— Я серьезно.
– Кто там? – недовольно окликнул визитера отец Иннокентий. – Завтра приходите… Ты?!
— Вижу.
Это был тот самый монгол-засоня. Он молча заволок в походный храм огромный хлопковый мешок и аккуратно запахнул полог.
— И не убежден полностью, что хочу этого. Но после этих слов больше уверен, что меня не удержит ничто.
– С чем пожаловал? – окинул монгола взыскующим взором священник. – И что это ты в храм божий притащил?
— Ты говоришь все как есть, Лар?
— Стараюсь.
Монгол молча поставил мешок, и уже по тому, как внутри задергалось нечто живое, отец Иннокентий понял, что это кабанчик. Может, и не слишком упитанный, но хороший.
Ларри был раздражен, он часто раздражался, страдая при мысли о возможном отказе. Что до нее, на прошлой неделе она рассталась с ним обеспокоенной, многим опечаленной, нервозной из-за чувства вины. Однако сквозь все это пробивалось ощущение беззаботного счастья. Она избавилась от чего-то. Несмотря на опасность, глупость, эгоизм своего поступка, она чувствовала себя на воле. И пока Ларри не давал о себе знать, ее больше всего печалила утрата этого чувства.
– Так, – предупреждающе выставил он руку, – с подарками в храм божий не входить. Это дело мирское; давай-ка на двор! Там и посмотрим…
— Я довольна, что ты это сказал, — произнесла Мюриэл. — Поверь.
Она говорила спокойно, но в душе ее по-прежнему царил страх. Столько всего вдруг навалилось одно на другое, грозя рухнуть. Ее брак. Работа. Будущее. Положение в обществе.
Монгол тупо глянул на священника, вытащил из кармана хороший складной нож, взрезал веревку мешка и начал вываливать содержимое.
Стоит любовь отказа от той жизни, которой хотелось? Этот вопрос так определенно вырвался из глубины ее сознания. Достаточно ли будет любви — подлинной, бурной любви в сорок четыре года — взамен всего остального, к чему она стремилась? Стихи и романы говорили, что единственный ответ — да. Но она не была уверена, что это справедливо для взрослых. По крайней мере одной взрослой.
– Нет-нет, – возмутился отец Иннокентий, – только не здесь… – и замолк.
— Мне нужно подумать об этом, Ларри. Серьезно подумать. Было видно, что последняя фраза понравилась ему.
На него дикими от ужаса глазами смотрел тот самый главный агитатор, что со вчерашнего дня поднимал мирных аборигенов против русских.
— Да, — сказал он. — Подумай серьезно. — Задержал на ней взгляд. — Только, может, ты не станешь со мной разговаривать.
– Бог мой… – обомлел отец Иннокентий. – Постой! Да он же связан!
— А почему?
– Правда, – подтвердил монгол. – Это я его связал.
Раздражение его внезапно прошло. Ларри сник в дубовом кресле рядом с углом ее стола.
– Зачем… – пробормотал священник и смолк. Он почему-то сразу вспомнил, что народ здесь дикий и крещеный монгол запросто мог счесть, что китаец нанес Христовой церкви немыслимое оскорбление. Но, значит, это месть?!
— Потому что, — ответил он, — я до сих пор не сказал, что обнаружил Мо на том пистолете.
– Та-ак… – протянул он. – Только не в храме божием… Э-э-э… как тебя?
* * *
А монгол тем временем уже протащил китайца в центр, усадил и быстро привязал его к деревянной стойке, на которой держался полог походного храма. Быстро и резко крикнул ему что-то на китайском и развернулся к батюшке.
В течение двадцати с лишним лет Ларри почти ежедневно преследовал самых опасных, с позволения сказать, людей. Гонялся за ними по темным лестницам и закоулкам, даже возглавлял в бронежилете группу захвата, когда брали Хан-Эля, главаря «ночных святых», который скрывался с партией оружия. При этом Ларри бывал всегда оживленным, взвинченным, как в школе на бейсбольной площадке. Ни разу не испытывал такого ужаса и противного вкуса подступающего к горлу желудочного сока, как сейчас. Никто не вызывал у него такого страха, как сидящая напротив женщина. Вдруг стало непостижимо, почему он не сказал ей о том пистолете на прошлой неделе. Истина, насколько он мог понять, заключалась в том, что ему надоело позволять Мюриэл устанавливать все правила.
Слушая его, она съеживалась, становилась твердой и холодной, будто камень.
– Я сказал ему, что он не верит в бога. Как и ты.
— И что ты сделал с заключением Дикермена? — спросила она, когда он умолк.
«Боксер» отчаянно замычал и задергал головой, а батюшка оторопело моргнул.
— Допустим, потерял.
– Как это?..
— Допустим.
Но монгол словно и не услышал этого вопроса-возражения.
Она опустила голову на ладони.
– А мне нужно, чтобы вы – оба – поверили. Вы должны верить, перед тем как увидите Ульгена.
– Кого-кого? – не понял отец Иннокентий.
— Мюриэл, это не имеет значения. Те убийства совершил Шланг. Ты знаешь, что он. Даже если вместе с Эрно и Коллинзом, все равно он.
И тогда монгол подошел к нему, ловко подбил под ноги, повалил и стремительно, пока священник не опомнился, связал по рукам и ногам – как барана. Деловито оторвал кусок рясы, сунул матерчатый кляп отцу Иннокентию в рот и пропихнул поглубже рукоятью ножа. Подтащил поближе к китайцу и усадил рядом.
