— Какая еще связь?! — заявил Конан.

— Есть два факта, — принялся объяснять бастард, очень спокойно отреагировавший на возмущение киммерийца. — Первый: тебя послали в Вендию с какой-то неизвестной мне целью, для решения задачи, которая важна ни много, ни мало для благополучия всего Турана. Поверь, увидеть северянина во главе сотни почетного сопровождения для вендийцев было настоящим шоком. У империи должны были быть веские основания, чтобы подставить свой престиж под такой удар.

Конан подумал, насколько же хитро поступил Илдиз. Даже его собственные десятники считали, что северянин должен был сотворить в Вендии нечто весьма и весьма значимое. Что творилось в головах у вендийцев, было совсем сложно представить. В такой ситуации те, кто замышлял недоброе против Турана, просто не могли не проявить себя.

И они себя проявили. Тот же Сатти, скорее всего, погиб именно из-за того, что взял к себе в компаньоны загадочного туранского сотника.

Только теперь непонятно было, что делать с этими проявившими себя врагами. В отличие от окружающих, киммериец понимал, что он знает и может очень мало.

— И второй факт, — продолжал тем временем Бернеш. — Единственное, но весьма значимое событие в сфере взаимоотношений Турана и Вендии – это совершение нашим солдатом в столице кровавой расправы над семью браминами и их близкими. Должна быть связь. Ты просто не можешь не иметь отношения к этой резне.

— На что ты намекаешь? — Конан не понял, уж не вздумал ли Бернеш обвинять его в убийствах.

— Я ни на что не намекаю, — открестился десятник. — Я привожу факты.

— Тогда, позволь чуть-чуть поколебать свое ошибочно сложившееся мировоззрение, — зло сказал киммериец. Ему очень не понравились подозрения Бернеша. — Третий факт. Десятник, заменивший Газила, Амьен то есть, вполне возможно, имеет самое прямое отношения к фансигарам. Когда у меня, а, я думаю, что еще и у местных стражей накопилось достаточно оснований, чтобы допросить его, некий неизвестный маг, наделенный немалой сил, взял и вычистил до основания и его память. Что скажешь?!

— Что это очень интересно, — замялся Бернеш.

— А сколько еще есть всего, что мы не знаем! — продолжал кричать на десятника Конан. — Рано ты начал строить догадки. Мостики выстраивать! Не имею я никакого отношения к Хамару. Разве что кроме того, что все свое время трачу, пытаясь отыскать тех, кто стоит у него за спиной.

— Хорошо, извини, — пытался успокоить киммерийца бастард. — Я и не пытался тебя в чем-то обвинять.

— Еще как пытался! — рявкнул Конан. — Нергал тебя задери!

Северянин ужасно злился. Он решился довериться Бернешу, взять его в помощники, а тот первым делом предъявил свои догадки, что якобы Конан как-то направлял Хамара. Хорошо хоть, услышав про Амьена, бастард умолк.

Но поостыв киммериец осознал, что именно он выболтал Бернешу, чтобы отвести от себя обвинение.

Не стоило рассказывать ему правду об Амьене да еще добавлять про мага, что над ним поработал. Это знание Конан собирался оставить лично для себя, не вовлекая никого в тайну внезапного недуга Амьена.

Случайно или нет, но Бернеш легко вытянул из него нужные сведения.

— Я же извинился, — сказал бастард, когда увидел, что порыв гнева у его спутника спал. — Ответишь еще на вопрос?

Киммериец заговорил не сразу. Ему хотелось послать десятника куда подальше. Но это было бы слишком просто. Он решил считать Бернеша союзником, значит, и относится к нему нужно было соответственно, не обращая внимания на странные рассуждения и обвинения.

— Давай, спрашивай.

— Скажешь, что именно тебе поручили в Аграпуре?

— Мне запрещено об этом говорить.

— Ты искал убийцу нашего прежнего посла? Да?

Киммериец вздохнул, дивясь тому, насколько же приставуч десятник.

— Скажем так, — произнес Конан, — поиски убийцы входят в сферу интересов Турана.

— Тебя так в Киммерии научили говорить? — полюбопытствовал Бернеш. —– Я думал вы там только воюете клан с кланом и едите мерзкие блюда из кишок.

