— Артур, их ничто не подкрепляет.
— А слова Коллинза, что он каждый вечер просит Бога простить ему то, что они с Эрно сделали Ромми? Как только ты могла спокойно это скрывать?
— Это ерунда, Артур. Коллинз покрывал дядюшку, пускал Ларри пыль в глаза без риска быть обвиненным в лжесвидетельстве. А эти сведения ты получил, Артур, как только они показались имеющими отдаленное отношение к делу.
— Что ты еще скрываешь, Мюриэл, как не имеющее отдаленного отношения к нему?
— Артур, в своем ответе я сообщила тебе и судье, что ты располагаешь всем предположительно благоприятным для твоего клиента.
— Кроме показаний Коллинза. Ты в самом деле думаешь, что суды позволят тебе не допускать его к свидетельскому месту, пока не казнят Ромми?
— Коллинз нужен тебе для интермедии, Артур. Он не имеет никакого отношения к тем убийствам. Должна сказать, ты мастер создавать интермедии. Это твоя работа. Скажу тебе, какая из них еще интересует меня.
— Ну-ну?
— Кое-кто говорит, что часто видит Джиллиан Салливан возле твоей конторы. И как вы сидите, держась за руки, в «Спичечном коробке». Что это означает? Пытливые умы хотят знать.
Мюриэл одарила его ехидной улыбочкой.
Артур, как она и ожидала, опешил. Как давно предсказывала Джиллиан, ему было неприятно злобное хихиканье, которое вызывала быстро распространяющаяся весть об их связи.
— Мюриэл, какое отношение это имеет к чему бы то ни было?
— Не знаю, Артур. Это необычно, тебе не кажется?
— Тут нет никакого конфликта, Мюриэл. Ты сама сказала для протокола два месяца назад, что Джиллиан не играет никакой роли в этих разбирательствах.
— Звучит слегка обидчиво, Арт. Джиллиан мне всегда нравилась. Каждый заслуживает прощения.
По словам Джиллиан, Мюриэл ее недолюбливала. Обе они чувствовали себя задетыми частыми сравнениями, делавшимися несколько лет в прокуратуре. И прощения Мюриэл не признавала. Она была обвинителем, кредо ее заключалось в наказании за все ошибки, исключая, разумеется, собственные. Но она добилась, чего хотела. Артуру очень хотелось прекратить разговор. Поняв это, Мюриэл поднялась.
Несколько недель назад Артур из осторожности письменно известил Ромми, что Джиллиан и он стали «близкими друзьями». Но Мюриэл вела речь не столько о приличии, сколько об уязвимости. И подошла, чтобы предостеречь его. Если он станет делать резкие нападки на ее профессионализм из-за утаивания сведений, она сможет в отместку облить его грязью.
Артур понял, что не совсем годится для этой профессии. Несмотря на многолетнюю юридическую практику и все то, что знал о Мюриэл, он сначала подумал, когда та села рядом, что ей хочется скоротать с ним время, потому что она симпатизирует ему.
— Всем встать.
Харлоу с бумагами в руках быстрым шагом прошел к судейскому месту и принялся за рассмотрение дел. Когда очередь дошла до дела Гэндолфа, судья улыбнулся взошедшим на подиум Мюриэл и Артуру.
— Я думал, что больше не увижу вас здесь. С возвращением.
И прежде всего предоставил слово Мюриэл для ответа на ходатайства Артура. Та резко заговорила:
— Во-первых, апелляционный суд решил, что рассмотрение дела закончено. Во-вторых, мистер Рейвен не является больше адвокатом Гэндолфа. В-третьих, отведенный судом ограниченный период поиска новых сведений истек более месяца назад. И в-четвертых, нет никакого искажения фактов ни в одном утверждении, какие мы делали, ваша честь.
Судья улыбнулся, манера Мюриэл все еще забавляла его. При росте едва в пять футов и весе сто фунтов била она как тяжеловес. Он отодвинулся назад вместе с высоким креслом и задумался, проведя пальцами по длинным седым волосам.
— При всем почтении к моим друзьям, представляющим собой глаза и уши общества, — сказал он, — думаю, некоторые вопросы лучше обсудить у меня в кабинете. Прошу обе стороны пройти туда.
Судья провел их через приемную во владения Линкольна, как зачастую называли этот кабинет, когда Харлоу не мог слышать. На стенах и на полках там было не меньше пятидесяти портретов и статуэток Честного Эйба во все периоды его жизни, в том числе и фотографии, сделанные Брейди
[22]. Документы с подписью Линкольна были выставлены по всему кабинету. У судьи в шкатулке даже хранилась коллекция монет того времени.
Секретари Харлоу, белый и негритянка, последовали за ним из зала с блокнотами в руках. Судья подошел к своему столу, снял мантию, повесил ее на стоявшую рядом вешалку и рассмеялся.
— Знаете, — сказал он, — судебные споры проходили у меня на глазах в течение сорока с лишним лет, и хочу сказать вам, этот мне запомнится. Он напоминает студенческие футбольные матчи, где все набирают очки в дополнительное время. Если отойдешь за пивом, то не сможешь сказать, кто выигрывает.
Он указал длинной рукой на большой письменный стол в боковой части комнаты. Артур, Мюриэл, Кэрол Кини и секретари сели за него.
В зале формальности требовали от судьи выслушать сперва обвинителя и защитника, но у себя в кабинете Харлоу предпочел действовать напрямик. Без судебного секретаря можно было строго не придерживаться процедурных правил.
— Неприятно скрываться от журналистов, это дело привлекает большое внимание, однако на данной стадии нам всем нужно быть откровенными, чтобы иметь возможность продвигаться вперед.
Раздался телефонный звонок из зала. Появилась Памела, приехавшая из суда штата. Судья велел охранникам направить ее в кабинет.
— Отлично, теперь давайте не будем лукавить с этими ходатайствами, — сказал Харлоу, когда Памела тоже села за длинный стол. — Прежде всего, мисс Уинн, вы знаете меня не особенно хорошо, я вас тоже, но, думаю, говоря неофициально, мы оба согласимся, что вам следовало внести исправления в поданные документы после разговора с мистером Фаруэллом.
