продолжать эту игру. Аристон явственно себе представил, на что будет похожа его жизнь, когда он никуда не сможет деться от воспоминаний о сегодняшней подлости. Поэтому он по-идиотски безрассудно отверг возможность оскорбить ее невинность (ибо она, разумеется, была девственницей). Однако, когда Аристон вновь заговорил, его голос зазвучал еще вкрадчивей. Он был подобен медленной, торжественной музыке, в которой тем не менее мелькали игривые, нежные нотки.

– Я подарю тебе дитя, моя любимая черная кобылка Меланиппа, – сказал Аристон. – А он будет бессмертен, он будет богом!

Девушка опять поднесла руки к щекам, словно желая остановить растекавшийся по ним румянец. Но услышать ее ответ и понять, какое впечатление произвел его жестокий замысел, Аристону не удалось, поскольку у Эпидавра внезапно иссяк то ли гнев, то ли силы – а может, и то и другое вместе, – и он оставил попытки забить до смерти свою удивительно выносливую Ликотею. И когда Фрина хлопнула себя по щекам – Аристон понял, что для нее это привычный жест, – хлопок привлек внимание ее отца. Деймус отвлекся от зрелища, которое быстро утрачивало привлекательность, ибо стало ясно, что Косматый не только не убьет жену, но даже не покалечит, и воззрился на дочь. Затем вцепился узловатой рукой в густые черные волосы Фрины и рывком заставил ее подняться с колен. А потом, по-прежнему не выпуская волос негодяйки, ударил ее по лицу.

– Клянусь Кипридой! – прорычал он. – Вы что, бесстыжие твари, совсем взбесились?

И бросил быстрый взгляд на толпу.

Гигант Панкрат выступил вперед и схватил Эпидавра за руки.

– Довольно, Косматый, – добродушно усмехнулся он. – Ты достаточно наказал свою жену. Не такая уж это страшная обида, чтобы забивать ее до смерти. Да и где ты найдешь вторую такую красотку? Отнеси ее домой, но возвращайся побыстрее. Нам еще нужно решить, что делать с этим светловолосым ублюдком.

Деймус в сердцах пихнул Фрину локтем. Он страшно боялся, что соплеменники заметят, как долго и доверительно его дочь беседовала с пленником. «Странно, – подумал юноша, – даже у таких козлов и обезьян существуют понятия чести и достоинства…»

– Убирайся отсюда, девка! – прошипел старик. – Клянусь самим Зевсом, ты меня позоришь!

Фрина повернулась и пошла прочь, горделиво выпрямив спину. Такой поступью, должно быть, ходили древние царицы Елена и Гекуба и…

На пороге убогой хижины, сложенной из камней и глины, она обернулась и взглянула на юношу. И в ее глазах светилось что-то такое огромное и чистое, что, пока она смотрела на него, он боялся вздохнуть и пошевелиться.

И тогда он наконец понял, понял наверняка: может быть, мужчины его полиса правы, и женщины действительно лишь племенные кобылы, созданные для того, чтобы с ними безрадостно зачинать сыновей… но эта девушка была способна полюбить… если уже не полюбила.

Глава II

Он лежал в пещере очень долго. Пока солнце окончательно не зашло, до него доносились мужские голоса, обсуждавшие его дальнейшую судьбу. Но Аристон не смог понять, на чем они порешили. Теперь настала ночь, уже целый час было совсем темно. От жерди его отцепили, но взамен привязали к стволу дерева, установленному посреди пещеры и обложенному со всех сторон большими валунами. У входа поставили стражу:

Эпидавра и еще одного мужчину, Аргуса. Очевидно, он получил свое прозвание из-за острого зрения. Насколько понял Аристон, у этого племени было принято давать человеку имя, отражающее какие-то его особенности или черты характера.

Мужчины немного поболтали и, очевидно, уснули. Наверно, они изрядно выпили, и их потянуло в сон. Самое удивительное, что вино им принесла Ликотея. «Вероятно, в знак примирения, чтобы умилостивить мужа», – решил Аристон.

Он откинулся назад, прислонился к столбу и закрыл глаза. Голод его больше не мучил. Перед наступлением темноты Эпидавр с Аргусом принесли еду, развязали ему руки и, пока он ел, стояли над ним, вытащив ножи. Пища оказалась на удивление вкусной: горячая чечевичная похлебка с козлятиной. К Аристону тут же вернулись силы.

– Благодарю вас, о периэки, – вежливо сказал он. Эпидавр ухмыльнулся и проворчал:

– Завтра тебе будет не до благодарности, юный красавчик! Ешь как следует. Голодные умирают слишком быстро.

Но это не отбило у Аристона аппетита. Ведь у сытого человека, считал он, больше сил для побега.

Прислонившись к стволу, он попытался ослабить путы. Если это удастся, то он спокойно переступит через храпящих, пьяных болванов у выхода из пещеры и еще до рассвета окажется в полной безопасности. Аристон дергал за кожаные веревки, но узлы были завязаны мастерски, и у него ничего не получилось. Ему предоставлялась возможность выжить, но из-за нескольких полосок сыромятной кожи он не мог ею воспользоваться! Тут Аристон припомнил, что назвал богинь мести их настоящим именем, и сердце застыло у него в груди. Аристон попытался себя ободрить: в конце концов, Эринии ведь не олимпийские боги, олимпийских богов он не обижал, так что…

Аристон широко открыл голубые глаза. А затем понурил голову и заплакал. Его раздирал стыд, жгучий и страшный. Морочить бедную малышку фрину, пытаясь спасти свою жизнь, было, по представлениям спартанцев, еще допустимо. Но если человек приплетал богов… За такое святотатство божественный Дионис, наверно, отнимет завтра у него жизнь, и она угаснет под зверскими пытками, которые изобретут для него эти волки-периэки.

