— Вот как, — сказала она. — А большинство мужчин в моей семье морские офицеры. Мой отец и дед оба были контр-адмиралами, а мой муж вышел в отставку в чине полного адмирала. Двадцать пять на действующей военной службе — не могу сказать, что я этому сильно радовалась. Помню, как я повторяла разным людям, что флот значит для него больше, чем я, хотя сейчас мне хочется думать, что это была все-таки шутка. По крайней мере отчасти.

— Какая прелесть! — воскликнула Грейс Шепард.

Некоторая нечеткость в артикуляции могла означать, что она «поплыла». Чарльз отважился встретиться с ней взглядом и тут же получил подтверждение: ее глаза начали терять живой блеск; сейчас она сумела оценить удачную остроту, но уже через несколько минут не услышит, даже если рядом раздастся крик. Одно хорошо, она сидела в глубоком старом кресле, и голова ее надежно лежала на спинке; даже если она отключится, это может остаться незамеченным, пока не придет время ехать домой на такси, а к тому моменту, при благоприятном развитии событий, миссис Тэлмедж уже отбудет.

— Филли, — позвала сына Глория. — Почему бы тебе не повести Флэша во двор?

Она тут же объяснила миссис Тэлмедж, что их милый двор — единственное, чем может похвастаться этот нескладный и промозглый старый дом.

Фила же все лето не покидало ощущение, что, даже если бы не камни, кочки и чертополох, одной прелой листвы, слежавшейся здесь за долгие годы, было бы достаточно, чтобы к их двору оказалось неприменимо слово «милый». Пару раз он предпринимал попытки очистить хотя бы отдельные участки с помощью хозяйских грабель и газонокосилки, но зубья то и дело застревали в этой длинной мокрой стелющейся траве, которая была не по зубам никакой газонокосилке.

А вот Флэш Феррис счел двор подходящим местом для беседы. Он знал, что сказать; хотя в том, как он говорил, присутствовала нервозность, которой ему все-таки не удалось избежать, сам посыл звучал ясно и без обиняков.

Он заявил, что не видит причины, почему бы Филу не бросить свою работу на автостоянке и снова не сесть на велосипед. Ведь последние недели летнего отдыха пропадают!

— Скажу тебе честно, — заключил он, — в последнее время я почти не выбирался из дома. Как-то совсем неинтересно стало кататься одному.

Фил тотчас понял, как легко парировать все эти доводы легким смешком презрения, но в том-то и дело, это было бы слишком легко с учетом прямодушной просьбы Флэша и того, как откровенно бедняга цеплялся за их дружбу, которая помогала ему собраться с силами перед новым стартом в Дирфилде. Пожалуй, лучше будет ответить ему аргументом на аргумент.

— Флэш, понимаешь, я не могу, — начал он. — До сентября мне надо еще подзаработать. Я должен себе купить твидовый пиджак, а такая вещь в приличном магазине стоит немалых денег, чтоб ты знал. А еще мне нужны новые брюки, и рубашки, и туфли…

Все это было вранье — еще в начале лета отец согласился купить ему пиджак и по крайней мере одну пару фланелевых брюк, с тем чтобы рубашки и туфли подождали до рождественских каникул, — но Флэш Феррис это вранье заслужил.

— А если что-нибудь останется, — продолжал он, — это пойдет на карманные расходы. В прошлом году я, наверно, был единственный в школе, кому родители ничего не присылали на повседневные траты.

Повисло затяжное молчание, пока они прогуливались по кочковатому двору, и Фил уже решил, что разговор окончен, но он ошибся.

— Ладно, — наконец прорезался Флэш. — А если так: я попрошу бабушку, чтобы она дала тебе двести долларов. Триста долларов.

Тут уж Фил вышел из себя. К черту политес.

— Феррис, ты безнадежен, — рубанул он. — Давай забудем о твоем предложении, если ты не хочешь, чтоб меня стошнило. Но вот что я тебе скажу: если ты будешь предлагать людям такие вещи в Дирфилде или еще где-то, я опасаюсь за твою задницу.

— Ладно, — промолвил Флэш потухшим голосом. — Ладно, ладно.

Филу стало немного стыдно за свою вспышку, но не настолько, чтобы заглянуть в лицо вконец убитому товарищу. Он коротко добавил, что надо возвращаться в дом, так как скоро ему ехать на работу, и это была еще одна ложь — в запасе у него уйма времени. Перед тем же, как войти в дом, он с хорошо рассчитанной улыбочкой ввинтил в плечо Флэшу костяшки пальцев, как бы давая понять, что их ссора не стоит выеденного яйца, и Флэш ответил ему благодарной, всепрощающей улыбкой.

— …Это было, еще когда мы жили в Пелэме. — Глория произносила один из своих бесконечных пьяных монологов. — Самой бы мне в голову не пришло поселиться в таком захудалом бедном городишке — не зря он мне потом являлся в кошмарах, — но его приискал отец моих детей, когда у нас не было никакой альтернативы, и вот мы там оказались. Рейчел, мне кажется, особенно не имела ничего против — в нашей семье она быстрее всех умела приспосабливаться, — зато Фил ненавидел эту дыру так же, как я. Я там была единственной разведенкой, и все соседи меня «жалели», хуже не бывает, и Фил это хорошо чувствовал…

Этот бородатый анекдот имел целью показать, каким развитым ребенком он был в восемь или девять лет, и, пока она дойдет до кульминации, Фил вполне успевал тихонько улизнуть и подняться к себе.

— …Одним словом, я никогда не забуду, как в этом Пелэме мы сидели в гостях за безукоризненно накрытым обеденным столом и вдруг наш Фил, посмотрев на хозяина дома, говорит: «А кроме страховки, мистер Блендинг, у вас есть еще какие-нибудь темы?»

Если в комнате и раздались осторожные смешки, они потонули в ее собственном грудном тяжеловесном хохоте.

Гарриет Тэлмедж боковым зрением увидела, как Джерард подошел к ее креслу, словно давая ей понять, что пора ехать домой, и можно было только пожалеть, что от него нельзя отмахнуться, как от маленького мальчика. Уходить из гостей никак не входило в ее планы, ни сейчас, ни в ближайшее время, поэтому она с облегчением вздохнула, когда он нашел себе свободный стул у стены.

Ей нравился этот меланхоличный вояка с непоказным умом и то, как он украдкой поглядывал на жену в надежде, что ее пьяная отключка пройдет незамеченной. Если бы не его жена — хотя, может, она не всегда напивается до такого состояния, — он, по мнению Гарриет, мог бы идеально вписаться в тесный круг ее друзей.

— В каких краях вы служили? — спросила она его. — За границей?

— Совсем чуть-чуть и очень давно. А в основном здесь, в унылых…

Рейчел Шепард внезапно встала и широким шагом направилась в кухню, готовая расплакаться и безразличная к тому, что кто-то может счесть ее поведение вызывающим.