— Сожалею, что не сделала этого, ваша честь.
— Превосходно. Мистер Рейвен, мы оба понимаем, что если бы мисс Уинн хотела подложить вам свинью, то не раскрыла бы этих сведений.
— Допускаю, судья Харлоу. Но она дожидалась, пока апелляционный суд примет решение. Теперь моему клиенту нужно пытаться аннулировать fait accompli
[23].
— Артур, выбор времени — ваша главная претензия. Правильно?
Рейвен повертел рукой, выражая неохотное согласие.
— Я не отклоняю данного вопроса, Артур. Мы все понимаем, что этот диспут может изменить положение вещей. Откровенно говоря, мисс Уинн, если бы я узнал, что племянник мистера Эрдаи каждый вечер просит у Бога прощения за то, что они сделали Гэндолфу, то очень захотел бы выслушать показания Коллинза Фаруэлла.
— При всем уважении, ваша честь, — заговорила Мюриэл, — прокуратура не предоставляет иммунитета по просьбе обвиняемых, адвокатов и даже судов, желающих получить свидетельские показания. Если бы законодательное собрание штата считало, что эти лица должны иметь полномочия предоставлять иммунитет, оно бы дало его им. Но у них нет такого полномочия. Мы не станем иммунизировать мистера Фаруэлла.
Судья, прищурясь, взглянул на Мюриэл.
— Мисс Уинн, не думаю, что подсчет снарядов в наших арсеналах в данном случае правильный подход. У каждого из нас есть разные полномочия. Я могу запротоколировать определенные сведения, которые вам вряд ли понравятся. А мистер Рейвен может сделать их достоянием общественности. Я предпочитаю говорить не о полномочиях, а о справедливости. Всем нам ясно, что Коллинз Фаруэлл располагает сведениями о тех обстоятельствах, которые привели к данному преступлению, но не раскрыл их десять лет назад. Мистер Рейвен говорит, что нужно узнать все возможное до того, как мы допустим казнь его клиента, и я считаю это совершенно правильным. Учитывая то, что сказала вам Женевьева Каррьере о поведении мистера Гэндолфа в июле девяносто первого года, никто из нас особенно не удивится, если мистер Рейвен пожалеет о своей просьбе допросить мистера Фаруэлла. Но у него будет спокойно на душе, когда он и его клиент увидят, к чему это привело. Как и у вас. Как и у меня. Поэтому предлагаю день-другой подумать о том, что справедливо, а не о своих полномочиях, чтобы нам всем потом не жалеть.
Из-под густых, тронутых сединой бровей судья вновь взглянул на Мюриэл. Та молчала, но явно поняла, что потерпела поражение. Итог был именно таким, как сказал ей Артур в зале. Кен-тон Харлоу не допустит казни Гэндолфа без заслушивания показаний Коллинза. То, что эти показания могли изобличить апелляционный суд в слишком раннем закрытии дела, служило для Харлоу немалым стимулом. Но выбор он предоставил Мюриэл небольшой. Под пристальным вниманием прессы она могла великодушно иммунизировать Коллинза, превознести до небес свою приверженность правде или фехтовать гораздо более короткой шпагой с федеральным судьей, способным перед началом предвыборной кампании официально заклеймить ее лгуньей.
— Почему бы нам всем не подумать об этом? — сказал Харлоу. Потом подозвал секретаря, продиктовал краткое распоряжение, гласящее, что ходатайство Артура приобщено к делу и отложено слушанием, затем всех отпустил. Мюриэл поспешно вышла с холодным негодованием на лице. Едва она скрылась, Памела, поддавшись порыву, обняла одной рукой Артура, крепко сжала и тепло улыбнулась.
— Это было блестяще, — сказала она. В эту минуту он был ее героем.
Артур не признал за собой никаких заслуг и отправил ее в контору составить для апелляционного суда краткий отчет о сегодняшних разбирательствах.
37
17 августа 2001 года
Они знают
Возвратясь в свой кабинет, Мюриэл отправила Ларри сообщение по пейджеру с просьбой срочно приехать. И позвонила начальнику сыскного отдела для гарантии, что оно будет принято к сведению. Решение о предоставлении Коллинзу иммунитета принимала прокуратура, но ведший дело детектив имел право на то, чтобы с ним посоветовались. И само собой, Ларри уже давно было пора показаться. Разгневанная, побежденная, она больше не желала терпеть его мальчишеских выходок.
Но спустя час, когда Ларри приехал, Мюриэл остыла. Он выглядел измученным, и настроение у нее стало таким же, как в течение последних дней. Раньше Ларри часто от нее скрывался. Мюриэл надеялась, что они оба изменились, но этого, видимо, не произошло. Все случившееся — непонимание и осложнения — вызывало у нее горечь и временами чувство униженности. Однако в воскресенье она вышла из церкви с готовностью верить, что, может быть, это и к лучшему — продолжать отношения с Ларри.
Когда Старчек вошел, в кабинете разглагольствовал Нед Холси, низкорослый седой прокурор с кривыми ногами. Он славился вежливостью, но сейчас был взволнован. Велев жестом Ларри закрыть дверь, Холси продолжал обращаться к Мюриэл, сидевшей за большим столом.
— Кении Харлоу был ослом сорок пять лет назад, когда я учился с ним на юридическом факультете, — сказал Нед. — И стал еще большим ослом, когда получил судейскую мантию. А теперь он такой громадный осел, какого нет во всей Солнечной системе. И если ты спрашиваешь, поведет ли он себя как осел, ответ — да.
— Нед, я все же думаю, апелляционный суд не позволит ему наступать нам на горло с требованием иммунитета Коллинзу, — ответила Мюриэл.
Как всегда, гнев привел ее к решимости. «Поднимайся. Давай сдачи». Это был девиз ее отца в борьбе с наглыми силами.