Если только – тут его светловолосая голова поднялась, а глаза ярко вспыхнули – он действительно совершил святотатство! А вдруг его мать Алкмена говорила правду? Вполне может статься, и нечего слушать всяких циников типа Ипполита. Разве великий Зевс, оборотившись лебедем, не сотворил ребенка прекрасной Леде? А в другой раз отец богов принял облик быка, похитил прелестную Европу и…

– Хо-хо! – услышал Аристон гогот Ипполита. – Значит, быка, племянничек? И не разорвал бедняжку пополам?

Но таких рационалистов, как его дядя, лучше не слушать. Ведь другую версию нельзя даже в мыслях допустить! Аристон когда-то слышал ту, другую историю от болтливой юной рабыни Иодамы, которая дорого заплатила за свой длинный язык. Когда Аристон спросил у благородного Те-ламона, правду ли говорит рабыня, Теламон, воин, государственный муж, член герусии, впал в неистовую ярость и устроил Иодаме такую порку, что на ее спине навечно остались отвратительные шрамы, да и вообще она чуть было не испустила дух.

А через две недели, когда Иодама немного поправилась и ползала по дому, словно покалеченная собака, Теламон позвал работорговцев и продал ее. Теперь она служила в доме некоего Симоея, неотесанного болвана, который учился вместе с Аристоном и постоянно приставал к нему с гнусными предложениями. За это Аристон его ненавидел. Но поскольку оба они состояли в одной буа, или стаде, и более того, в одной и той же иле, то есть загоне, – такова была полувоенная классификация, по которой подразделялись все ученики, – Аристону приходилось отвергать ухаживания Симоея буквально каждый день. То, что подобное внимание со стороны Лизандра привело бы его в восторг, ровным счетом ничего не меняло. Все дело в том, что любая нравственность, как ни странно, основывается на инстинктивном отвращении, поэтому, как правило, целомудрие бывает случайным, просто потому, что человеку не встретился тот, кто сумел бы его покорить своим взглядом или улыбкой.

Аристону пришлось принять ту версию своего рождения, которую предлагала мать. И прежде всего потому, что славившаяся своей набожностью Алкмена сама в нее истово верила. Мать была непорочна! Да-да! В ней не было ничего от порны, флейтистки-алевтриды или гетеры! Она не шлюха, не публичная девка! Алкмена, его прекрасная, обожаемая матушка, это небесное создание, ее целомудрие внушает окружающим благоговейный трепет. И все же…

Все же Аристон родился через две недели после возвращения Теламона, уезжавшего с дипломатической миссией в Эвбею и Мегару; эта миссия отчасти и послужила причиной жестокой распри, возникшей между Спартой и Афинами, когда Аристону исполнилось двенадцать лет. Все старые сплетники в городе с восторгом судачили (пока Теламон не заткнул им рты) о том, что пальцев на их сморщенных руках не хватит, чтобы сосчитать месяцы, которые Аристон находился в материнской утробе. Ибо Теламон целых два года провел вдали от семейного очага, занимаясь важными государственными делами. И даже если бы сплетники пересчитали свои грязные пальцы на ногах, их бы все равно не хватило. Нет, все было ясно как день: воин, государственный муж, член герусии, человек, чьи заслуги чтила вся Спарта, суровый, величественный Теламон получил еще одну награду – ветвистые рога, которые ему наставила любящая жена.

Аристон уже знал печальное продолжение сей истории. Теламон подождал рождения младенца, а потом этот благородный господин, которого Аристон с пеленок уважал и боялся, если не сказать, любил, велел бросить его с вершины Тайгета: так обычно поступали с новорожденными заморышами, уродцами или – по воле отцов – с девочками. Но дядя Ипполит спас Аристона. Не дожидаясь, пока приговор Теламона будет приведен в исполнение, толстый кривляка, раз в жизни посерьезнев, привел с собой членов Евгенического Совета. Увидев чудесного младенца, они защитили его от гнева ревнивца. «Столь прекрасное дитя следует сохранить во имя процветания Спарты», – заявили они. И сурово отчитали Теламона, сославшись на мнение великого Ликурга о том, что человек не должен пытаться единолично владеть предметом своей любви.

«Разве это не абсурд? – писал знаменитый спартанский законодатель. – Люди проявляют столь великую заботу о собаках и лошадях, что даже платят деньги за породистых производителей, а своих жен они держат взаперти, дабы те рожали детей лишь от них, хотя они вполне могут быть дураками, увечными или хворыми».

В довершение члены Евгенического Совета указали Те-ламону на его преклонный возраст и напомнили, что он женился на Алкмене, когда ей исполнилось тринадцать лет, но до сих пор – а Алкмене уже стукнуло двадцать три – Теламон не подарил ей ребенка. Так что лучше понурить голову и смиренно принять сей дар; по крайней мере, теперь душа Теламона не будет скитаться без приюта и стенать, вторя ветру: теперь у него есть сын, который похоронит его честь по чести.

И Теламон уступил. Правда, он связал Алкмене руки в запястьях, вздернул бедняжку на дыбу и хлестал, пока весь пол не обагрился ее кровью: он пытался вырвать у жены имя любовника, чтобы убить его. Но даже теряя сознание, а потом приходя в себя и корчась от боли под новыми ударами, Алкмена упорно шептала, всхлипывала, кричала:

– Бог! Это был великий Дионис!

Говорят, Теламон избивал ее целых полгода, но так и не сумел добиться иного ответа. Увидев, что все старания тщетны, он подослал к Алкмене жрицу Артемиды, богини целомудрия: Теламон знал, что ей жена не солжет. И услышал, притаившись за дверью, звенящий от гордости голос Алкмены:

– Клянусь белорукой богиней, которой ты служишь, о священная жрица! Я впала в экстаз и полетела, словно на крыльях, чтобы встретить бога в зеленых таинственных кущах. Я чувствовала в себе божественную мудрость. Играла какая-то необыкновенная музыка: свирели, флейты Пана, лиры и цитры! Меня озарял свет, который был ярче лучей Гелиоса. Свет бога! А потом… потом я ничего не помню. Но, пробудившись, я знала, что бог обладал мной и я умирала от восторга в его могучих объятиях. А посему муж может забить меня до смерти, но я не отступлюсь. Мой сын, любезный Аристон, полубог!