Материнские рассказы про Пелэм вызывали у нее особое отвращение, ведь именно там остались две ее лучшие подруги, Сьюзен Блендинг и Дебби Шилдс. Они составляли закадычную троицу: делились всеми секретами, оставались друг у дружки с ночевкой, чтобы осваивать перед зеркалом новые прически, а потом болтать далеко за полночь и хихикать по поводу мальчишек.

Когда Рейчел уезжала из Пелэма, девочки решили, что это не трагедия, поскольку они будут обмениваться длиннющими письмами, и какое-то время они свое слово держали. Но такая хрупкая вещь, как тройственный союз, не способна выдержать испытание временем и разлукой, неудивительно, что Рейчел уже много лет ничего не знала про своих подружек. Можно было только гадать, что с ними стало, — скорее всего, обе учились в колледжах.

Прошлой зимой она отправила им на родительский адрес осмотрительные письма, где говорила, что она замужем за прекрасным человеком и ждет первого ребенка, не очень-то рассчитывая на ответы, — они и не пришли.

Первоначально у нее было желание просто отсидеться на кухне, пока не закончится устроенный ее матерью кошмар, но вскоре, из чистого бунтарства, какого она в себе и не подозревала, она вовсе ушла из дома и решительно двинулась в сторону дороги.

Кажется, более мерзкого, брутального мужчины, чем шофер миссис Тэлмедж, присевший на крыло лимузина, она в жизни своей не видела. Он разглядывал ее так, точно впервые видел беременную женщину; хуже, в его бесстыжем взгляде читался немой вопрос: а не оприходовать ли мне ее? Чтобы не сойти с дорожки на скользкий пласт слежавшейся листвы, ей пришлось пройти мимо него бочком, лицом к лицу — брр! — прежде чем зашагать дальше. Один раз она обернулась, проверяя, не смотрит ли он ей вслед, — да, смотрел, — и задрожала, словно чудом убереглась. Выйдя на дорогу, она спряталась за вечнозеленым кустарником у почтового ящика (почтальон бросал в него исключительно счета, так как писать письма этой безумной семейке никому в голову не приходило), но не прошло и пары минут, как показалась машина Эвана и стала замедлять ход перед поворотом. Она неуклюже выбралась на обочину и замахала ему отчаянно обеими руками. Он затормозил, озадаченно на нее глядя.

— Дорогой, я вышла, чтобы тебя перехватить, поверь, тебе сейчас лучше не входить в дом, и я туда ни за что не вернусь. Там…

Она несла такую околесицу, что сама испугалась, не примет ли он ее за ненормальную, но он лишь коротко сказал:

— Садись.

Позже, после того как он ее успокоил с помощью джина и лайма в хорошо им знакомом недорогом ресторанчике на шоссе № 9, она заговорила достаточно медленно и ровно, чтобы быть понятой.

— …Потому что она сумасшедшая, Эван. Я это окончательно поняла. Не в смысле странная, но безобидная или даже забавная — она просто выжила из ума. Утратила связь с реальностью. Живет в каком-то собственном мире. Нет, я, конечно, буду продолжать ее «любить» такой, какая она есть, но жить с ней я больше не могу, вот в чем дело. Послушай меня. — Рейчел перегнулась через стол и взяла его за руку. — Справедливо это по отношению к ней или нет, но мы должны как можно скорее убраться из этого проклятого старого дома. Это то, что я хотела тебе сказать.

Улыбчиво сощурив свои глаза, глядящие на нее с любовью, Эван поднял стакан, как будто собираясь произнести тост. Он сказал, что очень рад это слышать, что это самая лучшая новость за долгое время и что он тоже хочет ей сообщить кое-что любопытное.

Помнит ли она Фрэнка Брогана с завода? Парня, который пустил их в свою квартирку в Джексон-Хайтс на уик-энд перед их свадьбой? Так вот, Фрэнка в ближайшие дни должны призвать в армию — так ему говорят в призывной комиссии: «в ближайшие дни», — и он готов пустить их к себе, как только сам уедет. Разве не здорово?

— Многие призывники сейчас пересдают свои квартиры с большой выгодой, но Фрэнк не из их числа: мы будем платить те же деньги, что и он все эти годы. Да, я знаю, дорогая, она тебе тогда не очень понравилась, но мы можем там все переделать по своему усмотрению — как тебе захочется.

Она согласилась, что это хороший выход, хотя воспоминания были не из приятных: голое обветшалое мужское жилище, в котором она провела два дня на грани нервного срыва, дрожа при мысли, что если она не преодолеет своего страха перед сексом, то потеряет Эвана навсегда. Впрочем, это был всего лишь «страховочный вариант», может подвернуться что-нибудь и получше.

Когда официант принес заказ — еле теплое филе угря с вареным картофелем, — она посвящала его в подробности этого незабываемого вечера.

— …а твоя мать набралась по-черному. Я и раньше видела ее пьяной, но сегодня это что-то: набальзамированная мумия в кресле. А твой отец даже не может увезти ее домой, пока не уйдет эта жуткая старая миллионерша, а та сидит и сидит, только и знает, что трепаться и поддавать. На вид ей все семьдесят пять, но, по-моему, она положила глаз на твоего отца, так же как в свое время моя мать, которая, почувствовав соперницу, лезет вон из кожи… Извини, я на минутку.

Рейчел отбыла в дамскую комнату, как-то странно придерживая сзади платье одной рукой. Отсутствовала она долго и вернулась за стол чрезвычайно бледная.

— Дорогой, — обратилась она к Эвану. — Не пугайся, но, кажется, у меня начинаются роды прямо в ресторане. Смешно, правда?

Глава 13

Их сын, здоровый и крепко сбитый, родился в хантингтонской больнице на следующее утро. Врач-акушер назвал роды легкими с учетом того, что Рейчел разрешилась от бремени на две недели раньше срока.

Следуя указаниям жены («Мне плевать, узнает моя мать об этом или нет»), Эван первым делом позвонил Кёртису Дрейку, и тот пообещал быть в больнице к девяти часам.

Следующий звонок он сделал отцу и по голосу на том конце провода сразу понял, что дома не все гладко.

— Что ж, это… отличные новости, Эван. Я позвоню Глории, а потом заеду за ней и привезу в больницу. Но это будет попозже, потому что есть еще здесь кое-какие дела. Видишь ли, у твоей матери была трудная ночь, и она сейчас неважно себя чувствует.

Хотя Глория тоже неважно себя чувствовала, ей показалось, что она сумела выразить по телефону приличествующую этому событию радость.