Бастард повернулся к Конану, демонстрирую тому свою лучезарную улыбку. Ход был правильный. Северянин уже собирался врезать туранцу, но вовремя понял, что тот всего лишь шутит.

— Был в шаге от смерти, — сообщил товарищу Конан.

— Продолжаем разговор? — не успокаивался Бернеш.

— Пошел к Нергалу, — отмахнулся сотник.

— Ну, и отлично, — сказал бастард. — Я уже было испугался, что ты не захочешь дальше со мной говорить. Терпение – твой конек.

— Заткнись, — дал совет киммериец.

— Скажи хотя бы, куда именно мы идем?

Киммериец подумал, что этот вопрос вполне разумный. На него правильным было ответить.

— Я знал одного вендийца, — сказал Конан. — Он расследовал убийство нашего посла и резню, устроенную Хамаром. Насколько мне известно, сейчас он мертв. В доме у него могут храниться его рабочие записи. Я хочу их заполучить.

— Откуда ты знаешь, что он мертв? — Бернеш задал свой вопрос, но, глянув на киммерийца, поняв, что тот не собирается отвечать, задал другой. — Я имею в виду, как давно гуляет по городу известие о его смерти? Велики шансы, что нас могли опередить?

— Кто его знает? — сказал Конан. Он и сам не представлял, кто и когда может, кроме него, решиться влезть в дом к Сатти. — Наверное, велики. Пока те, кто находится по другую сторону доски, переигрывали меня вчистую. Почему я должен думать, что сейчас все будет по-другому?

— Оптимистично, — дал свою оценку Бернеш.

— Все, заткнись, — не позволил ему продолжить фразу киммериец. — Мы почти пришли.

До дома Сатти по его прикидкам оставался всего один квартал. Это, конечно, если он не перепутал ориентиры, о которых поведала ему Телида.

На улице было тихо. Не то чтобы звуков совсем не было: шумел мелкими камушками ветер, доносилось эхо людских голосов из расположенных по сторонам домов, где-то лаяла собака. Но прохожих, кроме киммерийца и Бернеша, на улице не осталось. Для Айодхьи это было странно, даже для столь позднего времени суток.

Конан переместился к правому краю улицы, увлекая за собой замолчавшего, наконец, Бернеша. Дома на этой стороне стояли неровно, и двух путников в тени было различить не столь просто.

Так, тихо крадучись, они подобрались к самому дому Сатти.

Это было двухэтажное строение. Выглядело оно несколько необычно. Кладка дома казалась более крепкой, чем у соседних. Жилище невольно вызывало ощущение надежности. Киммериец заподозрил, что дело было в магии, которую покойный тысяцкий мог использовать в защите стен.

Но, самое главное, в доме почти не было окон. Те, что имелись, располагались на уровне второго этажа, и были чрезвычайно узкими. Собственно, они больше походили на бойницы, нежели на окна.

Сатти при жизни заботился о своей безопасности.

Киммериец подумал, что зря он не принял в расчет то, что тысяцкий мог озаботиться не только крепкими замками, но и магической защитой. Сейчас он полагал, что если они смогут просто проникнуть внутрь дома, одно это уже можно будет считать удачей.

Тут Бернеш слегка потеребил киммерийца за рукав.

— Тебе это ничего не напоминает? — шепотом поинтересовался он у Конана.

— Не понял, — ответил киммериец.

Его мысли были целиком заняты защитой дома, и он не смог так сразу разобраться, что на этот раз заинтересовало десятника.

— Улица совсем пуста, — сказал Бернеш. — Когда Хамар убивал вендийцев, рядом с их домами тоже никогда никого не оказывалось. Во всяком случае, никто не признался.

— Совпадение, — не согласился Конан.

Записи тысяцкого и покойного посла, конечно, представляли из себя лакомый кусочек, но сравнить охоту за ними с охотой за браминами у киммерийца рука не поднималась.

— Пожалуй, — кивнул Бернеш, немного удивив северянина тем, насколько быстро отказался от своей идеи. — Как будем пробираться внутрь?