— Мюриэл, раньше он обгложет тебя до костей, — сказал Нед. — «Судья обвиняет заместителя прокурора во лжи». Я уж не говорю о том, какой непоправимый вред он тебе нанесет. Хочешь видеть, как это скажется на прокуратуре? Я лично — нет.
— В чем дело? — спросил Ларри.
Она объяснила ему, что произошло в суде. Старчек раздраженно ответил:
— Черт возьми, Нед, предоставлять иммунитет нельзя. Одному Богу известно, что наговорит Коллинз. Будучи далеким от событий, он может что угодно навыдумывать. Мы никогда не распутаемся с этим делом.
— Ларри, — ответил прокурор, — можно говорить все, что вздумается, о политике прокуратуры. Но все равно создается впечатление, что мы скрываем правду. Этот тип, в сущности, сказал тебе, что помог ложно обвинить Гэндолфа.
— Что, если он причастен к тем убийствам? — спросил Ларри.
С этим не могла согласиться даже Мюриэл.
— Ларри, с теми убийствами Коллинза не связывает ничто. Нет ни вещественных улик, ни свидетельских показаний. Кроме того, как обвинению заявить, что кто-то может быть причастным к тем убийствам, если мы добиваемся казни Гэндолфа за их совершение? Господи, выдвинуть такой довод — это самоубийство.
Добродушный Нед, идя к выходу, ободряюще похлопал Ларри по плечу. От двери он указал пальцем на свою первую заместительницу.
— Мюриэл, это дело ведешь ты. Я поддержу тебя в любом случае. Но голосую за то, чтобы заключить сделку с Артуром. Предложи иммунитет в обмен на прекращение всех апелляций, если Коллинз не поможет им.
Мюриэл усомнилась, что Артур на это клюнет.
— Ну что ж, — ответил Нед. — Во всяком случае, у тебя будет какая-то политическая поддержка в прессе, если решишь идти с Кении рука об руку.
Нед был дельным и умным. Ей понравилось его решение. Под ее с Ларри взглядами прокурор закрыл за собой дверь.
— Итак, — произнесла Мюриэл. — Я что-то не то сказала или сделала? Ни открыток. Ни звонков. Ни цветов.
Минуту назад она не собиралась ничего говорить и, даже раскрыв рот, думала, что сможет заставить голос звучать беззаботно. Но в нем прямо-таки шипела кислота. Положив руки на стол, Мюриэл глубоко вздохнула.
— Не беспокойся, Ларри. Я вызвала тебя не за этим.
— Я так и думал.
— Просто хотела узнать, что ты скажешь о Коллинзе.
— Мюриэл, предоставлять ему иммунитет нельзя. Дикермен наконец дал мне заключение о том пистолете.
— Когда это было?
— На прошлой неделе.
— На прошлой неделе! Ларри, неужели в полицейском уставе не сказано, что обвинитель должен знать все улики по делу? Во вторник я написала ответ судье с утверждением, что мы сообщили Артуру о Коллинзе все, что знали. Когда ты собирался мне сказать?
— Как только пойму, что говорить об остальном.
— Об остальном? Это личное касательство?
— Думаю, можно сказать и так.
Здесь, в кабинете, они разговаривали более спокойным, отстраненным тоном. Мюриэл сложила руки на груди и спросила, не считает ли он произошедшее между ними ошибкой.
— Если бы знал, как считаю, Мюриэл, то приехал бы и сказал. Честно. Как считаешь ты?
Она погрузилась на миг в мрак своих чувств и понизила голос.
— Я считала, что было замечательно быть с тобой. Несколько дней находилась на седьмом небе. Потом поняла, что ты не хочешь со мной общаться. Почему?
— Не могу выносить этого в большом количестве, — сказал он.
Мюриэл спросила, чего «этого».
— Трахания с тобой, где придется, — ответил он. — Либо мы приходим к согласию, либо забываем об этом. Я уже не в том возрасте, чтобы жить в неопределенности.
— Я не хочу жить в неопределенности, Ларри. Я хочу, чтобы ты присутствовал в моей жизни.
— В какой роли?
— Как человек, с которым я связана. Прочно связана.
— Временно? Постоянно?
— Мать честная, Ларри. Я говорю о потребности, не о плане боя.
— Мюриэл, я больше не стану встречаться тайком. Либо да, либо нет.
— Что значит «да» и «нет»?
— \"Да\" — ты уходишь от Толмиджа, я от Нэнси. Мы говорим раз и навсегда, что совершили в прошлом ошибку, большую ошибку, и постараемся сохранить то, что осталось.
— Прелесть, — сказала Мюриэл. Коснулась груди, где сильно заколотилось сердце. — Прелесть.
В ожидании этой встречи мысль ее не шла дальше возможности очередного свидания, и до последних секунд она смирялась с тем, что этому не бывать.
— Я серьезно.
— Вижу.
— И не убежден полностью, что хочу этого. Но после этих слов больше уверен, что меня не удержит ничто.
— Ты говоришь все как есть, Лар?
— Стараюсь.
Ларри был раздражен, он часто раздражался, страдая при мысли о возможном отказе. Что до нее, на прошлой неделе она рассталась с ним обеспокоенной, многим опечаленной, нервозной из-за чувства вины. Однако сквозь все это пробивалось ощущение беззаботного счастья. Она избавилась от чего-то. Несмотря на опасность, глупость, эгоизм своего поступка, она чувствовала себя на воле. И пока Ларри не давал о себе знать, ее больше всего печалила утрата этого чувства.
— Я довольна, что ты это сказал, — произнесла Мюриэл. — Поверь.
Она говорила спокойно, но в душе ее по-прежнему царил страх. Столько всего вдруг навалилось одно на другое, грозя рухнуть. Ее брак. Работа. Будущее. Положение в обществе.