Много лет назад, и особенно в период сухого закона, похмелье, бывало, превращалось в не меньшее приключение, чем сама выпивка: порой целый день проходил в легком ступоре с неконтролируемым нервным смехом, частенько в компании со вчерашним собутыльником, вместе с которым она прибегала к разного рода сомнительным «народным средствам», пока оба единодушно не сходились на том, что лучше опохмелки природа ничего не придумала.

Возраст и одиночество лишили ее этих маленьких радостей. Одно преимущество: теперь она знала наперед, чем лечиться, и лечилась не задумываясь. В любое другое похмельное утро, прежде чем одеться, она бы первым делом плеснула в стоявший на прикроватном столике стакан изрядную порцию виски, добавила воды из-под крана и осушила до дна. Но сегодня надо быть комильфо. Сначала она занялась гардеробом и косметикой, затем спустилась вниз и приготовила кофе, удивляясь собственной выдержке и терпению, заставила себя выпить почти полную чашку и только потом приняла свое лекарство со льдом, как истинная леди.

Теперь она могла снова нормально дышать. Собраться с мыслями и спокойно дожидаться, когда перед домом просигналит такси Чарльза. А также реагировать на дежурные шуточки в свой адрес («Чарльз, поймите, я совершенно не ощущаю себя бабушкой. Понятия не имею, что я должна испытывать. Может, вы поможете мне сориентироваться?»).

— По словам Эвана, у нее были легкие роды, — рассказывал ей в машине Чарльз, — хотя я себе не представляю, как они вообще могут быть легкими. Это те муки, которые мужчине познать не суждено.

Они сидели рядком на пружинистом мягком заднем сиденье, заливаемые ярким солнцем, а Глории казалось, что она все еще дома, за кухонным столом, со стаканом безотказного лекарства. Комильфо не комильфо, день обещал быть известного рода, когда в голове туман, а во всем происходящем нет логики и мелкие детали вместе с переходами от одного события к другому тут же забываются. Пожалуй, даже не стоит просить Чарльза помочь ей разобраться с ощущениями новоявленной бабушки, поскольку у нее нет уверенности, что позже она будет в состоянии определить, обращалась ли она уже к нему с этой просьбой и даже в тех же выражениях, например, когда садилась в машину или по дороге в Хантингтон. С этой минуты она должна контролировать каждое мгновение, если не хочет, чтобы весь предстоящий день оказался стертым из ее памяти.

Первое, что она четко отметила про себя и дала себе слово запомнить: ресторан «Перекресток» оказался менее чем в квартале от входа в больницу. После того как они отдадут молодой маме свой долг, Глория и Чарльз могут как бы невзначай переместиться в ресторан, где им гарантирован приятный легкий ланч и несколько охлажденных бокалов мартини.

— Глория, вы посидите тут, — сказал ей Чарльз в муравьиной сутолоке больничного вестибюля, — а я пойду узнаю, где находится родильное отделение. При таком наплыве сделать это будет не так-то просто.

В кабине лифта они оказались в тесной компании с неграми, калеками и умалишенными; все они держали в руках бумажные стаканчики с горячим кофе и здоровались друг с другом так, будто этим утром ожидался конец света. Потом было множество «не тех» коридоров, и когда они наконец увидели Рейчел на высоко поднятой жесткой кровати, рядом с ней в боксе обнаружился Кёртис Дрейк в темном габардиновом костюме.

Глория была застигнута врасплох. Ах, если бы он мог исчезнуть по мановению пальца, но нет, он стоял, улыбаясь, гордый своим десятком роз, чьи слегка опущенные красные головки еще больше подчеркивали бледненькое измученное лицо его дочери.

— Глория, каково, а? — обратился он к бывшей супруге. — Вот это событие! Как вы поживаете, мистер Шепард?

Рейчел, все еще слабая, но необычайно разговорчивая, первым делом поведала присутствующим, что Эван, «сущий агнец», провел с ней всю ночь и покинул больницу совсем недавно, чтобы успеть на работу.

— А вы уже видели Эвана Чарльза Шепарда-младшего? Чудо-мальчик. Взгляните на него. Кто-нибудь из медсестер вам покажет.

Когда сестра в стерильной повязке подняла новорожденного и показала через стеклянную перегородку, он показался им типичным младенцем, не лучше и не хуже других, с болтающейся головой и голым ртом, раскрытым в беззвучном крике.

Ни Глории, ни Чарльзу не пришло на ум ничего глубокомысленного по сему поводу, так что они пробормотали какие-то общие слова и вернулись к Рейчел.

— Мы не оставим его без внимания, — говорила она отцу, — но и не станем ему навязываться, грузить его своими проблемами — ты меня понимаешь, папа? Конечно, глупо рассуждать о таких вещах, когда ему еще от роду меньше дня, но я хочу…

— И совсем даже не глупо, дорогая, — заверил ее Кёртис. — По-моему, это восхитительно.

Глория заглянула за желтую занавеску, обеспечивавшую роженицам хоть какое-то уединение, и увидела молодую женщину с раздвинутыми коленями и гигиенической прокладкой, выставленной на всеобщее обозрение.

— И вот еще что, — продолжала Рейчел. — Если у него будет светлая голова, мы станем его поощрять, чтобы он максимально развивал свой ум, ну а если он окажется тугодумом, мы не будем выжимать из него больше, чем ему дано природой…

Что-то в болтовне дочери постоянно раздражало Глорию, и наконец она поняла причину: Рейчел говорила со стиснутыми зубами, то ли из-за боли, которую еще испытывала, то ли из уважения к товарке за желтой занавеской, а в результате все свистящие выходили с искажением. Произнося «светлая голова» или «свой ум», она как будто плевалась, и только такой человек, как Кёртис Дрейк, мог находить это восхитительным.

— Нам, возможно, придется то и дело снимать его с насиженного места, — развивала свои идеи Рейчел, — из-за учебы, а потом из-за профессиональной карьеры Эвана, но он никогда не скажет, что у него нет дома. Свой дом мы будем повсюду возить с собой. Ты понимаешь, о каком доме я веду речь?

— Конечно, солнце мое, — сказал Кёртис, — а сейчас тебе надо отдохнуть. У нас еще будет полно времени для разговоров.

— Это точно, — подала голос Глория. — У вас будет полно времени для разговоров, когда она перестанет разговаривать со своей матерью сквозь зубы, а разве это будет не «восхитительно»? Ну и словечко! Такое же жеманное, Кёртис, как ты сам. А тебе, Рейчел, я так скажу…

— Не надо, умоляю. Папа! Чарльз! Уведите ее отсюда! Уведите ее отсюда, или я…

— Так вот, — продолжала Глория. — Сказать тебе, почему у тебя и твоего брата никогда не было дома?

— Папа, она сумасшедшая. Она сумасшедшая. Если вы ее не выведете отсюда, я попрошу кого-нибудь из персонала связаться с этим… с психическим отделением, чтобы на нее надели смирительную рубашку и заперли в палате. Я серьезно.