— Это версия, Ларри. Твоя версия. Может быть, наша. Но их версия заключается в том, что Эрно совершил их в одиночку. И она, пожалуй, несколько более убедительная, если учесть, что на спусковом крючке орудия убийства обнаружен отпечаток его пальца.
– Вы оба – чужаки на этой земле, – внятно произнес он, – а все чужаки в Тангуте – мои рабы.
— Предполагаемого орудия убийства.
* * *
— Ставлю сто долларов, Ларри, что подлинного. Ставишь сотню на то, что нет? Может, десятку? — Она обожгла его взглядом. — Как насчет пятидесяти центов?
Теперь Курбану приходилось использовать оба языка.
— Ты права, Мюриэл.
— Господи. — Она потрясла головой. — О чем только ты думал, Ларри?
– Вы оба – чужаки на этой земле, а все чужаки в Тангуте – мои рабы, – внятно произнес он сначала на русском, а затем и на китайском, – но сегодня праздник. Поэтому вы станете свободны.
— О своих бедах, — ответил он.
Русский поп и китайский агитатор переглянулись.
— Ларри, кончай нести ерунду. Сегодня же отправь револьвер на баллистическую экспертизу. Потом сразу же на серологическую. И пусть установят его принадлежность по серийному номеру.
— Будет исполнено, мэм.
– Подождите… – уже волнуясь, произнес Курбан, – сейчас я вам все покажу.
— Тебе повезло, что так вышло. Если узнает Артур, ты окажешься в Редьярде. Понимаешь это?
Он осторожно полез за пазуху, вытащил донельзя вытертую, засаленную и покоробленную карту и аккуратно разложил ее прямо на утоптанной земле. Русский и китаец мгновенно уперлись в нее взглядом и – было видно – ничего не поняли.
— Мюриэл, избавь меня от этой мелодрамы.
– Это земля Уч-Курбустан, или, по-вашему, Тангут, – все более проникаясь особенной торжественностью момента, произнес он. – Она стоит на рыбе Ульгена, которая бьет хвостом так, что трясутся горы, и принадлежит мне – Владычице и Святой Матери Курбустана.
— Я не шучу.
— К черту это, Мюриэл. Послушай меня. Тут всего несколько дней задержки. Обвинитель никогда не знает всего. Всего тебе и не нужно знать.
Пленные кинули изумленный взор на его грудь, затем пониже пояса, переглянулись и почти синхронно моргнули.
— Что ты имеешь в виду?
– Сегодня я проведу древний обряд освящения моей земли, – с трудом подбирая слова, произнес Курбан. – Благодаря вам.
— Оставь, Мюриэл. Сама знаешь эти дела. Ты не спрашиваешь у мясника рецепт изготовления его колбасы. Это колбаса, и ты знаешь, что это колбаса. В ней нет ничего ядовитого.
— Ларри, чего я еще не знаю?
Китаец протестующе замычал.
— Будет тебе.
– Но сначала вы восславите самых главных богов – Ульгена и Эрлика.
— Нет уж. Больше не будем играть в игру «Положись на меня».
— Это вызов?
Теперь протестующе замычал священник.
– Я признаю, – торопливо закивал Курбан, – дракон Мармар и Иисус Христос сильные боги, но не они самые главные. Вы должны признать: самый главный в небе – Ульген, а под землей – мой предок Эрлик-хан.
— Понимай как знаешь.
Священник побледнел.
Соперничество между ними было острым, и Ларри, как всегда, знал, что проиграет.
– Сегодня вы увидите обоих, я думаю, – важно завершил Курбан. – Если признаете их силу, они вам тоже сделают хорошо.
— Отлично. Думаешь, та камея действительно была в кармане у Ромми?
Курбан поднялся, засветил еще не убранные восковые свечи, достал из-за пазухи китайские ароматные палочки, зажег их от свечей, а затем медленно и торжественно обошел храм кругом, в нос распевая прекрасные тангутские гимны. Затем он произнес несколько самых сильных заклинаний, аккуратно разрезал на почетных гостях Курбустана одежду, принес из колодца воды, с любовью обмыл оба трясущихся от ужаса тела и набил трубку особой бабушкиной смесью.
Этим он ошеломил ее. Даже Мюриэл Свирепая обладала чувством страха.
— Думала.
– Приступим, – улыбнулся он, когда сила неба и земли начала соединяться в нем и превращаться в одно целое – в человека. Достал кремниевый нож, легко располосовал свою руку и обильно обрызгал священную карту священной земли с обеих сторон. – Теперь вы…
— Так вот, была.
— Черт бы тебя побрал, — произнесла она с облегчением.
Осознавшие, что их приглашают побрататься с картой, агитатор и поп сначала замотали головами, но затем переглянулись и согласились, а когда кровь трех братских народов обильно залила карту, Курбан покачал головой.
— Но в тот день, когда я арестовал его, там ее не было. Она была там накануне вечером, и один нечистый на руку полицейский унес ее домой. Я, так сказать, вернул камею. Вот что имелось в виду. Только не говори, что шокирована.
– Мы с вами – кровь одного отца, но Матери у нас разные, а значит, мы не родня. Вы свободны. Прощайте.
Шокирована Мюриэл не была. Он это видел.
— Ларри, скрывать отпечатки пальцев на орудии убийства совсем не то, что дожимать дело. Ты это знаешь. — Она повернулась к окну. — Вот незадача.