Стоит любовь отказа от той жизни, которой хотелось? Этот вопрос так определенно вырвался из глубины ее сознания. Достаточно ли будет любви — подлинной, бурной любви в сорок четыре года — взамен всего остального, к чему она стремилась? Стихи и романы говорили, что единственный ответ — да. Но она не была уверена, что это справедливо для взрослых. По крайней мере одной взрослой.
— Мне нужно подумать об этом, Ларри. Серьезно подумать. Было видно, что последняя фраза понравилась ему.
— Да, — сказал он. — Подумай серьезно. — Задержал на ней взгляд. — Только, может, ты не станешь со мной разговаривать.
— А почему?
Раздражение его внезапно прошло. Ларри сник в дубовом кресле рядом с углом ее стола.
— Потому что, — ответил он, — я до сих пор не сказал, что обнаружил Мо на том пистолете.
* * *
В течение двадцати с лишним лет Ларри почти ежедневно преследовал самых опасных, с позволения сказать, людей. Гонялся за ними по темным лестницам и закоулкам, даже возглавлял в бронежилете группу захвата, когда брали Хан-Эля, главаря «ночных святых», который скрывался с партией оружия. При этом Ларри бывал всегда оживленным, взвинченным, как в школе на бейсбольной площадке. Ни разу не испытывал такого ужаса и противного вкуса подступающего к горлу желудочного сока, как сейчас. Никто не вызывал у него такого страха, как сидящая напротив женщина. Вдруг стало непостижимо, почему он не сказал ей о том пистолете на прошлой неделе. Истина, насколько он мог понять, заключалась в том, что ему надоело позволять Мюриэл устанавливать все правила.
Слушая его, она съеживалась, становилась твердой и холодной, будто камень.
— И что ты сделал с заключением Дикермена? — спросила она, когда он умолк.
— Допустим, потерял.
— Допустим.
Она опустила голову на ладони.
— Мюриэл, это не имеет значения. Те убийства совершил Шланг. Ты знаешь, что он. Даже если вместе с Эрно и Коллинзом, все равно он.
— Это версия, Ларри. Твоя версия. Может быть, наша. Но их версия заключается в том, что Эрно совершил их в одиночку. И она, пожалуй, несколько более убедительная, если учесть, что на спусковом крючке орудия убийства обнаружен отпечаток его пальца.
— Предполагаемого орудия убийства.
— Ставлю сто долларов, Ларри, что подлинного. Ставишь сотню на то, что нет? Может, десятку? — Она обожгла его взглядом. — Как насчет пятидесяти центов?
— Ты права, Мюриэл.
— Господи. — Она потрясла головой. — О чем только ты думал, Ларри?
— О своих бедах, — ответил он.
— Ларри, кончай нести ерунду. Сегодня же отправь револьвер на баллистическую экспертизу. Потом сразу же на серологическую. И пусть установят его принадлежность по серийному номеру.
— Будет исполнено, мэм.
— Тебе повезло, что так вышло. Если узнает Артур, ты окажешься в Редьярде. Понимаешь это?
— Мюриэл, избавь меня от этой мелодрамы.
— Я не шучу.
— К черту это, Мюриэл. Послушай меня. Тут всего несколько дней задержки. Обвинитель никогда не знает всего. Всего тебе и не нужно знать.
— Что ты имеешь в виду?
— Оставь, Мюриэл. Сама знаешь эти дела. Ты не спрашиваешь у мясника рецепт изготовления его колбасы. Это колбаса, и ты знаешь, что это колбаса. В ней нет ничего ядовитого.
— Ларри, чего я еще не знаю?
— Будет тебе.
— Нет уж. Больше не будем играть в игру «Положись на меня».
— Это вызов?
— Понимай как знаешь.
Соперничество между ними было острым, и Ларри, как всегда, знал, что проиграет.
— Отлично. Думаешь, та камея действительно была в кармане у Ромми?
Этим он ошеломил ее. Даже Мюриэл Свирепая обладала чувством страха.
— Думала.
— Так вот, была.
— Черт бы тебя побрал, — произнесла она с облегчением.
— Но в тот день, когда я арестовал его, там ее не было. Она была там накануне вечером, и один нечистый на руку полицейский унес ее домой. Я, так сказать, вернул камею. Вот что имелось в виду. Только не говори, что шокирована.
Шокирована Мюриэл не была. Он это видел.
— Ларри, скрывать отпечатки пальцев на орудии убийства совсем не то, что дожимать дело. Ты это знаешь. — Она повернулась к окну. — Вот незадача.
Ларри наблюдал, как она в задумчивости постукивает ногтем большого пальца по щели между передними зубами. И через несколько секунд увидел, как здравый смысл, будто спасательный жилет, выносит ее из пучины отчаяния.
— Я предоставлю иммунитет Коллинзу, — сказала она.
— Что?
— Если Артур получит, чего хочет, то не станет спрашивать почему. Может быть, если повезет, Джексон позволит нам прежде выслушать Коллинза с глазу на глаз.
— Нельзя предоставлять ему иммунитета. Этот тип расхаживал с орудием убийства.
— У меня нет альтернативы, Ларри. Ты не оставил мне выбора. Я ничего не могу поделать. Не могу говорить, что убийца, возможно, Коллинз, и по-прежнему требовать казни Гэндолфа. Черт возьми, с отпечатком пальца Эрно на спусковом крючке нам нужно начинать все сначала. И возможно, Коллинз наш лучший шанс. Харлоу прав. Коллинз мог ложно обвинить Ромми.
— Нет, — сказал Ларри. Это было общим протестом. Его все приводило в ярость. — Дело в выборах, да? Ты до моего приезда решила предоставить иммунитет Коллинзу. Нед уже настроил тебя. Я только предлог. Ты не хочешь осложнений с Харлоу.
— Пошел ты, Ларри! — Она взяла со стола карандаш и запустила им в стекло. — Черт возьми, неужели не понятно? Выборы тут сбоку припека. Существует еще закон. Правила. И справедливость. Господи, Ларри, прошло десять лет, и, слушая тебя теперь, я задаюсь вопросом, что произошло в действительности. Понимаешь?