— У вас никогда не было дома, потому что твой отец трус, трус, трус.

Кёртис взял ее за одно предплечье, Чарльз за другое, они быстро вывели ее в коридор и остановились, не зная, что с ней делать дальше. Вроде бы слабая, она бойко рвалась из их цепких рук, не умолкая при этом ни на минуту:

— Безвольная трусливая свинья… свинья… свинья…

— Я могу вам чем-то помочь? — спросил их некто, по виду слишком юный для доктора, а впрочем, со стетоскопом вокруг шеи, как часто ходят молодые врачи.

— Пожалуй, — отозвался Чарльз. — Нам нужно псих… — Закончить фразу он не успел.

— Нет, все в порядке, — перебил его Кёртис. — Мы просто ищем лифт.

С этой минуты он взял все на себя. Он сам завел ее в лифт, к счастью, полупустой, — «трус, свинья» — и самолично вел ее по коридору мимо снующих сотрудников, стоящих инвалидных колясок и цветов в вазах. Выйдя через главные двери под ослепительное солнце, он свистом подозвал такси и осторожно загрузил ее на заднее сиденье, приговаривая: «Вот так… вот так…» К помощи Чарльза ему пришлось прибегнуть лишь однажды, когда понадобился ее точный адрес в Колд-Спринге, после чего Кёртис сунул водителю пять долларов со словами:

— Поосторожнее с ней, сынок. Эта леди эмоционально неуравновешенная.

— Это как понимать, сэр?

— Душевнобольная. Ясно?



Они снова поднялись наверх, чтобы успокоить Рейчел («Вы вернулись, как это мило с вашей стороны, — сказала она. — Я в порядке. Все будет хорошо, правда»), а позже, как закадычные друзья, вместе отправились в бар ресторана «Перекресток».

— Кёртис, вы провернули эту операцию выше всяких похвал, — заметил Чарльз. — Если бы я оказался с ней один на один, я бы, наверно, только усугубил ситуацию.

— Эти ее… проявления… могут на кого угодно подействовать, но я видал сцены и похуже. Какое-то время ей будет очень стыдно за свое поведение, ну а потом она опять придет в норму — насколько это возможно. А вообще… — Кёртис задумчиво посмотрел в свой стакан. — А вообще нашим друзьям-психиатрам еще предстоит открыть для себя много интересного.

— Да уж, — подхватил Чарльз. — Тут я с вами полностью согласен. Мне самому пришлось хлебнуть с моей… с членом моей семьи.

— Кто знает, может, когда-нибудь я смогу довериться этим извращенцам или война их кое-чему научит, но это произойдет еще не скоро. Нет, не скоро. А пока они двигаются ощупью в темноте, вот что я вам скажу.

— Точно.

Они уже заказали по второй и, желая продлить удовольствие, решили остаться здесь на ланч, когда Чарльз Шепард сказал:

— Забавная штука, Кёртис. Я ведь даже толком не знаю, чем вы занимаетесь. То есть я, конечно, знаю, что вы бизнес-менеджер, но мне никто не…

— Ну какой я бизнес-менеджер? Я скорее уж штаб-сержант, чем старший офицер. Работаю я в «Филко радио»; много лет был коммивояжером, потом перешел в отдел продаж. Сейчас я один из четырех ассистентов-менеджеров по продажам в Большом Нью-Йорке.

— Гм, звучит довольно… как интересно. Мой хороший армейский друг занялся радиобизнесом еще в двадцать восьмом или двадцать девятом году, и, если я не ошибаюсь, именно в «Филко». Вряд ли вы его знаете. Джо Реймонд.

— Нет, не знаю, — ответил Кёртис. — С двадцать девятого года, я думаю, там много народу перебывало.

И с этим утверждением Чарльз не мог не согласиться.



— И какая она приехала домой? — поинтересовалась Рейчел у брата в тот же день. — Все еще не в себе была?

— Не знаю. Нет, я правда не знаю, Рейчел, я же ее не видел. Она постучалась ко мне и сказала, что ты родила, вот и все. Я сразу сел на велик и сюда, а она, кажется, была в своей комнате.

— Та-ак. Теперь она долго не будет выходить из своей комнаты, чтобы мы все почувствовали себя плохо, потому что ей плохо. Папа говорит, что она не может жить без этих вспышек или «проявлений», как он их называет, и последующего раскаяния. Он говорит, что этот цикл знаком ему еще с добрачных отношений. Всё, закрыли тему, ладно? Мне вообще не стоило тебе об этом говорить. Лучше иди посмотри на своего племянника. Спроси кого-нибудь из медсестер. Интересно, ты увидишь, что он весь в своего отца?

— Хорошо, — сказал Фил. — Пойду взгляну.



Последующие две недели Глория провела в полном уединении. Судя по некоторым признакам в кухне — молочное, или яичное, или жирное пятно, — она спускалась по ночам поесть, но спальня оставалась ее крепостью и обителью, откуда изредка доносился разве что скрип половиц.

— Я, конечно, могла бы пойти к ней и поговорить, — сказала Рейчел мужу после первой недели противостояния, — но, признаюсь, нет желания. Совершенно не хочется.

В ответ Эван, раскрывший газету, пробормотал что-то в духе того, что иногда лучше оставить все как есть.

— Я все собираюсь позвонить отцу и спросить его совета, хотя и так знаю, что он скажет. Ей уже никто не поможет.

— Это точно, — согласился Эван, с хрустом складывая газету для удобства чтения. — К тому же, если уж ты ее записала в сумасшедшие, пускай такой и остается.



В глубине души Эван полагал, что не следует рассчитывать на особое внимание с его стороны к разразившемуся домашнему кризису, так как все его сердечные помыслы были далеко отсюда.

— Пап? — обратилась к нему Кэтлин во время одного из их субботних разъездов. — Мама говорит, что вы теперь снова хорошие друзья.

— А что в этом такого, душенька? Кто сказал, что разведенные люди не могут быть хорошими друзьями? — Он снял одну руку с руля, чтобы потрепать дочку по волосам, а душу при этом согревала мысль, что через несколько часов он будет держать ее мать в своих объятиях.



В последнее время сферы интересов Фила Дрейка тоже как бы разделились. После прощальной вечеринки Аарона у него завязались легкие и непринужденные отношения с работниками кухни и официантками «Костелло». Он уже мог не есть дома, так как здесь его теперь ждали обильные ужины с негласного одобрения менеджера («Надо бы немного откормить этого мальчика, а то вдруг ему придется защищать нашу страну?»).

Однажды, перед самым наступлением сумерек, Фил вышел из служебной двери, весь такой сияющий после хорошей еды и дружеской атмосферы, и увидел лимузин миссис Тэлмедж. Продвигаясь к дальнему отсеку стоянки, машина ползла так медленно, как будто Ральф проводил экскурсию для пассажиров, в качестве которых выступали Флэш Феррис и какой-то совсем еще юный мальчишка.