И тогда пришел Вепрь, и его мощь оказалась так велика, что сначала начали лопаться походные иконы, затем расползлась, будто ее порезали ножом, крепкая ткань полога, а затем и поддерживающий кровлю столб треснул и повалился набок. А обескровленные, переломанные тела выволокли в свинарник и бросили в кормушку возбужденно захрюкавшим сестрам Человека-Вепря.
Ларри наблюдал, как она в задумчивости постукивает ногтем большого пальца по щели между передними зубами. И через несколько секунд увидел, как здравый смысл, будто спасательный жилет, выносит ее из пучины отчаяния.
* * *
— Я предоставлю иммунитет Коллинзу, — сказала она.
Той же ночью на палаточный городок казаков напали хунгузы. И было их так много, а свистели и улюлюкали они так внушительно, что изнутри, из города, поднялись и китайские боксеры-ихэтуани. Нет, казаки отбились – как всегда, без потерь, если не считать священника и еще двух штатских, но имущественный ущерб оказался настолько велик, что Семенов подписал местному интенданту все – до последних бог весть где утраченных чертовых кальсон. А затем сунул измученному ночным боем с хунгузами, заляпанному чужой кровью Курбану чемодан и с огромным облегчением отбыл.
— Что?
* * *
— Если Артур получит, чего хочет, то не станет спрашивать почему. Может быть, если повезет, Джексон позволит нам прежде выслушать Коллинза с глазу на глаз.
Уже в начале июня 1900 года в Санкт-Петербурге, да и в других европейских столицах поняли, что спровоцировать китайцев первыми пойти на полномасштабный военный конфликт не удастся.
— Нельзя предоставлять ему иммунитета. Этот тип расхаживал с орудием убийства.
— У меня нет альтернативы, Ларри. Ты не оставил мне выбора. Я ничего не могу поделать. Не могу говорить, что убийца, возможно, Коллинз, и по-прежнему требовать казни Гэндолфа. Черт возьми, с отпечатком пальца Эрно на спусковом крючке нам нужно начинать все сначала. И возможно, Коллинз наш лучший шанс. Харлоу прав. Коллинз мог ложно обвинить Ромми.
Да, демонстрации ихэтуаней все больше набирали силу; да, осажденные посольства время от времени были вынуждены бороться с огнем и вступать в перестрелки. Однако извинения за гибель японского переводчика Сугиямы были принесены, и следовало полагать, что подобные, со всеми формальностями, вплоть до поклонов, извинения будут принесены цинским руководством за каждый иноземный труп.
— Нет, — сказал Ларри. Это было общим протестом. Его все приводило в ярость. — Дело в выборах, да? Ты до моего приезда решила предоставить иммунитет Коллинзу. Нед уже настроил тебя. Я только предлог. Ты не хочешь осложнений с Харлоу.
Да, князь Дуань, отец наследника, что-то такое дерзкое и антииностранное заявил. Но кто такой князь Дуань? Сама-то правящая императрица Цыси молчит, как молчит и ее, пусть и формальный, соправитель Гуансюй.
— Пошел ты, Ларри! — Она взяла со стола карандаш и запустила им в стекло. — Черт возьми, неужели не понятно? Выборы тут сбоку припека. Существует еще закон. Правила. И справедливость. Господи, Ларри, прошло десять лет, и, слушая тебя теперь, я задаюсь вопросом, что произошло в действительности. Понимаешь?
Она подалась вперед с таким видом, словно хотела броситься и удавить его.
Да, застрявший на полпути к Пекину отряд адмирала Сеймура обстреливают на каждой версте, но опять-таки делают это откровенные бандиты, в то время как правительственные войска от прямых контактов с отрядом Сеймура упорно уклоняются.
— О, еще как понимаю. — Ларри направился к двери. — Я всего-навсего полицейский.
Императрица Цыси при ее недалеком кругозоре оказалась весьма прагматичной и последовательной дамой и не давала себя ни поймать на слове, ни уличить в прямом пособничестве бойцам тайных обществ. Десятки и десятки эскадренных броненосцев и канонерок, миноносцев и крейсеров, паровых баркасов и пароходов, нагруженные десантами и боеприпасами, а главное, изнемогающими адмиралами восьми крупнейших колониальных держав мира, так и стояли у последнего, все еще не разделенного между ними куска.
* * *
Ранним летним вечером Джиллиан стояла у проезжей части перед магазином Мортона в центре, поджидая Артура. Задержавшиеся в конторах служащие уже почти разошлись, машин на улицах стало меньше. В нескольких футах от нее две усталые женщины сидели за стеклом автобуса, поставив на сиденья большие сумки с покупками.
Собственно, в результате этого многодневного стояния и вызрело понимание, что начинать все одно придется первыми. И 3 июня 1900 года на состоявшемся на крейсере «Россия» совещании командиров эскадр был принят совместный ультиматум России, Германии, Франции, Британии, Италии, Австрии и наконец-то принятой в «клуб белых людей» Японии. Китайскому руководству было прямо предложено без капризов сдать форты морской крепости Дагу с тем, чтобы союзники могли направить свои десанты на выручку осажденных в Пекине посольств.