—– Я могу попробовать влезть в окно, — предложил киммериец. — Оно, конечно, узкое, но не настолько.

— Может, сначала испытаем дверь? — сказал бастард. — Вдруг открыта.

До того, как сотник успел его остановить, он быстро двинулся вперед. Конан мог только посылать вслед проклятья, и то про себя.

Бернеш добрался до заветной двери. Потянул на себя. Разумеется, ничего дельного из его затеи не вышло. Дверь оказалась заперта. Бастард бросил на Конана расстроенный взгляд и пожал плечами, показывая, что рассчитывал на другой результат.

Десятник сделал шаг по направлению к углу дома, за которым ожидал его притаившийся киммериец. Но тут что-то привлекло внимание бастарда. Он замер, повернулся к двери… и уже через мгновение отшатнулся назад. Одновременно дверь распахнулась. Из нее на улицу брызнул теплый желтый свет.

Раздался тихий звук. Что-то вроде шелеста. Бернеш коротко вскрикнул и завалился на землю.

Времени на раздумья у киммерийца не оставалось. В два прыжка он долетел до двери, выставив перед собой руку, не давая ей закрыться. Краем глаза он заметил, что Бернеш корчился от боли. По крайней мере, он был жив. Пока.

Стоило Конану оказаться на пороге дома, как на него набросился человек с саблей. Внутрь дома убегал второй ночной визитер. В руке у него была маленькая бамбуковая трубочка. Похоже было, что из нее он что-то выдул в лицо Бернеша. Но сейчас киммерийцу было не до погони за любителем хитроумного оружия: он уворачивался от клинка первого вендийца, демонстрируя чудеса ловкости.

Достать собственное оружие у киммерийца времени не было. Но получилось расправиться с противником и без помощи сабли. Клинок вендийца после очередного выпада, которым он пытался достать Конана, застрял в дверном косяке. Тут же северянин могучим ударом кулака сломал шею врага.

За спиной Бернеш уже даже не стонал. Времени заниматься бастардом у киммерийца не было: если в доме был хоть один арбалетчик или у того парня остался еще порошок для его трубочки, для Конана это могло обернуться серьезными неприятностями.

Он вынул саблю и быстрым шагом, ступая, однако, абсолютно беззвучно, двинулся в ту комнату, куда скрылся второй вендиец.

Убедившись, что за приветливо приоткрытой дверью никто не притаился, Конан быстро вошел внутрь, одновременно отпрыгивая в сторону на тот случай, если кто-нибудь вздумал бы выпустить в него арбалетный болт.

Ничего такого не произошло. В комнате в тот момент никого не было.

Конан обратил внимание, что здесь, как и предыдущем помещении горело несколько масляных ламп, дававших обильный свет. Зачем он понадобился ночным визитером, догадаться труда не составило. Вся комната была разворочена. Вендийцы, также как и Конан, пришли за записями тысяцкого, и точно также не знали, где именно они хранятся. Последнее стоило расценивать как удачу.

Вдруг со второго этажа послышался шум.

Через пару мгновений на лестнице, которая находилась как раз в той комнате, где стоял киммериец, появилось двое молодчиков с саблями, облаченные в кольчуги. Арбалетов у них не было. Но помимо этого, у них еще не было и шлемов, и Конан узнал в воителях двух из трех гвардейцев, что пленили его у дворца повелителя.

Вендийцы медлили, не спешили нападать на Конана. Он быстро сообразил, что их глаза еще не привыкли к свету. Окна второго этажа были темны, значит, ночные визитеры жгли лампы лишь внизу, боясь привлечь к себе внимание. Вот сейчас гвардейцы и расплачивались за такую тактику.

Конан взбежал вверх по лестнице. Сначала он сделал выпад в живот одному из вендийцев. Тот попытался отбить удар, но вышло у него это неуклюже. И клинок киммерийца вспорол ему живот. Кольчуга не спасла своего обладателя.

Второй вендиец, тем временем, сам напал на Конана. Но и у него движение получилось весьма невыверенное. Киммериец без труда увернулся от сабли и ударил в ответ. Целился он вбок, стремясь покалечить противника, а не убить его. Это желание чуть не стоило ему жизни. Но сей раз клинок кольчугу не пробил. Хорошо, что удар сам по себе вышел достаточно сильный.