После этого Теламон, скрепя сердце, смирился и терпел Аристона в своем доме, пока мальчику не исполнилось семь лет и его не отправили в гимнасий, где он и обучался, и жил.

«Тебе не придется больше выносить мое общество, благородный Теламон! – подумал Аристон. – И хотя ты накажешь моих убийц по всей строгости, как и подобает, известие о том, что эти горные волки растерзали меня, вызовет в твоей душе только радость».

При мысли об этом ему стало очень горько. Он потратил довольно много времени на своем коротком веку, пытаясь завоевать любовь человека, которого считал своим отцом. И даже когда Иодама объяснила, почему это невозможно, он продолжал упорствовать, «Но теперь все, хватит! – потребовало его мятежное молодое сердце. – Теперь нужно думать о том, как спастись».

Аристон задрал голову и посмотрел на каменный свод пещеры.

– Отец мой Дионис! – взмолился он. – Если ты и вправду мой родитель, спаси меня. Если же нет, все равно прошу тебя, смилостивись, ведь матушка искренне верит, что ты мой отец. Коли ее обманул человек или сатир, наславший на нее помрачение, то ни ее, ни моей вины в том нет. Почему я должен из-за этого умирать? А ежели я по недомыслию обидел Эвменид, будь добр, вступись за меня перед великой Афиной, которая спасла от них моего предка Ореста и тем самым претворила в жизнь новый закон. Я не смею обратиться к ней, ибо мой полис воюет с ее любимым городом. Но я слишком молод, чтобы умирать! Прошу тебя, дивный Дионис, спаси меня, если на то будет твоя воля!

Аристон замолчал и прислушался. Стояла давящая тишина. Где боги? Внемлют ли они молитвам? Или дядя Ипполит прав, считая, что боги – это выдумки трусов, которые боятся смерти?

«Я не должен размышлять о таких ужасных вещах, – подумал Аристон. – Это кощунство и…»

И тут он услышал приглушенный хлюпающий звук. Потом еще один. Под сводами пещеры гулко разнесся стон. Затем послышалось слабое, как бы задушенное бульканье. Судя по всему, кто-то пытался вскрикнуть, но его резко заставили умолкнуть. Затем снова раздалось хлюпанье… еще… еще… десять, двенадцать, двадцать раз… Тишина, которая воцарилась вслед за этим, казалась оглушительней, чем гром великого Зевса.

Аристон увидел дрожащий огонек, который приближал– ся к нему. В глиняном сосуде, наполненном маслом, тлел шнур. Опухшее, побитое лицо женщины выглядело просто ужасно. Ее глаза впились в юношу диким, пронзительным взором.

– Ликотея?! – воскликнул Аристон.

– Да, это я, – усмехнулась Ликотея. – А кого ты ожидал, божественный ублюдок? Фрину? Ха! Эта вечно жрущая молодая кобылка не настоящая женщина, или, если хочешь, не такая сука, как я. Она не способна сделать то, что я сделала ради тебя. Впрочем, и ради себя тоже. Зачем лгать? Кощунствовать так кощунствовать! Да, да, я убила ради тебя, любезный Аристон! Я заколола свинью. Нет, двух свиней! Я принесла двойную жертву на алтарь твоей красоты. Первая – этот волосатый извращенец, которому я была отдана в жены против моей воли… он оставлял мою жаркую, манящую постель и, притаившись за скалами, часами высматривал какого-нибудь беззащитного маленького мальчика: вдруг тому придет в голову отправиться по этой тропинке? А заодно я прикончила и болвана, который похвалялся своим острым зрением. Надеюсь, сейчас он пялится на голые тени в Преисподней. Сперва я их опоила. Подсыпала им в вино маковых зерен. И добавила сок макового цветка, чтобы было наверняка. Поэтому все прошло очень гладко. Почти безболезненно. Правда, я поступила милосердно? И теперь ты меня либо вознаградишь, сын Диониса, либо…

– Сын Диониса? – перебил Аристон. – Тебе что, Фринна…

– Сказала? Нет, о божественный, дивный красавец! Я подслушала ее рассказ. Вернее, ее вопли, ведь она разоралась на своего трусливого отца, узнав, какую участь готовят тебе эти вонючие выродки, родившиеся от козлов. Как будто можно убить вечно воскресающего бога!

«Сумасшедшая, – подумал Аристон. – Лучше ей не перечить».

– И что меня ждет, Ликотея? – спросил он.

– Только трусливые псы-периэки смогли додуматься до такого, – презрительно изрекла Ликотея.

Аристон осознал, что она не считает себя одной из них.

«Впрочем, неудивительно, – подумал он. – Фрина же говорила, что Ликотея родом не отсюда. И потом она во многих отношениях превосходит периэков».

– Что же они мне готовят? – еще раз спросил он.

– Тебя побьют камнями. Они ведь не доверяют друг другу, вот и решили предать тебя такой казни. Они прекрасно знают, что иначе какая-нибудь подлая свинья непременно выдаст всех остальных твоим соплеменникам за горсть ржавых железных монет. А так никто не посмеет, потому что твоя кровь будет у всех на руках. Но довольно о глупостях! Ты вознаградишь меня, сын бога?

– Но я не… – начал Аристон.

– Ха! С такой красотой, что свела с ума всех женщин этого селения? Говорю тебе, сын Диониса, каждая из них схлопотала из-за тебя сегодня вечером пару новых синяков на своем немытом теле. Ибо из-за тебя у них так раззуделись чресла, что они все приставали к мужьям, умоляя отпустить тебя, приводя множество доводов… Бедная глупенькая Фрина… Говорят, ее часы сочтены. Старый Деймус так избил ее!