Теперь Джиллиан могла измерять продолжительность своих отношений с Артуром по тому, как укорачивался день. Солнце, восход которого они видели утром, сейчас погружалось в реку, яркое зарево расходилось веером по тучкам на горизонте. В меняющемся ветре ощущалось легчайшее предвестие осени. Она придавала явлениям природы — наступлению темноты, убыванию лета — суеверный смысл, хотя ей много раз говорили, что это признак депрессивного характера. Жизнь хороша. Это ненадолго.
Артур запаздывал, но едва его седан подъехал, стало ясно, что он взволнован.
Коменданту Дагу ультиматум о сдаче фортов повез лейтенант Бахметьев. В Тяньцзинь с решением адмиралов по осажденной боксерами железной дороге поехал мичман Шрамченко. И только генерал-губернатору Чжили Юй Лу ноту с требованием сдачи укреплений Дагу передал французский консул Дюшейляр. А в 5.30 утра следующего дня после недолгой артиллерийской дуэли и поддержанного англичанами штурма русской роты над ключевым фортом № 4 взвился унтер-офицерский погон – за неимением лишнего Андреевского флага.
— Еще одно послание от Мюриэл, — сказал он, когда Джиллиан села рядом. И протянул ей копии кратких ходатайств, поданных в районный федеральный и окружной апелляционный суды. Признавая получение «новых существенных данных относительно природы и обстоятельств того преступления», Мюриэл просила отложить все рассмотрения на четырнадцать дней, чтобы дать возможность обвинению провести расследование.
С этой минуты война фактически и началась – во всем Китае.
— Что еще там расследовать? — спросила Джиллиан. — Ты позвонил ей?
— Конечно. Потребовал эти новые данные, она ответила, что ничего не скажет. Какое-то время мы пикировались, но в конце концов сошлись на том, что если я дам ей эти две недели, она примет у меня ходатайство об отклонении решения апелляционного суда и открытии дела вновь. В сущности, она снимает очки с табло.
— Господи! — Хотя Артур вел машину, Джиллиан придвинулась и обняла его. — Но что это значит? Она собирается иммунизировать Коллинза?
— Сомневаюсь, что она заранее признала его настолько заслуживающим доверия, чтобы вновь открывать дело. Если ей не понравится то, что скажет Коллинз, она просто назовет его лжецом. Тут дело в чем-то более серьезном.
Артур уже давно тешил себя бессмысленной надеждой, что Мюриэл вдруг откроется правда о Ромми. Джиллиан держалась о ней гораздо более низкого мнения, но Артур видел всех, с кем когда-то работал бок о бок, только в благоприятном свете. В любом случае она разделяла его догадки, что в прокуратуре произошли драматические события.
— Значит, день у тебя был замечательный, — сказала Джиллиан.
— Неплохой, — ответил он.
— Произошло что-то неприятное?
— Не в ходе дела. Да и неприятным, в сущности, это назвать нельзя. Мюриэл отпустила замечание по нашему адресу. Они знают.
— Понятно. И как ты себя из-за этого чувствуешь?
Артур пожал плечами.
— Пожалуй, неловко.
Мать Джиллиан произнесла бы испепеляющее «я же тебе говорила». Все испытанное самообладание Джиллиан могло заглушить этот голос, который она никогда не изгонит напрочь из сознания. Но бедняга Артур всегда хотел нравиться людям. Унижение и насмешки из-за выбора партнерши задевали его, как она и предвидела. В шесть утра он наблюдал в глубокой задумчивости за восходом солнца.
— Стараешься не говорить, что предупреждала меня? — спросил Артур.
— Это ясно видно по мне?
— У нас будет все хорошо, — сказал он.
Джиллиан улыбнулась и взяла его за руку.
— Серьезно, — сказал Артур. — Проснувшись, я думал о том, что нам следует уехать.
— В самом деле?
Часть 3
— Да. Сняться с места и найти другое. Начать с нуля. Вдвоем. Джил, я созвонился кое с кем. Есть штаты, где через несколько лет, если ничего не произойдет, ты сможешь подать заявление о повторном приеме с хорошей надеждой на успех.
ВОСХОЖДЕНИЕ ЭРЛИКА
— В коллегию адвокатов?
Артур отважился взглянуть на нее, стоически покивал и снова стал смотреть на улицу. Джиллиан даже не приходило в голову, что она может получить возможность вернуться из изгнания.
6 июня 1900 года Старая Будда узнала, что Дагу взят, и с ней впервые за 64 года жизни случилась истерика.
— Артур, а твоя практика?
— Ну и что?
Впрочем, уже спустя полчаса она взяла себя в руки, отшвырнула в сторону окровавленную бамбуковую палку для битья евнухов и приказала привести Гуансюя, отыскать вечно шатающегося по питейным заведениям наследника трона и собрать Государственный совет. Выслушала робкие, с многократными заверениями в своей абсолютной глупости и полной рабской покорности предложения и начала диктовать сама.
— Ты столько лет старался стать партнером.
– С основания нашей династии иностранцы, посещавшие Китай, пользовались в нем хорошим обращением… – задыхаясь от ярости, произнесла она, – и вначале они не выходили из повиновения…
Советники замерли.
— Только из страха быть уволенным. Без этого я не мог бы утвердиться. Кроме того, если дела у Ромми пойдут так, как мне представляется, я разбогатею. Если мы добьемся его оправдания, Ромми подаст баснословный гражданский иск. Я смогу уйти из фирмы и взяться за его дело. Он получит миллионы. И я получу свою долю. Я об этом думал.