Она подалась вперед с таким видом, словно хотела броситься и удавить его.
— О, еще как понимаю. — Ларри направился к двери. — Я всего-навсего полицейский.
* * *
Ранним летним вечером Джиллиан стояла у проезжей части перед магазином Мортона в центре, поджидая Артура. Задержавшиеся в конторах служащие уже почти разошлись, машин на улицах стало меньше. В нескольких футах от нее две усталые женщины сидели за стеклом автобуса, поставив на сиденья большие сумки с покупками.
Теперь Джиллиан могла измерять продолжительность своих отношений с Артуром по тому, как укорачивался день. Солнце, восход которого они видели утром, сейчас погружалось в реку, яркое зарево расходилось веером по тучкам на горизонте. В меняющемся ветре ощущалось легчайшее предвестие осени. Она придавала явлениям природы — наступлению темноты, убыванию лета — суеверный смысл, хотя ей много раз говорили, что это признак депрессивного характера. Жизнь хороша. Это ненадолго.
Артур запаздывал, но едва его седан подъехал, стало ясно, что он взволнован.
— Еще одно послание от Мюриэл, — сказал он, когда Джиллиан села рядом. И протянул ей копии кратких ходатайств, поданных в районный федеральный и окружной апелляционный суды. Признавая получение «новых существенных данных относительно природы и обстоятельств того преступления», Мюриэл просила отложить все рассмотрения на четырнадцать дней, чтобы дать возможность обвинению провести расследование.
— Что еще там расследовать? — спросила Джиллиан. — Ты позвонил ей?
— Конечно. Потребовал эти новые данные, она ответила, что ничего не скажет. Какое-то время мы пикировались, но в конце концов сошлись на том, что если я дам ей эти две недели, она примет у меня ходатайство об отклонении решения апелляционного суда и открытии дела вновь. В сущности, она снимает очки с табло.
— Господи! — Хотя Артур вел машину, Джиллиан придвинулась и обняла его. — Но что это значит? Она собирается иммунизировать Коллинза?
— Сомневаюсь, что она заранее признала его настолько заслуживающим доверия, чтобы вновь открывать дело. Если ей не понравится то, что скажет Коллинз, она просто назовет его лжецом. Тут дело в чем-то более серьезном.
Артур уже давно тешил себя бессмысленной надеждой, что Мюриэл вдруг откроется правда о Ромми. Джиллиан держалась о ней гораздо более низкого мнения, но Артур видел всех, с кем когда-то работал бок о бок, только в благоприятном свете. В любом случае она разделяла его догадки, что в прокуратуре произошли драматические события.
— Значит, день у тебя был замечательный, — сказала Джиллиан.
— Неплохой, — ответил он.
— Произошло что-то неприятное?
— Не в ходе дела. Да и неприятным, в сущности, это назвать нельзя. Мюриэл отпустила замечание по нашему адресу. Они знают.
— Понятно. И как ты себя из-за этого чувствуешь?
Артур пожал плечами.
— Пожалуй, неловко.
Мать Джиллиан произнесла бы испепеляющее «я же тебе говорила». Все испытанное самообладание Джиллиан могло заглушить этот голос, который она никогда не изгонит напрочь из сознания. Но бедняга Артур всегда хотел нравиться людям. Унижение и насмешки из-за выбора партнерши задевали его, как она и предвидела. В шесть утра он наблюдал в глубокой задумчивости за восходом солнца.
— Стараешься не говорить, что предупреждала меня? — спросил Артур.
— Это ясно видно по мне?
— У нас будет все хорошо, — сказал он.
Джиллиан улыбнулась и взяла его за руку.
— Серьезно, — сказал Артур. — Проснувшись, я думал о том, что нам следует уехать.
— В самом деле?
— Да. Сняться с места и найти другое. Начать с нуля. Вдвоем. Джил, я созвонился кое с кем. Есть штаты, где через несколько лет, если ничего не произойдет, ты сможешь подать заявление о повторном приеме с хорошей надеждой на успех.
— В коллегию адвокатов?
Артур отважился взглянуть на нее, стоически покивал и снова стал смотреть на улицу. Джиллиан даже не приходило в голову, что она может получить возможность вернуться из изгнания.
— Артур, а твоя практика?
— Ну и что?
— Ты столько лет старался стать партнером.
— Только из страха быть уволенным. Без этого я не мог бы утвердиться. Кроме того, если дела у Ромми пойдут так, как мне представляется, я разбогатею. Если мы добьемся его оправдания, Ромми подаст баснословный гражданский иск. Я смогу уйти из фирмы и взяться за его дело. Он получит миллионы. И я получу свою долю. Я об этом думал.
— Несомненно.
— Нет, все не так просто. В частной практике я никогда не зарабатывал больших денег. Я рабочая пчела. Недостаточно вкрадчив, чтобы привлекать значительных клиентов. Мне хочется только найти хорошее дело и работать над ним изо всех сил. Предпочтительно такое, чтобы я в него верил.
Раньше, когда едва знала Артура, Джиллиан думала о нем, как о родившемся человеком средних лет. Но причиной тому была его внешность и фаталистический дух, доставшийся ему от отца. С делом Ромми он почувствовал себя человеком, который счастливее всего в стремлении к идеалам, даже если они недостижимы.
— А как же Сьюзен? — спросила Джиллиан.
Здесь тоже произошло то, чего следовало ожидать. По лицу Артура Джиллиан видела его душевные движения так же ясно, как если бы они передавались на некий экран.
— Может, мы останемся на Среднем Западе. Я все равно не смогу уехать далеко, если стану заниматься гражданским делом Ромми, так как нужно будет приезжать сюда раза два в неделю. А может, сказать матери, что это ее долг? Она тридцать лет не знала никаких забот. Я был родителем, а она ребенком. Что, если сказать ей напрямик: «Пора повзрослеть»?