– Нет! – вскричал Аристон. – Замолчи! Бессмертные боги! Я…

– Ты упустишь свое счастье, если заставишь меня ревновать, – усмехнулась Ликотея. – Я всегда недолюбливала эту черногривую кобылку. Она слишком похожа на человека. Наверно, мать прижила ее с каким-нибудь спартанцем за спиной у старого труса. Забудь фрину, она не будет твоей. Вспомни лучше, что ты все еще связан, как хряк, и только я могу развязать твои путы. Ну как, обещаешь? Аристон не ответил. Искушение было огромным, но… Она подняла руки и дотронулась до его лица. Он повел носом и, поняв, что руки ее густо измазаны кровью, в ужасе отшатнулся. Среди эллинов – неважно, в каком полисе они жили, – убийство считалось не просто преступлением, а настоящим святотатством, ибо оно оскорбляло обоняние богов, которые даруют людям жизнь. Аристон отверг Ликотею не только из-за ее жестокости, но и потому, что был твердо уверен: ее помощь не пойдет впрок, наоборот, она станет для него вечным проклятием.

– Отойди от меня, волчица! – прорычал Аристон. – Не прикасайся ко мне кровавыми руками.

Ликотея уставилась на свои руки, словно видела их впервые. Затем совершенно невозмутимо повернулась и, словно лунатик, вышла из пещеры, переступив через трупы зарезанных мужчин. Когда через пять минут она появилась снова, ее руки были чистыми. Ликотея наклонилась, ища губами губы Аристона. Он вертел головой, пытаясь уклониться, но она зажала его лицо ладонями – ледяными, ведь Ликотея их мыла в горной речке, – и прильнула к его рту. На Аристона пахнуло зловонием. Воняло гнилыми зубами, чесноком, луком и даже кровью. Вместо того чтобы взволновать юношу, поцелуи Ликотеи его чуть не доконали.

Оторвавшись от его губ, Ликотея провела холодными руками по телу Аристона и совершила кощунство, за которое, насколько ему было известно, в старину женщин осуждали на смерть: она погладила священные атрибуты его мужского достоинства, пытаясь возбудить похоть. Но Аристон не мог, не желал отвечать ей. Ликотея отпрянула и посмотрела на него побелевшими от ярости глазами.

– Ну и подыхай, собака, если хочешь! – прошипела она. – Хорошо, что я тебя сразу не развязала. Спасибо Зевсу!

Сказав это, Ликотея вышла из пещеры, осторожно переступив через трупы, и оставила Аристона одного.

А спартанец Аристон – то ли сын бога, то ли нет – понурил голову и горько заплакал.

Он плакал долго, пока совсем не обессилел. Его тело, опутанное веревками, обмякло, и он заснул. Но потом проснулся от странного ощущения свободы. Веревки, больно вгрызавшиеся в его запястья и локти, куда-то подевались. Аристон попробовал поднять руки и убедился, что они не связаны.

– Тихо, мой господин, – прошелестел над ухом ласковый, нежный голос. – Ни звука, пока я не развяжу твои ноги, чтобы ты смог убежать.

– Фрина! – воскликнул он. – Но она мне сказала, что ты при смерти!

– тсс, – прошептала Фрина. – Твои сторожа услышат!

– Они уже ничего не слышат, – пробормотал Аристон. – Скажи мне, Меланиппа, правда ли, что твой отец избил тебя, поскольку…

– Это неважно, – откликнулась девушка. – Я нарочно притворилась, что мне дурно. Отец решил, что я не могу пошевелиться из-за побоев, и перестал за мной следить. Он очень старый, в его кулаках совсем не осталось силы. Но твои сторожа…

Изворотливый спартанский ум подсказал Аристону, что надо солгать.

– Они пьянее знатных афинян, – сказал он. – Даже Зевс Громовержец не смог бы их разбудить, они выпили слишком много медовой браги. Пошли, моя смуглая малютка.

Аристон взял Фрину за руку и повел к выходу из пещеры.

– Нет, не туда, – покачала головой девушка.

– А что, есть другой выход?

– Да. Я обнаружила его в прошлом году, когда от стада моего отца отбился козленок. Сперва я решила, что его задрали волки, но потом услышала блеяние. Козленок упал в расщелину. Я полезла за ним и заблудилась. Эта пещера больше, чем можно предположить. Я вышла с другой стороны горы, там, где пролегают страшные дальние тропы. Ты знаешь, мой господин, их посещают…

– Не называй меня господином. Я для тебя Аристон. Так кто же их посещает?

– Демоны! И тени тех, кто погиб, погребенный лавиной. Она смела с лица земли три селения. Теперь никто там не ходит, даже Панкрат, хотя он большой и сильный. Но ты сможешь, ты ведь полубог. Пойдем…

Когда они отошли на приличное расстояние от столба, к которому был привязан Аристон, Фрина вынула из складок одежды маленькую коробочку. В ней хранилось все необходимое для того, чтобы развести огонь: кусок железа, кремень, сухие полуобугленные лоскутки. Фрина деловито стукнула железкой о кремень, высекла искру и раздула пламя. Затем сунула руку в расщелину меж скал и достала лампу, которую, судя по всему, оставила там перед тем, как освободить Аристона.

Фрина зажгла лампаду, и в ее тусклом, мерцающем свете юноша увидел чудо. Они находились в очаровательном гроте со сталактитами и сталагмитами. Казалось, он намеренно создан для поклонения богам-олимпийцам. Сама Фрина была удивительно чистой, без единого грязного пятнышка. На ней была белая домотканая туника до середины икр, а на плечи накинут такой же белоснежный пеплос.

И ни следа сажи, пепла или пыли!

Аристон уставился на нее, разинув рот. Лицо Фрины показалось ему прелестным. Она была так же красива, как Лизандр, но иной красотой… А потом Фрина как-то удивительно просто протянула ему свои губы. Они целовались долго, страстно. Когда Аристон наконец оторвался от нее, кровь его кипела, а в душе звучал заоблачный, дикий напев флейты Пана, раздавались песни нимф, вакхические гимны.