– Но, пользуясь снисходительностью Китая, они стали посягать на его территорию, попирать китайский народ и домогаться богатств Китая.
— Несомненно.
Стало так тихо, что, казалось, звенит сама тишина.
— Нет, все не так просто. В частной практике я никогда не зарабатывал больших денег. Я рабочая пчела. Недостаточно вкрадчив, чтобы привлекать значительных клиентов. Мне хочется только найти хорошее дело и работать над ним изо всех сил. Предпочтительно такое, чтобы я в него верил.
Раньше, когда едва знала Артура, Джиллиан думала о нем, как о родившемся человеком средних лет. Но причиной тому была его внешность и фаталистический дух, доставшийся ему от отца. С делом Ромми он почувствовал себя человеком, который счастливее всего в стремлении к идеалам, даже если они недостижимы.
– Каждая уступка Китая увеличивала их наглость, – цедила сквозь стиснутые зубы Цыси. – Они угнетали мирных граждан, оскорбляли богов и святых мужей, вызывая самое горячее негодование в среде населения.
— А как же Сьюзен? — спросила Джиллиан.
Кто-то громко икнул. Цыси яростно сверкнула глазами, умолкла, не сдерживая раздражения, с трудом поднялась из сандалового трона и, сопровождаемая ордой перепуганных евнухов, медленно подошла к окну в сад.
Здесь тоже произошло то, чего следовало ожидать. По лицу Артура Джиллиан видела его душевные движения так же ясно, как если бы они передавались на некий экран.
– Горячо желая избежать войны, правительство издавало указы, в которых повелевало охранять посольства и щадить обращенных в христианство, – гневно произнесла она, – но этот народ не знает чувства благодарности.
— Может, мы останемся на Среднем Западе. Я все равно не смогу уехать далеко, если стану заниматься гражданским делом Ромми, так как нужно будет приезжать сюда раза два в неделю. А может, сказать матери, что это ее долг? Она тридцать лет не знала никаких забот. Я был родителем, а она ребенком. Что, если сказать ей напрямик: «Пора повзрослеть»?
Джиллиан улыбалась, пока Артур всерьез обдумывал эту перспективу. Она никогда не обладала его безграничной способностью предаваться несбыточным надеждам, что явилось одной из причин поиска прибежища в наркотике. Но ей нравилось видеть его в свободном полете. И в последнее время она иногда ловила себя на том, что летает вместе с ним. Полет продолжался не дольше существования полученного в реакторе нестойкого изотопа, но она смеялась в темноте, закрывала глаза и в какой-то краткий миг верила вместе с Артуром в прекрасное будущее.
Сановники изготовились выразить свое бесконечное восхищение точностью формулировок, но пока императрица их мнения не спрашивала, а прерывать Старую Будду они не могли ни при каких обстоятельствах.
– Во всех делах, касающихся международных сношений, мы всегда были вежливы по отношению к ним, – яростно и чеканно диктовала Цыси, – между тем как они, называя себя цивилизованными государствами, действовали без всякого уважения к праву, опираясь только на грубую силу.
Императрица повернулась к обомлевшим сановникам.
38
– Со слезами на глазах мы объявляем о войне. Ибо лучше вступить в борьбу, чем ценою вечного позора все время искать каких-нибудь средств к сохранению своей жизни.
22 августа 2001 года
Гуансюй тихо охнул и, пытаясь удержать ее от столь необдуманного и поспешного решения, поднял руку и привстал.
– Но, тетушка…
Другая история
– Опустите руку, император! – резко осадила его Цыси. – Не можете править, так хоть мне не мешайте!
Джексону Эйрзу доставляло немалое удовольствие досаждать людям. Сначала он согласился, чтобы Коллинза расспросили до выхода на свидетельское место, при условии, что встреча состоится в Атланте и прокуратура оплатит ему полет туда. Потом оказалось, что Коллинз вернулся в город заниматься имуществом Эрно. Но, сказал Джексон, клиент его теперь решил говорить лишь после присяги на Библии. Мюриэл могла потребовать созыва большого следственного жюри для дальнейшего расследования «бойни Четвертого июля», поскольку на убийства не распространяется срок давности. Она предпочла это показаниям под присягой. Таким образом она могла допрашивать Коллинза без глядящего из-за ее плеча Артура или разглашения тех частей показаний, которые были ему на руку. При этом не нарушала политики прокуратуры не предоставлять иммунитета в гражданском деле. Большое жюри одобрил даже Джексон, так как по закону показания Коллинза должны были оставаться в секрете.
Она тяжело вздохнула, прошла к трону и уже со своего законного места завершила:
– Сегодня, когда сотни тысяч патриотов собрались и без нашего призыва, даже дети тащат копья на службу отечеству. Иностранцы опираются на хитрость, мы же возлагаем надежду на небесную справедливость; они опираются на насилие, а мы – на человеколюбие. Поэтому я и знаю: мы сумеем сохранить достоинство нашей великой страны!
Двадцать второго августа Коллинз появился в вестибюле палаты большого жюри. Он был в том же шикарном черном костюме, что и на похоронах дяди. В руке он держал Библию, обернутую деревянными четками с большим крестом. Книга была так захватана, что переплет стал мягким. С Коллинзом приехали Эйрз и крупная белокурая жена.
Цыси остановилась, оглядела коленопреклоненных сановников и вдруг улыбнулась.
– И подпись: император Гуансюй.