— Решил тебя проведать, Дрейк, — заговорил Феррис, когда лимузин остановился. — Хочу убедиться, что ты тут действительно вкалываешь.

— Ну что ж, — откликнулся Фил, аккуратно поправляя на голове фуражку. — Рад тебя видеть.

— Это Род Уолкотт. Он тоже начинает учиться в Дирфилде.

— Привет, Род.

— Привет.

Подросток лет двенадцати, едва вышедший возрастом для частной школы, старательно расправлял плечи, чтобы выглядеть постарше в компании Флэша.

— Школа разослала письма всем новичкам, чтобы они могли при желании заранее перезнакомиться, ну и Род оказался единственным дирфилдцем в этой части острова, — объяснил Флэш. — Он, хоть и маленький, на велике гоняет будь здоров!

— Отлично.

— Что-то тут у вас сегодня тихо, — заметил Флэш.

— Обычно клиенты съезжаются после темноты. Вот тогда я должен суетиться, если хочу срубить несколько баксов.

— Ясно. Что ж, желаю тебе срубить побольше. Фил крутанул фонарик в воздухе и ловко поймал — трюк, который порой проделывают с ракеткой теннисные игроки.

— А как насчет морской пехоты? — полюбопытствовал он. — По-прежнему собираешься провернуть зимой это дело?

Флэш часто заморгал и, словно пристыженный, втянул голову в плечи; он как будто уменьшился в размерах под удивленным взглядом Уолкотта. Наконец он ответил, что еще не решил. Может, да, а может, нет. В общем, пока обдумывает.

И прежде чем отъехать, Ральф, шофер лимузина, повернул голову и подмигнул Филу с сардонической ухмылочкой, давая понять, что ни один нюанс их разговора не проскочил мимо его ушей. По части коллекционирования человеческих слабостей Ральф воистину не знал себе равных.



Покормив ребенка и уложив его поспать среди дня, Рейчел решила, что история с самоизоляцией ее матери зашла слишком далеко. Она на цыпочках вышла из детской, прикрыв за собой дверь, и сразу вдруг поняла, что нужно сделать, чтобы другая закрытая дверь, дальше по коридору, сама собой открылась; на самом деле нет ничего проще и естественнее.

Убедившись перед зеркалом, что придраться не к чему — волосы лежат как надо, на лице написана озабоченность состоянием близкого человека, — она подошла к нужной двери и коротко, но отчетливо постучала.

— Мама? — позвала она. — Я знаю, что ты неважно себя чувствовала, но, может быть, ты к нам присоединишься? Мы все по тебе соскучились.

Она произнесла то, что, в общем, и собиралась, разве что слова «мы все по тебе соскучились» сами вырвались наружу, и приготовилась к тяжелому духу гнилых помидоров или прогорклого майонеза.

Свежий воздух в комнате — результат постоянно открытых окон — ее приятно удивил, как и сама Глория: она была в чистом элегантном летнем платье и, если не считать вызывающе вздернутого подбородка, словно говорящего, что ей не за что извиняться, ее лицо можно было назвать безмятежным. Впрочем, своим видом она ясно давала понять, что Рейчел надо приложить еще немного усилий, если она рассчитывает на ответ.

— Я только что уложила ребенка, но когда ты его увидишь, ты поймешь, как сильно он изменился за столь короткий срок. Если так пойдет дальше, скоро станет непонятно, чего нам вообще от него ждать.

— В этом возрасте это обычное дело, — сказала Глория. — И ты, и Фил тоже очень быстро менялись. — Голос у нее был охрипший после двух недель молчания и не одной сотни выкуренных сигарет, но в нем слышались нотки прощения. Похоже, он уже был не способен на желчно-злобный выкрик «трус» и прочие малоприятные вещи.

— Мама, приготовить тебе ланч? Или еще что-нибудь?

Когда ближе к вечеру Фил спустился вниз, он застал обеих женщин в гостиной весело воркующими над младенцем и без всяких подсказок со стороны сестры понял, что надо вести себя так, словно ничего не было.

Теперь все ждали Эвана с работы. Он должен был окончательно скрепить их новообретенное умиротворение. Им повезло — он появился в наилучшем расположении духа.

— Глория! — воскликнул он. — Как приятно.

Однако Филу показалось, что эта вроде бы радостная улыбка по поводу ее возвращения была улыбкой прижимистого трудяги, который не забыл того, что бутерброд ему однажды намазали не с той стороны.

— Что ж, не все у нас было гладко в последние месяцы, — сказала Глория, после того как подали напитки, — но я считаю, что мы все можем быть счастливы, разве не так?

Глава 14

Фрэнка Брогана забрали в армию в первую неделю сентября. Прощаясь с заводом, он передал Эвану Шепарду новенький комплект ключей от квартиры в Джексон-Хайтс со словами: «Я еще пару раз переночую, если не возражаешь, и можете въезжать, как только будете готовы. Квартирка в вашем полном распоряжении».

В этих словах Эвана, ехавшего после смены домой, покоробил один оборот: «как только будете готовы». Разве в этой жизни можно сказать, готов ты к чему-то или не готов? Тут он подумал, что надо бы заехать к отцу потолковать.

— Нет, Эван, — сказал Чарльз, сидя напротив него за кухонным столом. — Этот шаг не кажется мне разумным. Глорию это подкосит, и, скажу честно, я буду на ее стороне. Вы нарушите общий уговор и оставите ее одну как перст, к тому же сама она такую аренду, скорее всего, не потянет. Вы поставите ее в положение, которое пришлось бы не по нутру даже психически здоровому человеку, а ты должен понимать, что она психически нездорова. Если бы ты в тот день видел ее в больнице, ты бы никогда не поставил это под вопрос.

— Я и не ставлю это под вопрос. Но послушай, отец: это была идея Рейчел, а я всего лишь согласился, потому что считаю это правильным. Мы совершили глупость с самого начала, пожертвовав своей независимостью. Теперь мы оба хотим покончить с этим, и чем скорее, тем лучше. Все очень просто.

Пар от кастрюли, в которой варилась морковка, затуманил очки Чарльза. Он снял их и принялся тщательно протирать линзы бумажной салфеткой. Эван же в очередной раз убедился в том, что без очков лицо старика сразу утрачивало всякую решимость. Такое «бесхарактерное» лицо уже не могло внушать страх.

— Эван, что ж, поступай, как знаешь. Мне остается только запастись терпением и наблюдать со стороны, желая тебе удачи, но у меня есть сомнения в том, что ты принял правильное решение. Я говорю о принципах.

После того как очки были водружены на прежнее место, Чарльз снова стал самим собой.