Но Фрина легонько оттолкнула его.

– Пойдем, господин мой Аристон, – сказала она. – У нас нет времени.

Он шел рядом с ней, пошатываясь, будто пьяный. Право же, ни Лизандр, ни другой какой-нибудь красавец никогда не приводили его в такой восторг. Аристон внезапно понял, почему по постановлению старейшин изнасилование женщины-спартанки каралось смертью. В женщине была какая-то магия, волшебство, от которого кровь закипала в жилах и человек терял голову…

Но выяснилось, что его страдания не кончились. Неожиданно Аристон услышал впереди журчание ручья. Фрина остановилась и поднесла руки к лицу.

– О Аристон! – простонала она.

– Что такое? – чуть дыша, спросил он.

– Река! Река! Я совсем о ней позабыла!

Аристон недоуменно воззрился на девушку. Ипполит говорил, что среди женщин нет ни одной толковой, и Аристон начал понимать, что дядя прав.

– Разве ты не ходила этим путем? – спросил он.

– Нет! Я пролезла в расщелину, в которую когда-то свалился мой козленок. Но мы идти этой дорогой не можем:

она ведет к дальнему концу селения, и нам тогда придется пересекать площадь, чтобы выбраться хоть на какую-то горную тропку. Вот почему я подумала о запретной тропе. Ведь, как я тебе говорила, она переходит в тропу демонов, гдедуши людей, не имеющих родственников, которые могли бы похоронить их по-человечески, стонут и что-то бормочут, обращаясь к тебе из-за каждой скалы. Только…

– Что только, Фрина?

– Я… Я так расстроилась из-за тебя, что даже забыла про реку. Я целый вечер приводила себя в порядок: мне не хотелось, чтобы ты опять назвал меня грязнулей. И все это время я думала о тебе. Какой… какой же ты красивый! Кожа и волосы у тебя золотистые, а глаза как небеса в октябре, перед началом дождей. Конечно, мне было не до реки. О Аристон, до чего же я глупа!

– Я помогу тебе перебраться через реку, – пообещал Аристон. – Нас учат переплывать Эврот в полном боевом снаряжении, Фрина. По сравнению с этим ты ничего не весишь.

– Я умею плавать, – сказала она. – Если бы пришлось, я перевезла бы тебя на другой берег вместе с твоими доспехами. Дело не в этом…

– Я в чем, во имя всех хтонических божеств? – воскликнул Аристон.

– Нам не нужно переплывать через реку, господин мой Аристон. Мы должны плыть вниз по течению, далеко-далеко. Наверно, нам придется проплыть больше гиппекона[1].

– Ну и что? – не понял Аристон. Она топнула ногой.

–До чего же вы, мужчины, непонятливы! Разве не ясно, что если я поплыву в этом длиннющем одеянии, то меня утащит на дно и я утону? А без меня тебе никогда отсюда не выбраться. У этой реки великое множество притоков.

– Тогда сними одежду и оставь ее здесь, – вполне разумно предложил Аристон.

Фрина посмотрела на него, округлив глаза от ужаса.

– О Аристон, я не могу…

– Но почему, во имя Тучегонителя Зевса? – возмутился Аристон.

– Потому что… потому что тогда мне придется раздеться, – пролепетала Фрина.

– Ну и что? – изумился он. Подобная стыдливость была совершенно непонятна спартанцу. – Чего особенного? Я столько раз видел голых девчонок! Во время дионисийских празднеств устраиваются процессии, где танцуют обнаженными все девственницы и юноши. И никто не думает ничего дурного. Ликург, наш законодатель, постановил, что все спартанцы, и мужчины и женщины, должны стремиться иметь красивое тело. Поэтому наши девушки прекраснее всех в Элладе, они часто постятся и каждый день делают упражнения, чтобы не стыдиться своего тела, когда им придется принимать участие в священных обрядах. Ты не уродка и не калека. Может, у тебя на теле шрамы или родимые пятна? Дай взглянуть! Мой дядя знает лекаря, он может вывести любое пятно, и на коже не останется даже следа, так что…

– Аристон! – вскричала она. – Не трогай меня! Не смей!

Он поглядел на нее, и его голубые глаза вдруг потемнели от обиды. Фрина заметила это и тут же приблизилась к нему. Обвив руками его шею, она посмотрела на Аристона, но ее взгляд был омрачен тоской, причины которой юноша не мог понять.

– Я… я люблю тебя, Аристон, – сказала она. – Только… среди людей моего племени нагота считается неприличной. Я… я слышала, что спартанские юноши участвуют в спортивных состязаниях совершенно голыми и что девушки танцуют на праздниках без одежд. Но я этому не верила. Я не понимала и сейчас не понимаю, как девушка может плясать и вертеться перед мужчинами, когда на ней ничего нет. Я… я бы умерла. Скажи… ты меня любишь?

– Всем сердцем! – воскликнул Аристон. И это было почти правдой.

– Ну, хорошо, – вздохнула она. – Ведь я твоя жена…

или стану ей, когда ты придешь за мной снова. Я покажу тебе дорогу. Мы выберемся уже на рассвете, ведь это по другую сторону горы, и солнце к тому времени уже взойдет. Поэтому ты сможешь меня увидеть, не дожидаясь, пока мы принесем брачные обеты и совершим жертвоприношения перед высоким алтарем. Это ужасно? Но ты обещаешь хотя бы не смотреть на меня?

Аристон понял, что ему будет нелегко сдержать обещание. И предложил вполне приемлемую, как ему показалось, альтернативу.

– А ты бы смогла плыть в моем хитоне? – спросил он.

– Ах, ну конечно? Он короткий и легкий. Но как же ты?

– Вот возьми! – сказал он и сбросил с себя одежду. Фрина попятилась и с размаху хлопнула себя по щекам.