Гвардеец захрипел от боли. Глаза его закатились, и он рухнул на пол без сознания.

На всякий случай, киммериец ударил его ногой в висок, чтобы враг не скоро очухался. Затем Конан наклонился к вендийцу и оторвал кусок ткани от его рубахи, выдернув ее за горло из-под кольчуги.

Материей он обмотал лицо, оставив не прикрытыми только глаза. Конан не жаждал повторить участь Бернеша. Обладатель трубочки мог сейчас притаиться в ожидании, когда киммериец войдет в комнату.

Но иного выхода у Конана не оставалось. Необходимо было двигаться дальше.

Он повторил тот маневр, что уже совершал внизу: быстро вошел и тут же отпрыгнул в сторону. И вновь на него никто не напал.

Конан осмотрелся. В комнату через открытую дверь проникало немного света с первого этажа. На первый взгляд никого внутри не было. Но враг вполне мог затаиться, например, под кроватью. Киммериец уже собрался проверить все места, где мог прятаться оставшийся вендиец, как услышал на улице шум.

Подойдя к окну, северянин увидел убегающего вдаль по улице обладателя бамбуковой трубочки. Судя по комплекции, это был именно он. За спиной у вендийца находился большой матерчатый мешок. Полный.

Конан оценил свои силы и понял, что бросаться в погоню он уже опоздал.

Как, скорее всего, опоздал и проверять тайники в доме Сатти. Вендийцы опередили его и наверняка забрали с собой все, что представляло ценность.

Но, по крайней мере, у Конана оставался пленник, который мог многое рассказать. Уже дважды этот гвардеец оказывался на пути сотника.

Киммериец, на всякий случай, быстро осмотрел комнату. Ничего интересного, как и следовало ожидать, он в ней не нашел. После этого он вернулся к поверженному гвардейцу. Тот еще не очнулся.

Конан решил, что сколько-то времени у него в запасе оставалось. Надо было спуститься посмотреть, что с Бернешом. Если сумасбродный десятник скончался, лучше было поскорее втащить тело в дом.

Но до входной двери дойти ему было не суждено. Как только киммериец спустился с лестницы, он увидел перед собой тень.

Тут же он вспомнил, что забыл выпить очередную порцию репилента. Северянин потянулся к сумке, притороченной к поясу, в которой он лежал. Но достать эликсир он не успел. Руки и ноги перестали его слушаться.

Медленно вдоль стены киммериец сполз на пол. Невидимые пальцы обхватили его горло и начали душить. В этот раз тень действовала куда медленнее, чем во время первой их встречи в покоях сотника в казарме. Конан чувствовал, что она умышленно держит его на грани между жизнью и смертью, и у него не было никаких шансов избавиться от ее цепких объятий.

Тень долго выжидала, выбирая момент и теперь наслаждалась заслуженной победой.

Тут Конан, сквозь пелену, застилавшую ему глаза, различил ползущего к нему по полу Бернеша. Передвигался десятник с огромным трудом, но все же постепенно приближался к киммерийцу.

Тень пока что его не замечала, увлеченная муками северянина.

Конан, собрав последние остатки сил, сделал короткое движение рукой. Указал на сумку. Оставалось надеяться, что Бернеш правильно истолкует его жест.

Время текло невероятно медленно. Тень мучила киммерийца, а бастард едва заметно двигался. Конан чувствовал, что вот-вот не выдержит, и сердце его остановиться.

Но он еще крепче сжимал зубы и терпел. Наконец, десятник добрался до поверженного тень киммерийца. Тварь его так и не заметила.

Бернеш правильно понял, что хотел показать ему киммериец. Он размотал тесемки сумки, проник в нее рукой и, недолго пошарив, извлек на свет пузырек с репилентом. Счастье, что в сумке не было больше ничего, что сошло бы за средство борьбы с демонами.

Едва бастард вынул из пузырька пробку, как тень отлетела прочь.

Киммериец сразу почувствовал себя лучше. И тут же ему в голову пришла одна совершенно безумная мысль.