Джиллиан улыбалась, пока Артур всерьез обдумывал эту перспективу. Она никогда не обладала его безграничной способностью предаваться несбыточным надеждам, что явилось одной из причин поиска прибежища в наркотике. Но ей нравилось видеть его в свободном полете. И в последнее время она иногда ловила себя на том, что летает вместе с ним. Полет продолжался не дольше существования полученного в реакторе нестойкого изотопа, но она смеялась в темноте, закрывала глаза и в какой-то краткий миг верила вместе с Артуром в прекрасное будущее.
38
22 августа 2001 года
Другая история
Джексону Эйрзу доставляло немалое удовольствие досаждать людям. Сначала он согласился, чтобы Коллинза расспросили до выхода на свидетельское место, при условии, что встреча состоится в Атланте и прокуратура оплатит ему полет туда. Потом оказалось, что Коллинз вернулся в город заниматься имуществом Эрно. Но, сказал Джексон, клиент его теперь решил говорить лишь после присяги на Библии. Мюриэл могла потребовать созыва большого следственного жюри для дальнейшего расследования «бойни Четвертого июля», поскольку на убийства не распространяется срок давности. Она предпочла это показаниям под присягой. Таким образом она могла допрашивать Коллинза без глядящего из-за ее плеча Артура или разглашения тех частей показаний, которые были ему на руку. При этом не нарушала политики прокуратуры не предоставлять иммунитета в гражданском деле. Большое жюри одобрил даже Джексон, так как по закону показания Коллинза должны были оставаться в секрете.
Двадцать второго августа Коллинз появился в вестибюле палаты большого жюри. Он был в том же шикарном черном костюме, что и на похоронах дяди. В руке он держал Библию, обернутую деревянными четками с большим крестом. Книга была так захватана, что переплет стал мягким. С Коллинзом приехали Эйрз и крупная белокурая жена.
Мюриэл протянула стандартное распоряжение о предоставлении иммунитета. Джексон прочел его до конца, словно не видел таких десятки раз раньше, потом она раскрыла двери палаты. Эйрз попытался войти, прекрасно зная, что присутствовать там ему запрещено. Внутрь допускались только обвинитель, судебный секретарь и члены жюри.
— Я должен присутствовать, — заявил Джексон. — Непременно.
Через полчаса переговоров они пришли к решению, что Коллинз примет присягу, потом заслушивание показаний будет отложено. Допрос с записью на магнитофон состоится в конторе Джексона во второй половине дня, потом пленка будет передана большому жюри. Мюриэл была рада убраться из здания суда, где какой-нибудь репортер мог что-то пронюхать.
У Джексона было несколько контор, одна в Сентер-Сити, другая в Кевани, но главная находилась в Норт-Энде, неподалеку от аэропорта Дюсабль. Подобно Гасу Леонидису, Джексон не хотел покидать тот район, где рос. Размещалась контора в одноэтажном, вытянувшемся вдоль улицы торговом центре, принадлежащем Джексону.
Мюриэл приехала без Ларри и Томми Мольто. На этой неделе южный ветер принес сильную жару, солнце немилосердно жгло. Мюриэл решила подождать обоих снаружи, но через несколько минут вошла внутрь, где работали кондиционеры.
Наконец все собрались в большом кабинете Эйрза. Мюриэл, зная его тщеславие, ожидала, что он, подобно многим другим, оформил стены как памятник самому себе. Но Джексона окружали главным образом фотографии членов семьи — троих детей и, если Мюриэл не ошиблась в счете, девяти внуков. Жена его скончалась несколько лет назад. Оглядывая кабинет, Мюриэл думала, готов ли он сказать, что Америка — великая страна. Или что ему пришлось с большим трудом добиваться того, чего заслуживал. И то, и другое было правдой.
— Мюриэл, садись сюда.
С неожиданной любезностью Джексон предложил ей большое кресло за своим столом. Мебель в кабинете была прямоугольной, функциональной. Датский модерн из магазина уцененной конторской мебели. Сам Эйрз сел в кресло у внешнего угла рядом со своим клиентом. Жена Коллинза, Ларри и Мольто расселись позади них, словно хор. Верный себе Джексон достал свой маленький магнитофон и положил на стол рядом с тем, который уже приготовила Мюриэл.
Когда оба магнитофона опробовали, Коллинз взглянул на Эйрза и спросил:
— Теперь можно говорить?
— Не спеши, пусть эта леди задаст тебе вопрос, — сказал Джексон. — Тут не занятия по актерскому мастерству. Ты не выступаешь с монологом.
— Сказать имеет смысл только одно, — ответил Коллинз.
— Что же? — спросила Мюриэл.
— Тех людей убил мой дядя Эрно, и Гэндолф тут ни при чем.
Она спросила, откуда Коллинзу это известно. Коллинз взглянул на Эйрза, тот развел руками.
— Ну, раз уж начал, останавливаться уже нельзя.
Коллинз на секунду закрыл свои янтарные глаза, потом сказал:
— Потому что, да простит меня Иисус, я был там и все видел.
Кресло Джексона для Мюриэл было слишком высоким. Туфли свисали с ее ступней, и ей пришлось дважды топнуть ногами о ковер, чтобы повернуться и получше разглядеть Коллинза. Волосы его немного поредели, он располнел, но оставался красавцем. Лицо его было застывшим, словно он пытался выказать мужество перед лицом правды.
— Я хочу больше никогда не повторять этой истории, — сказал Коллинз. — И потому пусть Анна-Мария выслушает ее сейчас, чтобы все было ясно. Мой Господь и Спаситель знает, что я рожден в грехе, но горько думать, каким я был без Него.
Мюриэл взглянула на Ларри, развалившегося в кресле возле отдушины кондиционера. Из-за жары он снял спортивную куртку, аккуратно сложил ее на колене и не сводил глаз с ноги, которой постукивал по ковру. Хотя они только начали, ей было ясно, что Ларри уже наслушался об Иисусе. От типов, которые вырезали знаки шайки на животе жертвы, а потом за полминуты до вынесения приговора приходили к Богу. Мюриэл никогда это не трогало. Пусть с этим разбирается Бог. И потому она была Богом. Делом Мюриэл было призывать к ответу здесь, на земле.