Мюриэл протянула стандартное распоряжение о предоставлении иммунитета. Джексон прочел его до конца, словно не видел таких десятки раз раньше, потом она раскрыла двери палаты. Эйрз попытался войти, прекрасно зная, что присутствовать там ему запрещено. Внутрь допускались только обвинитель, судебный секретарь и члены жюри.
* * *
— Я должен присутствовать, — заявил Джексон. — Непременно.
Получив требование китайской стороны всем иностранцам в 24 часа покинуть Пекин, Чрезвычайный посланник России в Китае Гирс связался с немцами, британцами и французами, и уже через два часа ответное заявление о том, что дипкорпус берет на размышление 48 часов, было готово.
Через полчаса переговоров они пришли к решению, что Коллинз примет присягу, потом заслушивание показаний будет отложено. Допрос с записью на магнитофон состоится в конторе Джексона во второй половине дня, потом пленка будет передана большому жюри. Мюриэл была рада убраться из здания суда, где какой-нибудь репортер мог что-то пронюхать.
– О чем там думать, Михаил Николаевич?! – донимали Гирса укрывшиеся в посольстве штатские лица. – Уходить надо, пока из города выпускают! Тут скоро такое начнется!
– Не надо так волноваться, господа, – уговаривал штатских Чрезвычайный посланник, – у нас идут постоянные консультации с представителями европейских держав. Если уж уходить, так вместе. Не можем же мы, русские, оказаться самыми трусливыми!
У Джексона было несколько контор, одна в Сентер-Сити, другая в Кевани, но главная находилась в Норт-Энде, неподалеку от аэропорта Дюсабль. Подобно Гасу Леонидису, Джексон не хотел покидать тот район, где рос. Размещалась контора в одноэтажном, вытянувшемся вдоль улицы торговом центре, принадлежащем Джексону.
На это штатским ответить было нечем, и они смущались и соглашались, что можно и подождать и что нам, русским, труса праздновать, разумеется, не к лицу.
Мюриэл приехала без Ларри и Томми Мольто. На этой неделе южный ветер принес сильную жару, солнце немилосердно жгло. Мюриэл решила подождать обоих снаружи, но через несколько минут вошла внутрь, где работали кондиционеры.
Однако кто, как не Гирс, понимал: никто никуда и ни за что не уйдет. Потому что выехать из Пекина означает лишить смысла саму военную операцию по спасению посольства. А значит, объявление императрицей Цыси войны ведущим европейским державам останется лишь на бумаге. А значит, не будет ни аннексий, ни контрибуций и все планы Абазы и Безобразова по занятию и бессрочной аренде Маньчжурии просто рухнут.
Гирс вздохнул. Он никогда не был трусом и Георгиевский крест получил не за родственные связи.
Наконец все собрались в большом кабинете Эйрза. Мюриэл, зная его тщеславие, ожидала, что он, подобно многим другим, оформил стены как памятник самому себе. Но Джексона окружали главным образом фотографии членов семьи — троих детей и, если Мюриэл не ошиблась в счете, девяти внуков. Жена его скончалась несколько лет назад. Оглядывая кабинет, Мюриэл думала, готов ли он сказать, что Америка — великая страна. Или что ему пришлось с большим трудом добиваться того, чего заслуживал. И то, и другое было правдой.
Но месть приближенных к Его Величеству господ Абазы и Безобразова будет пострашнее турецких пуль.
– Готовьтесь к обороне, Борис Николаевич, – повернулся он к Евреинову. – А документы – в промасленную бумагу и в колодец.
— Мюриэл, садись сюда.
* * *
С неожиданной любезностью Джексон предложил ей большое кресло за своим столом. Мебель в кабинете была прямоугольной, функциональной. Датский модерн из магазина уцененной конторской мебели. Сам Эйрз сел в кресло у внешнего угла рядом со своим клиентом. Жена Коллинза, Ларри и Мольто расселись позади них, словно хор. Верный себе Джексон достал свой маленький магнитофон и положил на стол рядом с тем, который уже приготовила Мюриэл.
Когда оба магнитофона опробовали, Коллинз взглянул на Эйрза и спросил:
Через два дня после объявления войны вышел указ о проведении мобилизации по всему Китаю, прекращении выплаты контрибуции по итогам недавней войны с Японией, запрете продавать иностранным судам уголь и отказе иноземцам в пользовании телеграфом. А еще через день в маленьком храме неподалеку от Пекина состоялось небольшое совещание, которое и предопределило чуть ли не весь ход надвигающейся войны.
— Теперь можно говорить?
— Не спеши, пусть эта леди задаст тебе вопрос, — сказал Джексон. — Тут не занятия по актерскому мастерству. Ты не выступаешь с монологом.
– Что решим, братья? – ободряюще посмотрел на сидящих в одном кругу с ним – как равные – подчиненных Голова Дракона. – Говорите, сегодня особый день, сами понимаете… Прошу вас.
— Сказать имеет смысл только одно, — ответил Коллинз.
Братья почтительно молчали. Шедшие к своим постам в Триаде не один десяток лет, они уже усвоили главное правило – молчать.
— Что же? — спросила Мюриэл.
– Кончать длинноносых надо, – неожиданно подал голос лишь недавно получивший титул «Сандаловая Палочка» и отвечающий за связи с братскими обществами Рыжий Пу. – Я и с «Красными Кулаками» переговорил, и с «Большими Ножами». Все так считают.
— Тех людей убил мой дядя Эрно, и Гэндолф тут ни при чем.