— Прикрой слегка пробку, — попросил он Бернеша. — Давай, за ней понаблюдаем.

— Давай, — согласился бастард.

Он прислонил пробку к горлышку так, чтобы репилент не проникал в воздух комнаты. Но случись что с Бернешем, сосуд вновь оказался бы открыт.

— Смотри, — произнес киммериец.

Тень медленно вползла в комнату. Двигалась она медленно, по дальней от солдат стене. Конан чувствовал, что она боится.

Он не ошибся: существо, что охотилось за ним, обладало и разумом, и чувствами. Оно напоминало своим поведением даже не животное, как полагал раньше киммериец, а человека.

Не спеша, аккуратно перемещаясь со стены на стену, тень добралась до поверженного Конаном бессознательного вендийца. Конан испугался, что она может убить ценного пленника, и уже собрался велеть Бернешу прогнать демона, как вдруг вендиец очнулся.

Он медленно поднялся на колени и бросил взгляд на солдат.



Глава 12.

На второй день после пятого убийства

Храм Иштар



Конан подошел к воротам, ведущим к храму Иштар, в жаркий полуденный колокол.

Больше всего киммерийцу сейчас хотелось выпить прохладного вина. И уж тогда, насладившись напитком, можно было развлечься с Рамини.

Любовные утехи с вендийкой доставляли ему огромное удовольствие. Жрица успела хорошо изучить, что именно нравиться делать в постели Конан. Столь качественно киммерийца никто не ублажал со времен Шадизара.

С другой стороны Рамини недоставало той наигранной невинности, что была у Залиль. Внучка Телиды была еще очень молода, и молодость свою она обратила в козырь. Она часто вела себя, словно была девственницей, любила изображать смущение, ругала киммерийца за то, что тот «мучает» такую маленькую девочку.

Конан мечтал как-нибудь позвать Залиль в храм к Рамини и другим жрицам. Но он сомневался, воспримут ли там девочку как равную. Был даже шанс, что ее могут просто не пустить внутрь.

Так что мечты пока оставались лишь мечтами.

— Приветствую, — сказал Конан двум богатырям, что стояли на страже у ворот.

Те традиционно ему ответили.

Киммериец усмехнулся и прошел во двор. Посетителей перед храмом видно не было. Жара отпугнула всех желавших поклониться статуе Иштар. Разве что внутри храма кто-нибудь мог предаваться любви со жрицей.

Возможно даже, что с Рамини. Интересно, как вендийка отреагировала бы, вздумай он вышвырнуть верующего из ее комнаты и самому занять его место…

Наверное, обиделась бы.

— Здравствуй, рада тебя видеть, — одна из жриц выбежала из храма навстречу Конану.

Скорее всего, она тайком наблюдала за воротами. Соскучилась по посетителям?

Северянин припомнил, что девушку звали Махира. Несколько раз она была с ним и Рамини. Больше ничего о ней Конан сказать не мог.

— Приятно, когда тебя так встречают, — сказал киммериец.

— Ты здесь самый желанный гость! — заявила девушка. — Только вот Рамини сейчас нет, она ушла в город. Надеюсь, ты останешься?

Конан как-то не принял в расчет возможность, что Рамини может не оказаться в храме. Но, в конце концов, это был не повод отказываться от холодного вина, да и жрицы, он не сомневался, не откажут ему в любви.

Хотя бы та же Махира. Девушка, как и большинство жриц Иштар, была красива. Высокая, смуглая, с длинными черными волосами. Может быть, она была немного полновата, но не сильно. Грудь, насколько помнил Конан, у Махиры была красивой, большой и упругой. Вот и сейчас ее очертания замечательно угадывались под одеяниями жрицы.

К тому же, если Конан не ошибся в своих предположениях, ей очень хотелось мужчину. Не даром же она вышла к нему.

— Если ты меня сможешь чем-нибудь занять, — сказал северянин. — Или ты сегодня не принимаешь поклонников Иштар?

— Ты – не поклонник Иштар, сотник, — улыбнулась жрица.

Махира приблизилась к киммерийцу и жарко поцеловала его в губы. Рука ее бесстыдно скользнула в штаны Конана.