Мюриэл перемотала пленку назад, назвала дату и время, характер процессуального действия и попросила всех присутствующих произнести несколько слов, чтобы на пленке были образцы каждого голоса.
— Давайте начнем с вашего имени, — сказала Мюриэл Коллинзу. Когда он назвал его, спросила, сколько вымышленных имен у него было после исполнения совершеннолетия? Коллинз тут же назвал по меньшей мере с полдюжины.
— А Фаро Коул? Этим именем вы назывались?
— Да.
— Для сокрытия настоящего?
— Скорее для новой жизни, — ответил он и улыбнулся с явной досадой. — В этом я не одинок. Пытался обрести новую жизнь, пока наконец не обрел. — И взглянул на своего адвоката. — Можно рассказывать все, как мне хочется?
Джексон указал на Мюриэл.
— У меня в голове это сложилось определенным образом, — сказал ей Коллинз. — Все вы можете спрашивать что угодно, но сперва я хочу рассказать эту историю по-своему.
В любом случае он рассказал бы ее так. Мюриэл это понимала. Коллинз мог представлять себя, кем захочет, — кающимся грешником, пасынком судьбы. Потом она втиснет услышанное в жесткие, узкие рамки закона. И сказала, что возражений у нее нет.
Коллинз пригладил пиджак. Он был в белой рубашке и щегольском галстуке. Как всегда, заботился о своем внешнем виде.
— В общем, — заговорил он, — это, по сути дела, история о моем дяде и обо мне. В ней должны были бы играть роль еще многие люди. Но не играли. Это главное, что вам всем нужно уяснить.
Мы с дядей Эрно прошли большой путь. Ненавидели подчас один другого, как, наверно, никто на свете. Думаю, потому, что ближе друг друга у нас никого не было. Я был ему кем-то вроде сына, он мне вроде отца, и оба были не особенно этим довольны. Я черный, а этот длинноносый венгр хотел, чтобы я вел себя в точности как он. Только разве это было возможно?
Коллинз опустил взгляд на лежавшие на коленях крест и Библию.
— Годам к тринадцати-четырнадцати я восстановил против себя всю округу. Был черным, пусть они и не говорили этого, и таким оторвой, каких свет не видел. Однако, как я уже сказал, дядя Эрно вечно не давал мне воли. Я пропадал на улицах, занимался всякой гадостью, главным образом торговал крэком и кокаином, сам его нюхал, а дядя играл роль полицейского — ему это нравилось, — вытаскивал меня из притонов и говорил, что я гублю свою жизнь. Это моя жизнь, отвечал я ему, и опять принимался за старое. Само собой, когда меня забирали полицейские, я звонил ему, он вызволял меня и говорил, что это в последний раз.
Уже взрослым я получил первый срок в восемьдесят седьмом году. Дядя позаботился, чтобы меня определили туда, где полегче. И знаете, когда вышел, я был твердо настроен порвать с прошлым. Если не позволяешь себе ничего лишнего, прежние грехи забываются. Дядя с матерью отправили меня в Венгрию, подальше от дурных влияний. Оттуда я сам поехал в Африку. А когда вернулся домой, попросил дядю помочь мне устроиться в туристический бизнес.
В восемьдесят восьмом году Эрно был доволен мной, как никогда. Я делал все то, о чем он мне вечно твердил, пошел в школу, учился, сдал экзамены на агента бюро путешествий, устроился в «Тайм ту трэвел» и каждое утро ходил на работу. Проходил на улице мимо братвы и делал вид, будто не знаю их. Это было нелегко. Нелегко было. Эрно с матерью вечно рассказывали, как плохо им приходилось в Венгрии — они ели белок и воробьев, которых ловили в парках, и все такое, — но я работам работал, а денег не имел. Двадцать с лишним лет — и по-прежнему жить вместе с матерью? Я был агентом, получал только комиссионные, а большие компании не хотели иметь дела с молодым негром. И наконец я сказал ему: «Дядя Эрно, ничего у меня не выходит. Стараюсь-стараюсь, и все попусту».
Коллинз поднял взгляд и посмотрел, как его воспринимают. Мольто воспользовался перерывом, чтобы проверить, как работает их магнитофон. Джексон, разумеется, сделал то же самое.
— Эрно понял, что я готов вернуться к прошлому, и пришел в отчаяние. Потом ему пришло в голову пристроить меня к своим делам в аэропорту. Одна негодная идея за другой. Вот так и началась та история с билетами. Поначалу он делал вид, будто билеты каким-то образом терялись. Но это было шито белыми нитками. Я быстро сообразил, в чем дело.
Ларри откашлялся.
— Можно спросить кое о чем?
Голос его звучал не особенно дружелюбно. Коллинз, увлеченный своим рассказом, не сразу поднял взгляд.
— Старчек, — произнес он.
Первый вопрос Ларри был простым: откуда брались билеты?
— Тогда, — заговорил Коллинз, — компьютеры только начинали приспосабливать для заполнения билетов. Принтеры толком не работали — останавливались, писали не там, где нужно. Половину времени кассирши отрезали билеты вручную, а потом пропускали их через штемпелевочную машину. Если при оформлении билета ошибались, аннулировали его и заносили номер в сводку ошибок. Эти билеты Эрно отдавал мне, незаполненные, проштемпелеванные, а поскольку они были занесены в сводку, их никто не искал.
— В авиакомпаниях говорят, — сказал Ларри, — что тот, кто летает по таким билетам, рано или поздно попадется.
— Может быть, — ответил Коллинз. — Но по тем билетам никто не летал. Я сдавал их, чтобы покрывать стоимость других билетов.
Мюриэл, подумав, не упустила ли чего, взглянула на Ларри, но он тоже выглядел недоумевающим.