— В любом случае вот что я тебе скажу: травмировать больную женщину в подобных обстоятельствах… я бы так не поступил, даже мысли такой не возникло бы.

— Очень может быть, — сказал Эван. — Но я сомневаюсь, что ты вообще согласился бы с ней жить под одной крышей, разве не так? Вот почему это стало не твоей проблемой, а нашей, моей и Рейчел, правильно?

— Кажется, я слышу голос моего сына? — крикнула Грейс из соседней комнаты. — Молодой человек, мне все равно, серьезный ли у вас разговор и какие суммы вы там обсуждаете. Я хочу, чтобы ты немедленно пришел сюда и обнял свою мать.



— Это, наверное, самый печальный вечер за все лето, — сказала Глория, — а все потому, что Филли завтра утром уезжает от нас. Ничего, дорогой. Мы, конечно, будем грустить и ужасно по тебе скучать, но ты должен знать, как мы гордимся твоими успехами в Ирвинге.

Всем троим ее слушателям, сидевшим в гостиной с улыбками на лицах, было очевидно, что этот короткий спич о печали, переполняющей сердца, не более чем дань формальности. С того самого момента, когда она вышла из заточения, Глория не переставала радоваться жизни, и самый голос ее обрел силу и какую-то легкость.

Фил раскинул руки в стороны, изображая засыпающего человека, и признался в том, что рад своему уходу из «Костелло». Теперь он может нормально лечь спать и проснуться, подобно остальным, когда ему заблагорассудится.

— А все-таки сегодня хороший вечер, — сказала Рейчел, словно замыкая круг всеобщего счастья. — Эвану завтра на работу только к двенадцати, потому что утром завод закрыт на инвентаризацию. Все равно как маленький отдых.

— Замечательно, — сказала Глория. — Кому-нибудь еще кофе?

Уже в спальне, готовясь к отходу ко сну, Эван сообщил жене про освобождающуюся квартиру в Джексон-Хайтс.

— Да? — удивилась она. — Нет, это, конечно, отличная новость, мы ведь давно этого ждали и все такое, просто хорошо бы, чтобы это произошло…

— Ну-ну?

— Не сейчас. Не представляю, как я смогу сказать ей об этом.

— Тебе и не придется, дорогая. Об этом скажу я, от имени нас обоих. Завтра вечером, как ты считаешь? После отъезда твоего брата?

И Рейчел согласилась. Она сидела на краю постели в свежей голубенькой ночнушке, снова такая стройная и «убийственно» завлекательная впервые за многие месяцы. На какой-то миг у него возникло искушение зарыться в нее носом, но это могло развеять флер, связанный с их роскошными планами.

— Забавно, да, что я расстраиваюсь из-за того, что в принципе считаю правильным? — сказала она.

— Утром ты почувствуешь себя лучше, — заверил он ее, — и из-за этого и еще много из-за чего, после того как мы… как сказать… проведем небольшую инвентаризацию.

Они скрупулезно считали дни. Завтра, согласно предписаниям врача, они впервые после родов смогут нормально заняться любовью. Дневные утехи всегда казались им предпочтительнее ночных, а уж позднеутренние… тут любые сравнения были бессильны.



За завтраком молодые Шепарды не могли удержаться от обмена долгими многозначительными взглядами, а Фил Дрейк не мог не заметить, как их руки сплетались под столом.

После всегдашнего сигнала Глории, что все свободны, — «Так, я убираю грязные тарелки» — все встали из-за стола. Молодые Шепарды задержались в столовой, чтобы попрощаться с Филом и пожелать ему успехов в школе, а затем, можно сказать, вспорхнули наверх в жажде поскорей уединиться.

Фил выждал приличную паузу — пять—десять минут, — прежде чем подняться к себе и начать методично укладывать чемодан. Закрывая крышку, он уже знал, без сомнений и нервной дрожи, каким будет его следующий шаг. Свой план он осуществил без отклонений: прошел по коридору, бесшумно поставил чемодан на пол, указательным пальцем раздвинул занавески в горошек на стеклянной двери и заглянул, внутрь.

О господи, ничего прекраснее и ужаснее в своей жизни он не видел. Вот он, источник жизни на земле. Стыд, который он при этом испытал, был так велик, что, кажется, и двух секунд не прошло, как он позволил занавескам снова соединиться.



Эван вдруг застыл в ее объятиях.

— Смотри!

— Что такое?

— Только что кто-то раздвинул эти, как их, занавески на двери. Я видел, как они заколыхались.

Он уже готов был кончить, гордый тем, что прежде удовлетворил ее, и вот теперь все пошло прахом. Ему оставалось только выскользнуть из нее и перевернуться на бок. Отдышавшись, он сказал:

— Стало быть, твой младший братец любитель подсматривать.

— Эван, ну что ты там мог заметить, я не верю, — сказала она. — Уверена, тебе это привиделось. — Она тоже учащенно дышала, и поэтому ей пришлось выждать несколько сердечных ударов, прежде чем восстановился голос. — Мы часто рисуем что-то в своем воображении, а потом считаем, что все это было на самом деле. — Она взяла еще короткую паузу. — И вообще, Фил на такое никогда, никогда бы не пошел…

— Спорим? — предложил он. — Спорим, что он все лето простоял под нашей дверью, подглядывая и занимаясь рукоблудием!

— Я не собираюсь это выслушивать. Я не хочу слышать этих мерзких, отвратительных…

— А кто сказал, что ты должна это выслушивать? Кто тебя заставляет это слышать?

Он вскочил на ноги и стал хватать здесь и там свою рабочую одежду; он одевался, со злостью дергая пуговицы, ремень и молнию на брюках.

— Что видел, то видел, — бросил он, — и я это не забуду.



Последние мгновения в Колд-Спринге остались в памяти Фила Дрейка окутанными туманом. Кажется, он быстро стащил вниз чемодан, так как таксист уже подавал ему сигналы; кажется, заглянул по дороге в кухню, чтобы получить от матери на прощание неуклюжий поцелуй; и вот он уже ехал в поезде, оставляя далеко позади этот поганый городишко.



— Я думаю, эти… сгодятся, — произнес в тот же день, спустя несколько часов, Кёртис Дрейк.

— Еще бы, — согласился Фил. — Отличные. Спасибо тебе, папа.

— На здоровье.

Они стояли под бело-голубыми флуоресцентными лампами в одной из широко разрекламированных по радио розничных торговых точек, специализирующихся на одежде для мужчин. Кёртис легко убедил сына, что здесь можно будет купить два новых костюма по цене одного твидового пиджака, тем более что старый, с заплатками на локтях, теперь выглядел вполне презентабельно.

Эти два костюма, коричневый и синий, вызывали у Фила некоторую озабоченность, ибо, как ему казалось, они совершенно не годились для Ирвинговской школы, но при этом они выглядели добротным товаром в ловких руках продавца, который как-то по-хитрому их сложил, завернул в бумагу и уложил в отдельные, величиной с чемодан картонные коробки, а потом связал их вместе новехонькой желтой бечевкой.