Когда северянин начал в ответ ласкать жрицу, она отстранилась от него, сделала шаг по направлению к храму и поманила пальчиком сотника.

— И все же отказать тебе я не смогу, — закончила она свою предыдущую фразу. — Идем ко мне.

Киммериец не стал спорить и вошел в храм вслед за девушкой.

— Позовем еще кого-нибудь? — спросил Конан.

— Нет, не хочу! — отказ жрицы немало удивил северянина. Рамини никогда не возражала, если он обращался к ней с подобной просьбой. — Не желаю, чтобы ты отрывался от меня. Хочу получить настоящее удовольствие. Не лишай меня этого счастья, прошу тебя. Я знаю, что Рамини рассказывает тебе о Вендии. Давай заключим сделку. Сначала ты любишь меня. Сильно, страстно. Одну, больше никаких женщин! А потом я развлеку тебя рассказом.

— Учти, тебе придется многое вытерпеть, — шутя предупредил девушку Конан.

— Я на все согласна! — с жаром произнесла Махира. — Я тебя не разочарую.

— Тогда еще одно, — сказал киммериец. — Я очень хочу вина.

— Я тоже, — ответила жрица. — У меня в комнате есть охлажденное. Если его не хватит, я схожу еще за кувшином.

Махира не обманула киммерийца. У нее и впрямь рядом с кроватью стоял в ведре со льдом кувшин замечательного красного вина. Они со жрицей выпили где-то половину. Больше сил на то, чтобы сдержать разыгравшуюся похоть, у них не оставалось.

Жрица в любви оказалось столь страстной, что повидавший множество женщин киммериец удивлялся на нее. Она набрасывалась на Конана так яростно, словно у нее уже много месяцев подряд не было любовника. Еще в чем нельзя было отказать Махире, так это в любви к разнообразию. Она выдумывала для них с северянином все новые и новые возможности для ублажения друг друга.

Киммериец ни капли не пожалел, что согласился выполнить просьбу Махиры и не стал звать подруг. В прошлые разы, когда они развлекались вместе с Рамини, жрица не демонстрировала и десятой доли своих умений. Девушка была великолепна: тело ее было просто создано для любви, и как же она им распоряжалась!

—– Ты лучший из мужчин! — сказала она, когда они с киммерийцем решили ненадолго прерваться. Сколько прошло времени, Конан даже не представлял. В голове у него все перемешалось. — Такого удовольствия я еще никогда не получала. Каждое мгновение на вершине блаженства.

— Я чувствую то же самое, — произнес киммериец.

Он взял с пола кувшин с вином и сделал большой глоток, потом протянул напиток девушке. Она жадно начала вливать его в себя.

— Ты заслужил обещанную награду, — сказала она, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— О чем ты? — не понял Конан.

— Ты уже забыл, — рассмеялась Махира. — Я заставила тебя забыть!

— Обо всем, — сказал киммериец.

— Как же приятно это слышать! — воскликнула жрица, прижимаясь своей потрясающей грудью к северянину. — Но все же я сдержу слово. Я обещала тебе рассказ о Вендии. Ты будешь слушать? Он интересный.

— Потом мы продолжим? — спросил Конан. Ему хотелось получить от жрицы еще одну порцию любви и страсти.

— Конечно! — ответила Махира. — Тебе придется постараться, чтобы оторвать меня от себя. Ты – лучший, сотник. Лучший!

— Тогда, может, еще немного порезвимся, — предложил Конан, — а потом уже рассказ?

— Нет, сейчас, — вновь проявила своеволие жрица. — Он тебе понравится.

— Хорошо, можешь начинать.

— Ты слышал когда-нибудь о тантриках?

— Именно что слышал. Знаю, что у них своя вера и свои ритуалы, отличные от тех, что справляет большинство вендийцев. Больше я ничего не знаю.

— Для чужеземца неплохо. Но поводу веры ты ошибся. Тантрики почитают тех же богов, что и другие жители Вендии. А вот обычаи и обряды у них, и впрямь, совершенно иные. Весьма, скажу тебе, интересные.

— Что же в них такого?