Голова Дракона кинул быстрый, еле заметный взгляд в сторону Управителя.
Она спросила, откуда Коллинзу это известно. Коллинз взглянул на Эйрза, тот развел руками.
– Ты уже кончил двоих, – мгновенно отреагировал Управитель, – в Киао-Чао. Помнишь этих миссионеров? Ты ведь тогда едва с головой не расстался, а мы четыре порта потеряли…
— Ну, раз уж начал, останавливаться уже нельзя.
Коллинз на секунду закрыл свои янтарные глаза, потом сказал:
Рыжий Пу смутился, но Голова Дракона поспешил поддержать отважного новичка:
— Потому что, да простит меня Иисус, я был там и все видел.
– Нет-нет! Мы сюда не прошлые промахи пришли вспоминать. Говорите, прошу вас.
Кресло Джексона для Мюриэл было слишком высоким. Туфли свисали с ее ступней, и ей пришлось дважды топнуть ногами о ковер, чтобы повернуться и получше разглядеть Коллинза. Волосы его немного поредели, он располнел, но оставался красавцем. Лицо его было застывшим, словно он пытался выказать мужество перед лицом правды.
– Простите, господин, я хочу сказать, – вздохнув, распрямился отвечающий за финансы Веер Из Белой Бумаги.
— Я хочу больше никогда не повторять этой истории, — сказал Коллинз. — И потому пусть Анна-Мария выслушает ее сейчас, чтобы все было ясно. Мой Господь и Спаситель знает, что я рожден в грехе, но горько думать, каким я был без Него.
Мюриэл взглянула на Ларри, развалившегося в кресле возле отдушины кондиционера. Из-за жары он снял спортивную куртку, аккуратно сложил ее на колене и не сводил глаз с ноги, которой постукивал по ковру. Хотя они только начали, ей было ясно, что Ларри уже наслушался об Иисусе. От типов, которые вырезали знаки шайки на животе жертвы, а потом за полминуты до вынесения приговора приходили к Богу. Мюриэл никогда это не трогало. Пусть с этим разбирается Бог. И потому она была Богом. Делом Мюриэл было призывать к ответу здесь, на земле.
Голова Дракона кивнул.
Мюриэл перемотала пленку назад, назвала дату и время, характер процессуального действия и попросила всех присутствующих произнести несколько слов, чтобы на пленке были образцы каждого голоса.
– Слов нет, народ поднять, армию вооружить – это мы можем, – подался вперед Веер. – А если дело правильно поставить, русские ни одного вагона на своей дороге – без уплаты нам – не сдвинут. Но не в этом дело.
— Давайте начнем с вашего имени, — сказала Мюриэл Коллинзу. Когда он назвал его, спросила, сколько вымышленных имен у него было после исполнения совершеннолетия? Коллинз тут же назвал по меньшей мере с полдюжины.
– А в чем? – поинтересовался Голова Дракона.
— А Фаро Коул? Этим именем вы назывались?
— Да.
– Нам смысла поддерживать эту маньчжурку Орхидею нет, – прямо сказал Веер, – эта старуха только закрыться нами хочет, а когда все кончится, нас же во всем и обвинит.
— Для сокрытия настоящего?
Братья, соглашаясь, сдержанно загудели.
— Скорее для новой жизни, — ответил он и улыбнулся с явной досадой. — В этом я не одинок. Пытался обрести новую жизнь, пока наконец не обрел. — И взглянул на своего адвоката. — Можно рассказывать все, как мне хочется?
– А если ее не поддержать, длинноносые Пекин возьмут! – раскрасневшись, предупредил Рыжий Пу.
– Пусть берут, – отмахнулся Веер. – Сейчас в Пекине, кроме наложниц Гуансюя, взять нечего. Наши братья все подмели…
Джексон указал на Мюриэл.
Братья дружно загоготали.
— У меня в голове это сложилось определенным образом, — сказал ей Коллинз. — Все вы можете спрашивать что угодно, но сперва я хочу рассказать эту историю по-своему.
– Еще кто что скажет? – отсмеявшись вместе с ними, поинтересовался Голова Дракона.
– Я скажу, брат, – поднял руку Красный Посох. – Христиан-китайцев бить надо.
В любом случае он рассказал бы ее так. Мюриэл это понимала. Коллинз мог представлять себя, кем захочет, — кающимся грешником, пасынком судьбы. Потом она втиснет услышанное в жесткие, узкие рамки закона. И сказала, что возражений у нее нет.
Настроение мгновенно изменилось. Братья помрачнели и гневно засверкали глазами.
Коллинз пригладил пиджак. Он был в белой рубашке и щегольском галстуке. Как всегда, заботился о своем внешнем виде.
– Пока мы, как народ, едины и одной веры, – продолжил Красный Посох, – пусть длинноносые хоть всю Поднебесную займут, а все одно здесь не удержатся!
— В общем, — заговорил он, — это, по сути дела, история о моем дяде и обо мне. В ней должны были бы играть роль еще многие люди. Но не играли. Это главное, что вам всем нужно уяснить.
Братья, соглашаясь, загудели.
Мы с дядей Эрно прошли большой путь. Ненавидели подчас один другого, как, наверно, никто на свете. Думаю, потому, что ближе друг друга у нас никого не было. Я был ему кем-то вроде сына, он мне вроде отца, и оба были не особенно этим довольны. Я черный, а этот длинноносый венгр хотел, чтобы я вел себя в точности как он. Только разве это было возможно?