Кое-кто из его коллег, хамоватые и ленивые, откровенно давали тебе понять, что не чают подыскать работенку получше, но этот знал толк в своем бизнесе.

В его случае переход денег из рук в руки и треньканье кассы, подсчитавшей общий итог, не означали, что поставлена точка, ведь именно от того, какое искусство продемонстрирует он, продавец, после продажи, зависело, захочет ли покупатель сюда вернуться, а это важно, если ты хочешь исправно пополнять свой банковский счет и проводить уик-энды со своей девушкой в горах Катскилл, пока армейское начальство не возьмет тебя за жопу. Последний штрих этого спектакля был безупречен: продавец сунул руку под конторку и вытащил, словно из ниоткуда, изящный пятидюймовый цилиндр березового дерева с металлическими лапками по бокам. Быстро согнув лапки, он подцепил крючочками соседние бечевки — и получилась чудесная ручка, этакий восклицательный знак в конце сделки.

— Держите, молодой человек, — сказал продавец. — Носить вам не сносить эти костюмы. Хотя… — Он склонил голову набок и поглядел на Фила оценивающим взглядом. — С учетом вашего возраста и телосложения вы, пожалуй, перерастете их еще до того, как они наполовину сносятся, верно? Вам ведь лет четырнадцать?

— Шестнадцать.

— Ах, извините. Но лучше уж выглядеть моложе своих лет, чем старше, верно? Например, мне двадцать шесть, а все дают мне тридцать с лишним. Со временем это может стать для меня проблемой, верно? — Он послал Кёртису свою увядающую улыбку. — Еще раз спасибо вам, сэр. Огромное спасибо.

Когда ярким светом и грохотом машин их снова встретила улица, Кёртис сказал:

— На твоем месте, Фил, я бы не расстраивался из-за того, что какой-то клерк в магазине не угадал твой возраст. Ты скоро наберешь свои положенные рост и вес. Пусть это будет твоя последняя забота. Ну что, идем на Центральный вокзал?

В «Мужском баре» ресторана «Билтмор» Филу нравилось, не считая, конечно, самого названия, то, что в эти несколько весьма прибыльных для заведения дней возвращения учеников в школы здесь, похоже, не обращали внимания на твой возраст. Вскоре перед ним поставили высокий бокал с холодным бочковым пивом, а перед его отцом двойной скотч со льдом и водой. Они сидели за одним из маленьких столиков, расставленных вдоль стены. Есть вещи неизменные: бледность и усталость на щеках Кёртиса Дрейка после нескольких глотков виски всегда сменялись здоровым цветом лица, а с появлением второго стакана в глазах вспыхивали искорки, возвращавшие их к давно забытым рождественским утрам, таким особенным, чреватым неожиданностями.

— Что с тобой, Фил? Неужели все еще хандришь из-за этого клерка? Нельзя позволять, чтобы такие мелочи тебя угнетали. Кстати, я подумал, что сегодня у нас достаточно времени, чтобы подробнее поговорить о твоем будущем. Я понимаю, что пока твои планы не простираются дальше школы и армии, иначе и быть не может, пока идет война, но хотелось бы узнать, готов ли ты взвалить на себя кое-какие обязанности другого рода. К чему я веду, Фил… Твоя мать отличается весьма хрупким здоровьем.

— Да, я знаю.

— Она в высшей степени не уверена в себе и ведет себя как ребенок. Чтобы выжить, она всегда нуждалась в чьей-то опоре.

— Я все это знаю, папа. Ты можешь мне не объяснять такие…

— Хорошо. Суть в том, что до сих пор этот груз лежал на мне, но пришло время заглянуть в будущее.

Твоя сестра не может взять на себя такую ответственность, у нее своя семья, поэтому остаешься ты. Нет, я не хочу сказать, что ты должен озаботиться этим прямо сейчас, Фил, но задуматься стоит. Правильно? Ты со мной согласен? Значит, по рукам?

— Ну да.

Они с серьезным видом, словно скрепляя многообещающую сделку, обменялись рукопожатием, хотя, каковы условия этой сделки, Фил так и не понял.

— А теперь, — сказал Кёртис, — если не возражаешь, я еще здесь посижу по-стариковски, а ты беги. В этой жизни все может подождать, но только не поезд.

И Фил припустил со своим громоздким багажом вниз по ступенькам «Билтмора», а потом через весь зал Центрального вокзала, и стоило ему проскочить через нужный выход, как автоматические двери за ним с лязгом закрылись.

Бесшумный, весь словно отполированный поезд выскочил из тоннеля и помчался мимо бесконечных кварталов однообразных многоквартирных домов, которые Фил невольно разглядывал в окно.

— Привет, Дрейк!

— Как дела, Дрейк?

Кое-кто из соучеников приветствовал его, направляясь по проходу в передние вагоны в поисках общества поинтереснее. Один даже назвал его Филом и остановился спросить, как прошло его лето.

Но больше он ни на что не отвлекался, сосредоточившись на зеленых насаждениях перед Коннектикутом. Сегодня утром Фил Дрейк подсматривал за тем, как его сестра совокупляется с Эваном Шепардом, и этот стыд останется с ним, возможно, до конца дней. От кого-то Фил слышал, что если стыд холить и лелеять, как болезнь, он начинает существовать как бы отдельно от тебя; а с другой стороны, ты же все равно знаешь, что он никуда не исчез.



— Дорогая, ты хочешь, чтобы я на ужин разогрела жаркое из баранины? — в тот же день спросила Глория у дочери. — Или вы с Эваном предпочитаете фрикасе из цыпленка? Для меня это не составит никакого труда, просто надо будет…

— Знаешь, мама, я не думаю, что мы с Эваном будем ужинать сегодня дома, — ответила ей Рейчел. — Может, ты приготовишь что-то для себя?

Не дожидаясь дальнейших вопросов, она улизнула из кухни и поднялась наверх. С появлением в доме младенца совершать такие бегства стало просто, но что касается долгих часов ожидания Эвана с работы, то тут от младенца было мало проку. А в этот день она ждала его с особым, непередаваемым напряжением, которое начало спадать, лишь когда она услышала на лестнице его тяжелые шаги.

— Гляди, дорогой, что я сделала, — обратилась она к мужу. — Я прихватила для нас снизу холодное пиво.

— Хорошо.

— Я знаю, тебе не терпится с этим покончить, и мне тоже, но мы можем прежде минутку поговорить?

— Валяй. — Он развалился на стуле возле камина.

— Хочешь, я разожгу огонь? — робко спросила она.

— В такую теплынь? Ты в своем уме?