— Был бы ты вендийцем, объяснить тебе было бы проще. Ты успел разобраться, что значит для нас деление на касты?

— Все. Каста определяет дхарму.

— Правильно. Чем выше каста, в которой родился человек, тем меньше у него обязательств перед окружающим миром. Мы все живем в мире запретов. Под страхом дурного перерождения мы не можем совершать великое множество поступков. И если брамины и кшатрии хоть как-то свободны в своих деяниях, то низшие касты скованы запретами по рукам и ногам. Лишь не совершая недозволенного, мы можем получить желанное послесмертие.

— Для меня это все странно. Но я уже привык воспринимать вендийцев такими, какие они есть.

— Но тантрики не такие, как все вендийцы.

— Правда?

— Правда. Они отрицают запреты. По их мнению лишь деятельная жизнь дарует человеку высшее блаженство.

— Почему я тогда об этом ничего не слышал?

— А много ты слышал о фансигарах? Есть вещи, о которых не принято говорить. Тебе рассказали, что тантрики – это люди другой веры, но в подробности посвящать тебя нужным не посчитали. Потому что правда о них может стать сильным оружием в руках чужеземцев, вздумавших разрушать местный уклад жизни. А в таком намерении здесь подозревают чуть ли не каждого приезжего. В Вендии слишком ценят нынешнее равновесие.

— Не замечал ничего такого.

— Что же тогда тех же тантриков, которые стремятся к переменам, всеми силами вытесняют из общественной жизни?

— Ну-ну, я не хочу спорить с тобой. Тем более, что я почти ничего не знаю о теме спора.

— Я как раз пытаюсь тебе объяснить, а ты меня перебиваешь. Тантриков в Вендии не любит практически никто. Низшие касты, в силу своей непросвещенности и закостенелости, не могут принять некоторых их внешних атрибутов. Тантрики едят мясо, не отказывают себе в вине и настойках, пьют сколько считают нужным, любят всех женщин и мужчин, которых захотят, сколь угодно долго, и выборе форм для выражения любви не стесняются.

— То есть, они ведут себя, как люди с заката, с тем лишь условием, что поклоняются вендийским богам?

— Практически… И я просила меня не перебивать!

— Конечно.

— Многие кшатрии да и брамины, наверное, тоже были бы не против есть мясо и вдоволь заниматься любовью, но их останавливает другой аспект мировоззрения тантриков. Приготовься, Конан.

— Я готов.

— Они отрицают касты! Представь себе. Для них не имеет никакого значения, в какой семье ты родился. Все, кто пришел к учителю, равны в его или в ее глазах. Разумеется, есть более талантливые ученики, чем разум готов постигать истину, а душа открыта для веры, а есть те, над кем предстоит кропотливо трудиться. И все же все они равны. Рассказать тебе, как они продвигаются в своем обучении?

— Давай.

— Сначала мужчина или женщина, обратившаяся к тантрикам, с просьбой принять их к себе, выбирает из их числа учителя для себя. Это самый важный, определяющий момент. Потому что именно учитель на протяжении многих лет будет указывать обращенному путь. Путь этот можно разделить на три участка. На первом ученик мало чем в своем поведении отличается от простых вендийцев. Его сознание еще недостаточно подготовлено, чтобы воспринять отказ от запретов и перейти к деятельной жизни. И учитель выбирает для своего ученика упражнения, что преобразят его восприятие мира, сделают его более открытым и для людей, и для богов. На втором участке пути происходит осознание человеком самого себя как тантрика. Он отбрасывает в сторону запреты. Изучает свой разум и тело. Для последнего как раз и требуется постоянная смена любовных партнеров. Про тантриков говорят, что они восхитительные любовники. И лишь спустя десятилетие или даже больше, ученик вступает на завершающий участок пути. Он получает право самостоятельно выбирать для себя упражнения, принимать других учеников, если те остановят на нем свой выбор, но связи со своим учителем он не теряет, потому что тот знает его, как никто другой.

— Тебе нравятся тантрики?

— Они меня завораживают. Точно так же, как завораживаешь меня ты. Тантрики – чужаки в нашей стране, но в отличие от фансигаров, которые тоже своего рода изгои, они не внушают ужаса. Они живые, настоящие. Мне нравится их стремление к деятельности.