– Аристон? – ахнула она и повернулась к нему спиной.

– Бессмертные боги! – возмутился Аристон. – Избавьте меня от женщин! Что я такого сделал? Я потакаю твоей периэкской скромности, а ты…

– Но Аристон… дорогой… мне на тебя тоже нельзя смотреть?

Аристон весело рассмеялся. Потом вытянул руки, положил их Фрине на плечи и повернул лицом к себе.

– Вот ты и посмотрела, – сказал он. – Ну как, я отвратителен? Может, я калека? Весь в родимых пятнах? Урод?

– Нет! – всхлипнула Фрина. – Ты… ты прекрасен.\' Я никогда не видела обнаженных мужчин, но, наверно, только у бога бывают такие формы. Однако женщина не может, господин мой Аристон, смотреть на мужчину, если он не муж ей. Это страшный грех. Теперь со мной случится что-то ужасное. Я знаю? Я это чувствую всеми фибрами моей души?

– Чепуха! – передернул плечами Аристон. – Дай мне твой пеплос.

Она отвернулась, сняла с плеч накидку и, не поворачивая головы, протянула ему. Аристон взял пеплос и, наклонившись, поднял с земли шнурок, служивший ему поясом. В мгновение ока он соорудил себе набедренную повязку.

– Теперь лучше?

– Да, – прошептала она. – А сейчас отвернись, пожалуйста… О Аристон!..

В его хитоне она выглядела великолепно. Аккуратно сложив свое длинное одеяние, Фрина спрятала его в расщелине скалы. Затем загасила лампу и сунула ее туда же, куда и одежду.

Аристон увидел на воде тусклое белое пятно и услышал всплеск. Он тут же кинулся вслед за Фриной. Вода была ледяной. Она казалась чернее вод Стикса, чернее Леты. И все же Фрина, похоже, знала, куда плыть. Аристон не хвастался: он плавал отлично, но Фрина легко его обогнала. Они плыли долго, так долго, что он начал ощущать боль в руках. Потом наконец впереди забрезжил свет. Аристон видел белые руки Фрины, с силой рассекавшие воду, смотрел, как она быстро бьет по воде ногами. Они приплыли. Фрина выбралась на берег и подала Аристону руку. Но он застыл в воде, словно парализованный. Дело в том, что промокший хитон обтягивал тело Фрины, словно кожа. А столь прекрасного женского тела Аристону еще не доводилось видеть. Ни на процессиях в честь Диониса, ни на спортивных состязаниях.

– Великая Киприда, помоги мне? – взмолился юноша, выходя на берег. Но огонь желания пылал в нем, и Аристон привлек Фрину к себе. Его пальцы мгновенно нащупали на ее плечах рубцы. Он повернул Фрину спиной и стянул вниз хитон. Посмотрел на ее спину и ужаснулся: она вся была исполосована. Как ни старался, Аристон не смог сдержать слез.

– Из-за меня, – прошептал он, – ты претерпела… это?\'

Фрина, не поворачиваясь, натянула хитон на плечи. Затем обняла его и погладила по подбородку, на котором пробивался золотистый пушок первой бороды.

– За тебя, сын Диониса, я готова умереть, – сказала она.

– Фрина? – простонал Аристон.

– Нет, Аристон, – покачала головой девушка. – У нас нет времени. Я не хочу, чтобы, получив мое тело, ты потерял жизнь. Может, ты и способен восставать из мертвых и воз– вращаться из мрачного Тартара, но лучше не рисковать. Я желаю, чтобы ты остался жив и мы жили бы вместе с тобой. И… я, конечно, дочь другого племени и не ровня тебе, но мне хочется быть для тебя больше, чем наложницей. Я хочу, чтобы мы принесли брачные обеты и жертвы. Хочу услышать гимны Гименею и знать, что боги нас одобряют… Фрина вдруг озорно рассмеялась.

– И потом папаша содрал с меня три шкуры, – добавила она. – Так что я все равно не могу лечь на спину. Поцелуй меня и иди… Я надеюсь…

– На что, моя маленькая Фрина? – спросил Аристон.

– Что ты не забудешь меня. А то я зачахну, как бедняжка Эхо, и от меня ничего не останется, кроме голоса. О сын бога Аристон, неужели ты действительно…

– Вернусь? Нет. Я пошлю отца сватать тебя, как у нас положено. Раз ты бедная, он не будет просить приданого. Ты сама сокровище, моя милая.

Произнеся эти слова, Аристон изумленно осознал, что действительно вправду хочет на ней жениться, хочет всем сердцем!

– О Аристон! – выдохнула она и припала к нему. Их мокрые тела посинели от холода.

– Но как же он придет к нам? – спросила затем Фрина. – Разве его сияние не затмит наши взоры? Разве мы сможем его увидеть? Я слышала, что когда боги являются смертным…

– Я имел в виду своего отчима, геронта, стратега, полководца, – сказал Аристон. – Он ведь смертный. А теперь, малютка Меланиппа…

Фрина топнула ногой:

– Не называй меня так!

– Меланиппа, Аганиппа, Аниппа, Архиппа, Левкиппа, будущая мать всех моих Левсипедов, Левсипоев, Малени-педов и Меланипоев!

Фрина радостно рассмеялась: он не переводя дух назвал ее черной кобылицей, милосердно убивающей кобылицей, царственной кобылицей, лучшей из кобылиц, белой кобылицей и матерью всех его отпрысков, жеребцов и кобылок, черных и белых… Только поразительно богатый и гиб– кий язык, на котором говорил Аристон, был способен на это. А затем юноша наклонился и поцеловал ее долгим поцелуем. Очень долгим. Он целовал ее, пока они оба не согрелись.

Отстранившись, Фрина подбежала к берегу и ловко нырнула в черную ледяную воду. Аристон глядел, как она стрелой несется по течению. В последний миг Фрина высунулась из воды и послала ему воздушный поцелуй. А затем нырнула опять и исчезла. Аристон знал, что она вынырнет за поворотом, но от страха за нее у него прервалось дыхание. Ибо он уже не мог без нее жить. Сама мысль об этом была равносильна смерти. Тяжело вздохнув, Аристон повернулся и вышел из пещеры на свет.