— Допустим, — продолжал Коллинз, — у меня был клиент, заплативший наличными за полет в Нью-Йорк. Я брал бланк, взятый у Эрно, и заполнял его как билет до Нью-Йорка за предыдущее число. Благодаря штемпелю он выглядел купленным в кассе «Транснэшнл». Потом сдавал его, чтобы покрыть стоимость билета моего клиента, и получал полную стоимость. Деньги клиента вместо того, чтобы сдавать в «Тайм ту трэвел», клал в карман. Вместо комиссионных получал все. Да и комиссионные тоже. Бухгалтерия авиакомпании сравнивала отрывной талон с проштемпелеванным билетом, и дальше дело не шло.
— Ловко, — заметила Мюриэл.
— Это не я, — сказал Коллинз. — План разработал Эрно. Он насмотрелся всяких махинаций с билетами. И видимо, наконец придумал такую, которая будет работать. Может, воспринимал это как своего рода соперничество. Эрно был таким.
— Вот-вот, — сказал Ларри. — Эрно как раз и удивляет меня. Почему он просто-напросто не давал тебе денег, как любой более-менее нормальный человек?
Коллинз покивал головой вверх-вниз, словно взвешивая ответ.
— Знаешь, Эрно был странным человеком.
— Иди ты, — усмехнулся Ларри.
Коллинз плотно сжал губы. Ему не понравилось ни это выражение, ни что кто-то еще тревожит память Эрно. Мюриэл бросила предостерегающий взгляд. Пожалуй, впервые встретилась с Ларри взглядом с тех пор, как он вошел в кабинет. Учитывая характер их расставания на прошлой неделе, она могла ожидать демонстративного неповиновения, но он ответил покорным кивком.
— Перво-наперво, Эрно был прижимистым, — заговорил его племянник. — Если в руки ему попадал доллар, никак не хотел расставаться с ним. И знаете, возможно, он был недоволен своим начальством. Да что там говорить, такая игра с огнем может быть очень захватывающей, спросите любого, кто знает. Эрно вечно жалел о том, чего лишился, когда его турнули из полицейской академии. Но знаете, когда я держу на руках своих детишек, всегда говорю: «Сделаю для вас все, что угодно». И думаю, это очень похоже на то, что говорил мне Эрно: «Постарайся чего-то добиться в жизни, я сделаю все, что угодно, лишь бы помочь тебе».
Он подался вперед, чтобы посмотреть, удовлетворен ли Старчек. На лице Ларри появилось неопределенное выражение: пойми вас, жучков. Коллинз вернулся к своему рассказу.
— И все равно я по-прежнему был на поводке у Эрно. Слетал на отдых в Европу, побывал в Амстердаме и снова принялся за наркоторговлю. На сей раз, когда я попался, Эрно отвернулся от меня. Он шел на риск, а я вот как отплатил ему. Вот что означало его поведение. Я сидел на усиленном режиме в Дженсенвилле, и Эрно ни разу меня не навестил.
Я даже не понимал, до чего мои дела плохи, пока не вышел на волю в девяностом году. Знал я, в сущности, всего два дела: торговлю наркотой и работу агентом бюро путешествий. Черное и белое, по моим понятиям, честно говоря. И не мог заниматься ни тем, ни другим. Попадешься третий раз за наркотики — пожизненный срок. А лицензии агента я лишился, когда меня осудили в восемьдесят девятом. Нужно было бы уехать отсюда, но я был молодой и решил, что одолею эту систему. Назвался Фаро Коулом, выправил поддельный аттестат и снова сдал экзамены на лицензию.
— А! — произнесла Мюриэл. Коллинз ответил легкой покаянной улыбкой.
— Нашел работу в «Менса трэвел», — продолжал он, — только на комиссионных. И все пошло, как раньше: из кожи лезешь, а денег нет. Что ж, успешный опыт махинаций с билетами у меня уже был. Нужно было только найти кого-то, кто мог бы их добывать. Пойти в аэропорт я не мог — Эрно меня прогнал бы, — но однажды вечером я сидел в баре, и там появляется Гэндолф, как всегда, хочет кому-нибудь что-то продать или что-то слямзить. Я знал, кто он такой. Сразу после школы я работал в аэропорту месяца два. Он покупал у меня травку. Мое имя он уже явно забыл, но я подумал, что он может знать в аэропорту кассиршу, которая не прочь подзаработать. Пообещал, что, если дело пойдет, мы его не забудем. Вот так я и познакомился с Луизой.
Поначалу она отказывалась наотрез. Наконец я убедил ее, сказав, что и Эрно делал то же самое. Это подействовало на нее. Она не хотела быть глупее Эрно или кого бы то ни было.
Мюриэл спросила, когда это произошло.
— О, мы, должно быть, начали в январе девяносто первого. Они все были убиты в девяносто первом, так ведь? В январе, значит. И все шло отлично, пока я не встретился с Гэндолфом в том же баре. В «Лампе». Оказалось, Луиза ему ничего не отстегивала. Может, не понимала, что нужно делиться с ним. Я точно помню, что говорил ей, но она не послушала, а Ромми ходил по всему аэропорту и трепал языком. В конце концов Луиза дала ему свою камею, чтобы он помалкивал, пока она не соберет те деньги, которые задолжала ему.
— То есть Луиза, по сути дела, отдала ему камею в залог? — спросила Мюриэл.
— Вот именно, — ответил Коллинз. — Сказала, что это фамильная вещь. Только было уже поздно, до Эрно дошла болтовня Шланга, и он схватился за голову. Как только услышал мое имя, прекрасно понял, что происходит, и нашел меня. Сказал, что не позволит красть у себя из-под носа, тем более что сам научил меня этому. Чтобы я прекратил это дело, а то он сам прекратит, и вскоре я узнал, что Эрно велел обыскать Луизу, придумав какой-то предлог...
— Наркотики, — высказал предположение Ларри.
— Точно. Заявил, что у нее при себе наркотики. Может, решил, что раз она связалась со мной, мы и наркотиками торгуем.
Но ее было не запугать. После этого дело продолжалось. Так или иначе, ей были нужны деньги, чтобы выкупить камею у Ромми.