— Деятельности, значит? А чем они на жизнь зарабатывают.

— Ученики работают, если они вышли из младших каст. Если из старших, то получают доходы с поместий. Учителя же занимаются магией.

— Магией?

— Да-да, магией. Все тантрики колдуны. Кто-то больше, кто-то меньше. Помнишь, я тебе говорила о тех упражнениях, что дает учитель ученику? Они несут в себе магическую основу. Это либо пассы – движения рук, ног, туловища, головы, либо мантры – такая своеобразная словесная форма заклинаний. Многократное повторений одних и тех коротких слов, через которое тантрик пытается добиться внимания богов.

— Кажется, я что-то начинаю понимать. Обыкновенные вендийцы стремятся показать богам свое расположение, постоянно что-то приносят им в жертву, а у тантриков хватает смелости что-то требовать самим.

— Да. Чего-чего, а смелости в исполнении обрядов им не занимать. Колдовать, к примеру, они любят над трупами. Достают где-нибудь покойника: самим им убивать нельзя, и несут к месту, где они организовали алтарь. Там над ним читают мантры, творят ритуалы с разными порошками, травами, а потом перед тем, как сжечь, выкрикивают воззвание к богу.

— И он откликается?

— Еще как! Я слышала, что колдовство тантриков может очень многое: оградить дом от непрошенных гостей, наслать болезнь на человека, изгнать демона или даже воскресить мертвеца. Того самого, что лежит у них на алтаре.

— Его же сжигают, как его можно воскресить?

— Не знаю. Но говорят, что можно.



Глава 13.

Второй день расследования

Дом Сатти



Гвардеец, раскачиваясь из стороны в сторону, начал медленно подниматься на ноги. Движения его казались на редкость неуклюжими. Он словно разучился пользоваться своим телом.

— Что-то с ним не так, — констатировал очевидное Бернеш.

— Совсем не так, — согласился Конан. — И еще я не вижу тени.

— Она пропала, когда приблизилась к нему, — сказал бастард. — Этот парень был мертв или нет?

— Дышал, — ответил киммериец.

Он чувствовал, что надо бы подняться на ноги и взять в руки саблю, но сил у него не было. Облегчение, что он почувствовал, когда бастард прогнал тень, оказалось обманным. Как говорится, все познается в сравнении. Конан хоть и обрел возможность двигаться, но по-прежнему был очень слаб.

Бернеш же и вовсе, казалось, едва поддерживал себя в сознании. Десятник был бледен, как сама смерть. Его слегка трясло, скорее всего, от озноба. Боец из него сейчас вышел бы не лучше, чем из киммерийца.

Гвардеец же, тем временем, кое-как добрался до лестницы.

Конан боялся, что они ничего не сумеют, ему противопоставить, когда он окажется внизу. Тень перехитрила их. Поняв, в каком положении она очутилась, тварь решила не нападать сама, а помогла пробудиться вендийцу.

Но тут впервые за вечер киммерийцу откровенно повезло.

Первый же шаг на лестницу оказался для гвардейца фатальным. Он оступился и кубарем скатился вниз. При этом Конан явственно слышал, как хрустнули его шейные позвонки.

Пленника у них с Бернешем не стало, но хотя бы их больше не пытались убить.

— Сотник, — из горла гвардейца донесся едва слышный хрип.

Киммериец взглянул на Бернеша. Тот в ответ пожал плечами, показывая, что не имеет никакого представления, что бы это могло значить.

Тогда Конан начал медленно на коленях приближаться к сверзившемуся с лестницы гвардейцу, которому полагалось быть мертвецом. Правую ладонь киммериец держал на эфесе сабли.

Оказавшись у вендийца, северянин аккуратно развернул его лицом к себе. Ему хотелось кое-что проверить. Когда гвардеец еще стоял наверху и смотрел на них, Конану показалось, что у него что-то не то с глазами.

— Не думал, что еще поговорим, Конан, — вновь прохрипел гвардеец.

Глаза его открылись. Они оказались целиком черными.

Внезапно на киммерийца снизошло озарение.

— Хамар? — спросил он.