— Ну, хорошо. Послушай. Я знаю, ты ей скажешь, что нам нужна личная жизнь и все такое, и это чистая правда, только не говори ей ничего про сегодняшнее утро и занавеску на двери, ладно? Не говори ей про Филли.

— Рейчел, я ей скажу все, что считаю нужным.

— Ну да. Но если ты скажешь ей про Филли, я никогда…

— Что «никогда»?

— Я никогда тебе этого не прощу. Я буду вечно ненавидеть тебя за это. Честное слово, Эван.

— Бла, бла, бла. — Он встал, громко отрыгнул, вытер рукой мокрый рот и направился к выходу.

Разговор внизу продолжался не более пятнадцати минут, а то и меньше, и был он такой тихий, что Рейчел, ломавшая руки и раскачивавшаяся на стуле в состоянии, близком к панике, даже голосов не слышала.

Наконец она вскочила на ноги и бросилась к двери навстречу Эвану. Все улажено, сказал он, вопрос закрыт. Через два дня их здесь не будет.

— Как она это восприняла?

— Нормально. А что она может сделать, если вдуматься.

— Ты ей сказал про… ты ей сказал про Филли? Он принялся расхаживать по комнате, к ней спиной, намеренно затягивая паузу.

— Я собирался, но надобности такой не возникло. Жаль, что не сказал.

— Слава богу. Господи, какое счастье. Тут он к ней повернулся:

— Ты, Рейчел, смешной хорек. То ты «всех любишь», то за все благодаришь Бога, даже когда армия меня завернула. Ты девочка милая, но квашня. Чтобы не сказать — говно.

— Эван, это несправедливо.

— О, еще одно любимое наше словечко — «справедливость». Ты правда считаешь, что мир устроен по справедливости? Тогда я должен, хорек, тебя разочаровать. Такой вещи, как справедливость, в природе не существует.

— Ты знаешь, я не люблю, когда ты меня называешь хорьком.

— Хорек! — выкрикнул он в бешенстве, которое заставило вздрогнуть их обоих. — Хорек, хорек, квашня, квашня. Ты можешь оставить меня, на хер, в покое?

— Я оставлю тебя в покое, когда ты перестанешь разговаривать со мной в таком безобразном, отвратительном тоне…

И тогда он подошел ближе и ударил ее по лицу. Это была всего лишь пощечина, но достаточно увесистая, он даже почувствовал боль в ладони, у нее же мотнулась голова в сторону, а сама она боком попятилась назад, пока, наткнувшись на кровать, не села на нее со всего маху. Она пока не плакала и еще не подняла на него глаз, а на щеке уже выступило красное пятно, своей формой напоминающее штат Техас, и тут он понял, что должен немедленно отсюда убраться, иначе еще раз ее ударит.



Для Эвана лучшим способом отойти от бешенства, а заодно привести мысли в порядок и успокоить нервы всегда была езда. Когда машина находится под твоим контролем, это означает, что ты контролируешь себя. Переключая скорости и крутя баранку, следя за светофорами и знаками с указанием ограничений скорости, ты всегда мог быть уверен, что достаточно скоро снова начнешь рассуждать здраво и принимать разумные планы.

Его первым разумным планом на вечер было найти телефон-автомат и прокричать в трубку: «Послушай, Мэри, мне надо срочно тебя увидеть…» Но он тут же отмел этот план, потому что в его голове уже зрел другой, получше. Пожалуй, сегодня не самый подходящий вечер для свидания с Мэри, тем более у них впереди еще немало ночей, и очень скоро. Будет правильнее вернуться домой — не сейчас, через несколько часов, после того как он так нагрузится пивом, что просить у Рейчел прощения будет как в тумане, засыпая на ходу.

Вскоре он сидел среди незнакомых людей в старом придорожном кабаке, где провел немало времени со своими заводскими дружками-приятелями еще в те уныло-безнадежные годы, когда он жил в отцовском доме. Он испытывал острую потребность в виски, но предпочитал не доверять собственным желаниям: в такую минуту пиво было самым правильным решением, и если очередная бутылка не доводила тебя до нужной кондиции, всегда можно было заказать еще.

— Господи, я ударил свою жену, — повторял он шепотом, всякий раз быстро озираясь, дабы убедиться, что никто ничего не расслышал. И снова с благодарностью отдавался во власть пива.

Подобные часы раскаяния можно было спокойно вынести, пока он знал, что он здесь один, без посторонних глаз, и что снаружи его ждет машина, верный, заботливый товарищ. Когда он достаточно нагрузится и захочет спать, она доставит его домой.

Однажды среди лета, когда закончится война и восстановятся запасы бензина, он махнет через всю страну, до западного побережья, — без спешки, осматривая по пути все достопримечательности. Это была красивая, мощная, свободолюбивая идея, но, прежде чем его воображение могло ее развить, ему следовало разрешить один вопрос в своей затуманенной пивом башке: кто будет сидеть рядом с ним в машине? Рейчел с ребенком? Мэри с Кэтлин?

Он уже почувствовал себя достаточно сильным и свободным, чтобы практически сразу сделать свой выбор. Если они его примут — а почему нет? — то вот его ответ: Мэри с Кэтлин.

Сила и свобода заключаются в том, что ты знаешь, чего хочешь, — всем известный постулат, — и вот теперь Эван Шепард, сидя в баре, ощущал это каждой своей клеточкой. Глядя на собственное отражение в зеркале, он кивнул себе с трезвой серьезностью, готовый признать, что легко не будет. Путешествие через всю Америку будет сопровождаться печалью и смятением чувств — на каждом повороте, с риском вышвырнуть в кювет, его будут подстерегать навязчивые мысли о Рейчел и ребенке, но этим мыслям, он знал, со временем придется отступить в прошлое. Потому что у него право преимущественного проезда.

Рейчел справедливо полагала, что к утру он вернется, а пока ей предстояло пережить эту ночь. Лежа в постели, она плакала урывками, словно слезы были роскошью, которую она пока не могла себе позволить, и в одну из таких пауз она услышала на лестнице шаги старого, надломленного человека. Слыша, как Глория уходит по коридору и закрывается в своей комнате, она поняла, что ей надо встать и пойти к матери со словами утешения, со словами, как ей жаль, что все так вышло. Это не трудно — Дрейки всегда отличались умением восстанавливать отношения после слезных извинений и выражений любви, — вот только придется немного подождать, потому что младенец проснулся.

Она протерла его мокрыми салфетками и припудрила тальком и поменяла ему подгузник, а потом взяла к себе в кровать, чтобы покормить. И, еще не дав себе в том отчета, глядя, как эта кроха хлопочет лицом и хватает ее за грудь, она начала говорить с младенцем, как будто он мог что-то понять.

— Ты мое маленькое чудо. Ты мое солнышко. Ты моя звездочка. А сказать тебе, кем ты станешь? Ты станешь настоящим мужчиной.