Он спускался с горы примерно полчаса, и вдруг ему пришла в голову одна мысль… Если он вернется в гимнасий с пустыми руками, так ничего и не украв, педоном прикажет его снова высечь. Даже простое напоминание об этом привело Аристона в ярость. Его тело перестало быть лишь орудием убийства, а превратилось в храм, в котором горел священный, яркий и чистый огонь любви. Аристон не желал, чтобы томный, капризный Лизандр глазел, как он будет молча корчиться от боли. И не хотел, чтобы грубый невежда Си-моей, которого Аристон не мог одолеть в единоборстве, гоготал, слушая пение бича. За одну ночь Аристон полностью изменился. Теперь его страшила не сама порка, а невыносимое унижение, которому его подвергнут.

Аристон замер, размышляя. За то, что с ним вытворяли периэки, у них вполне можно еще раз стащить козленка. Преимущество на его стороне, и грех им не воспользоваться. Спускаясь по темной запретной тропе, Аристон подберется к хижинам своих недавних мучителей сзади. Он увидит их задолго до того, как они заметят его. Тем более – при мысли об этом Аристон пришел в неописуемый восторг – что они наверняка сейчас не дома, наверняка они устремились за ним в погоню по другой дороге!

Аристон повернул назад и принялся карабкаться на гору. Заодно он обдумывал, какие доводы нужно будет привести отчиму. Как уговорить этого сурового, вечно запрещающего старика, чтобы он позволил ему жениться на периэкской девушке, которая гораздо ниже его по происхождению? Чем больше размышлял Аристон, тем яснее ему становилось, насколько это маловероятно. Геронт и полководец Теламон наверняка не позволит, чтобы юноша, которого все, кроме прекрасной Алкмены, ее брата Ипполита и членов Евгенического Совета – разумеется, державших язык за зубами, – считали его родным сыном, так опорочил его дом. Но затем Аристон отогнал мрачные мысли. Какая разница, женится он на Фрине или нет? Главное, чтобы она принадлежала ему! А этому ничто не помешает. Ему нужно только будет вооружиться до зубов, прийти ночью в селение и увести ее силой. В Спарте он присмотрит для нее маленький домик. Теламон, которого возмущало все более терпимое отношение общества к гомосексуальной любви, не только одобрит мужественное поведение сына, но даже причмокнет от удовольствия и выделит средства на содержание Фрины. Естественно, в тридцать лет Аристон будет вынужден жениться на спартанке, но она не сможет заставить его разлюбить Фрину. И вообще, до тридцати еще жить да жить! Когда случится беда, тогда и надо горевать!

Внизу показалось селение, белевшее в лучах солнца. Оно выглядело безлюдным. Никого не было видно. Но самое странное: из-под притолок домов не выбивался дымок. Глава III

Оттуда, где он сидел, почти во главе стола, – он удостоился такой чести в награду за богатую добычу, – Аристон видел лица всех своих товарищей. Юноши покатывались со смеху. Педоном в приливе неожиданной, столь несвойственной ему снисходительности разрешат им устроить пир из награбленных продуктов. Но, как всегда, добавил в бочку меда ложку дегтя:

перед мальчиками расхаживали пьяной походкой, шатались, падали и ползали на животах четыре илота; они валялись на полу, точно свиньи, болтали заплетающимися языками какие-то глупости, пачкали и без того грязные лохмотья мочой и рвотой.

Педоном явно вознамерился преподать подопечным наглядный урок, показать, насколько дуреет человек от пьянства. Спартанец должен всегда иметь ясную голову и незамутненное зрение. Безмозглые пьяницы не выигрывают войны.

Аристон смотрел на отвратительное зрелище, но не мог понять, что гаже: выходки пьяных илотов или поведение человека, который готов смешать людей с грязью, лишь бы доказать свою правоту.

Ведь даже илоты, – сказал однажды дядя Ипполит, – были когда-то людьми. Это потом они из-за нас оскотинились. Мы превратили их во вьючных животных и заставили носить нелепые атрибуты рабства: накидку из овечьей шкуры и шапку из собачьей. Они и периэки принадлежат к одному племени, просто периэки убежали в горы и таким образом сохранили определенную независимость. Хотя из-за смешанных браков в жилах некоторых периэков течет наша кровь и многие из них хорошие люди, даже вполне цивилизованные.

Хорошие… Цивилизованные… Их женщины оторвали Фрине ноги. А потом бросили ее истерзанное, расчлененное тело, потерявшее человеческий облик и превратившееся в груду мяса и переломанных костей, на землю, на поживу псам. А он, Аристон… Сидит за пиршественным столом и ест. Медленно, борясь с подкатывающей тошнотой. Никто бы не сказал по его бесстрастному лицу, что он вынес себе смертный приговор и намеревался привести его в исполнение, не дожидаясь рассвета.

Ибо он, спартанец, проявил трусость. А в Спарте людей за трусость приговаривали к смерти. Какая разница, что никто не знал о буре, которая бушевала сейчас в его душе, не ведал, что он заходится в молчаливом крике, что кровь его бурлит, а в груди становится то жарко, то холодно?! Аристон, казалось, смотрел на пьяных илотов, но на самом деле слушал, что ему нашептывает на ухо демон-даймони-он, нашептывает тихо, сурово и непреклонно:

– Ты бросил ее. Ты стоял и смотрел на весь этот кошмар. Глядел, как ее выпотрошили и бросили внутренности…

– Я был один! – мысленно возразил он. – И без оружия. Они меня тоже могли убить… как менады, которые убивают любого, кто попытается встать на их пути! Я все равно не мог ее спасти! Они и меня разорвали бы на части!

– Ну и что? – сказал даймонион.

И этим было все сказано. Вот где собака зарыта! В сложившихся обстоятельствах долгом Аристона, его неотъемлемой обязанностью было умереть вместе с фриной. Только сражаясь голыми руками со стаей волчиц, только почувствовав, как на него обрушивается град камней, как серпы и ножи полосуют его обнаженное тело, только встав на защиту той, которая почтила его своей любовью и доверием, он мог считаться мужчиной, мог сохранить то, без чего мужчина не в состоянии жить дальше, – честь и достоинство.

А что теперь? Аристон глядел на пьяных илотов, совершенно не разделяя игривого настроения сотоварищей. Он даже не заметил, что красавец Лизандр наконец-то разглядывает его с оттенком нежности. Аристону предстояло умереть. Он пойдет в храм Артемиды, богини целомудрия, и упадет на меч пред ее алтарем в наказание за то, что не сумел защитить целомудрие посвященной ей девственницы. Да-да, ведь расправа над Фриной была не только убийством, это было еще и насилие.

Хотя нет!.. Он не может сейчас принести себя в жертву Артемиде. Богиня с презрением отвергнет Аристона, ибо он заставил бедняжку Фрину нарушить клятву, он вполне мог лишить ее девственности, если бы не торопился спасти свою драгоценную шкуру. Лживыми, кощунственными обещаниями он накликал гнев богов на черноволосую голову Фри-ны. Разве не понятно, что Дионис поразил ее за гордыню, за тщеславие, за веру в то, что она способна стать матерью бога?

Как она в это верила! Но что уж такого тут странного? Любой эллин не задумываясь может назвать множество женщин, которые возлегли с тем или иным сластолюбивым богом и родили потом славных полубогов. Разве многие из этих божественных ублюдков не получили впоследствии дар бессмертия? Больше того, десяткам полубогов было разрешено после окончания их земной жизни восстать из мертвых и вознестись на заоблачный Олимп, то есть превратиться в богов!

То, что Фрина ему поверила, доказывало лишь ее набожность. В худшем случае она грешила – если это вообще можно считать грехом – излишней доверчивостью, тем, что поверила лживому спартанцу. Юная деревенская простушка. Только и всего! Всего-то!

Голубые глаза Аристона потемнели.

– Великий Дионис, неважно, отец ты мне или нет, – гневно прошептал он, – если ты… если все боги так сурово карают за малейшие прегрешения, то я проклинаю вас. Нашлите на меня Эриний… нет, лучше я назову каждую своим именем. Кощунствовать так кощунствовать! Натравите на меня Тизифону и Мегеру, в которых нет ни капли доброты. Но я все равно буду вас проклинать. Однако к одному из вас я все же должен до рассвета сохранить почтительность: к тому, кому я отдам свою жизнь. Скажи, отец Дионис, кто это должен быть? Арес, бог войны, презирающий трусов? Гермес, бог лжецов, воров и мошенников? Или мрачный Аид, повелитель Тартара, бог, которого люди лицемерно зовут Плутоном, владыкой мертвых?

– Никто, – спокойно ответил даймонион, личный демон Аристона. – И ты не должен накладывать на себя руки.

– Но тогда, – прошептал Аристон, – как же…

– Ты должен вернуться и воздать Фрине последние почести. Или ты думаешь, Деймус, которого даже зовут Трусливый, отважится собрать разбросанные кости дочери и похоронить их, как положено по обряду? Неужели ты проявишь трусость, достойную лишь жалкой дворняги? Неужели обречешь тень той, которую по праву можно назвать твоей невестой, на вечные скитания и жарким, пыльным летом, и дождливой зимой, ибо нет у нее родственника, возлюбленного или друга, который умилостивил бы мстительных богов соблюдением похоронных обрядов? Неужто ты позволишь лживой Ликотее навеки опорочить память о Фрине? И не отомстишь за нее? Неужто ты не сделаешь этого, Аристон? Нет, ты должен, даже если тебе грозит гибель, ведь такая смерть вернет тебе возможность называться мужчиной и смоет с тебя позор бесчестья. Или ты думаешь добиться этого легкой, мгновенной смертью, трусливо упав на клинок?

Аристон отодвинул сиденье и встал: спартанцы не возлежали за трапезой, словно изнеженные афиняне. И тут его внимание привлек илот, рыжебородый великан… Так, наверное, выглядел Одиссей, подумал Аристон. Илот смотрел на него спокойно, внимательно, в его голубых глазах не было пьяной мути. Аристон замер. У него мелькнули сразу две мысли. Во-первых, этот человек, очевидно, дориец, фракиец или даже македонец, ибо ни один лакедемонянин, если только он не был выходцем из какого-нибудь племени на юге Эллады, не имел таких светлых волос и румяной кожи.

И, во-вторых, илот был абсолютно трезв. Он лишь прикидывался пьяным.

Как мог человек, в лице которого сквозил ум и было даже некоторое благообразие, родиться среди илотов? Наверно, он из периэков, живших в редких городах, которые основали несколько поколений тому назад дорийские поселенцы (они проникли в Пелопоннес и смешались с более смуглыми местными жителями). Такого человека могли обратить в рабство за долги или какое-нибудь не очень тяжкое преступление. Что ж, тогда понятно.

Однако Аристон все равно не понимал, почему илот смотрит на него со смешанным выражением мучительной тоски и явной гордости. Эти неподдельные чувства, возникшие в душе илота при виде мальчика, заставили его позабыть свою роль и обнаружить, что он каким-то чудом умудрился остаться трезвым.

Однако от взоров посторонних не укрылось то, что Аристон внезапно замер и долго, пристально смотрел на илота. Симоей, считавший себя великим музыкантом и певцом, сделал паузу в грубой и непристойной застольной песне собственного сочинения и тоже уставился на илота.

– Этот паршивец не пьян! – завопил Симоей. – Правда, Аристон?

Аристон пожал плечами. Он ни в чем не желал соглашаться с Симоеем.