– Избавимся от предателей-христиан, так и народ объединится. Но для этого нам разрешение маньчжуров не нужно. Христиане давно уже напрашиваются, чтобы мы их железным посохом поучили…
Коллинз опустил взгляд на лежавшие на коленях крест и Библию.
Голова Дракона улыбнулся: все шло как надо. Он и сам уже обдумал главные направления движения ихэтуаней – христиан да иноземцев убивать, армии сторониться, а главное, ждать, когда власть маньчжуров зашатается. А уж кого новым императором сделать, Триада найдет – хоть того же Сунь Ятсена. Ребята из Гонконга давно уже его на самый верх прочат…
— Годам к тринадцати-четырнадцати я восстановил против себя всю округу. Был черным, пусть они и не говорили этого, и таким оторвой, каких свет не видел. Однако, как я уже сказал, дядя Эрно вечно не давал мне воли. Я пропадал на улицах, занимался всякой гадостью, главным образом торговал крэком и кокаином, сам его нюхал, а дядя играл роль полицейского — ему это нравилось, — вытаскивал меня из притонов и говорил, что я гублю свою жизнь. Это моя жизнь, отвечал я ему, и опять принимался за старое. Само собой, когда меня забирали полицейские, я звонил ему, он вызволял меня и говорил, что это в последний раз.
* * *
Уже взрослым я получил первый срок в восемьдесят седьмом году. Дядя позаботился, чтобы меня определили туда, где полегче. И знаете, когда вышел, я был твердо настроен порвать с прошлым. Если не позволяешь себе ничего лишнего, прежние грехи забываются. Дядя с матерью отправили меня в Венгрию, подальше от дурных влияний. Оттуда я сам поехал в Африку. А когда вернулся домой, попросил дядю помочь мне устроиться в туристический бизнес.
До Харбина Семенов добрался за три дня. Сначала пришлось ждать поезда, затем оказалось, что на путях впереди засели хунгузы, и состав вернулся назад и начал дожидаться казаков Охранной стражи. В общем, хватило впечатлений. А едва он сдал отчет и отоспался, как пришла неожиданная весть: все Приамурье с 9-го числа на военном положении, а теперь генерал-губернатор Приморья Гродеков еще и о призыве 12 тысяч запасных объявил.
В восемьдесят восьмом году Эрно был доволен мной, как никогда. Я делал все то, о чем он мне вечно твердил, пошел в школу, учился, сдал экзамены на агента бюро путешествий, устроился в «Тайм ту трэвел» и каждое утро ходил на работу. Проходил на улице мимо братвы и делал вид, будто не знаю их. Это было нелегко. Нелегко было. Эрно с матерью вечно рассказывали, как плохо им приходилось в Венгрии — они ели белок и воробьев, которых ловили в парках, и все такое, — но я работам работал, а денег не имел. Двадцать с лишним лет — и по-прежнему жить вместе с матерью? Я был агентом, получал только комиссионные, а большие компании не хотели иметь дела с молодым негром. И наконец я сказал ему: «Дядя Эрно, ничего у меня не выходит. Стараюсь-стараюсь, и все попусту».
Коллинз поднял взгляд и посмотрел, как его воспринимают. Мольто воспользовался перерывом, чтобы проверить, как работает их магнитофон. Джексон, разумеется, сделал то же самое.
Надо сказать, харбинцы отнеслись к новости по-разному.
— Эрно понял, что я готов вернуться к прошлому, и пришел в отчаяние. Потом ему пришло в голову пристроить меня к своим делам в аэропорту. Одна негодная идея за другой. Вот так и началась та история с билетами. Поначалу он делал вид, будто билеты каким-то образом терялись. Но это было шито белыми нитками. Я быстро сообразил, в чем дело.
– Правильно наши делают; один черт, пока Маньчжурия за Китаем, нам этой земли не удержать, – говорили одни. – Чем раньше начнем, тем раньше туземцев усмирим.
Ларри откашлялся.
– Ничего вы не понимаете, – возражали другие, – тут на десять верст от силы по одному русскому приходится, а китайцев 400 миллионов! Нам бы с ними в мире жить надо.
— Можно спросить кое о чем?
Голос его звучал не особенно дружелюбно. Коллинз, увлеченный своим рассказом, не сразу поднял взгляд.
– Так они же нам войну объявили! И что нам теперь – терпеть?!
— Старчек, — произнес он.
– Ну, не шибко они и рвутся с нами воевать… А войну как начали, так и закончат. Бумажная эта война, ненастоящая.
Первый вопрос Ларри был простым: откуда брались билеты?
— Тогда, — заговорил Коллинз, — компьютеры только начинали приспосабливать для заполнения билетов. Принтеры толком не работали — останавливались, писали не там, где нужно. Половину времени кассирши отрезали билеты вручную, а потом пропускали их через штемпелевочную машину. Если при оформлении билета ошибались, аннулировали его и заносили номер в сводку ошибок. Эти билеты Эрно отдавал мне, незаполненные, проштемпелеванные, а поскольку они были занесены в сводку, их никто не искал.
– Стыдитесь, господа, – урезонивал в такие минуты спорщиков Семенов, – наше посольство в Пекине уже вторую неделю оборону держит, китайцы денежную награду за голову каждого иностранца объявили. Так что нет у нас выбора – воевать или не воевать, и не своей волей Гродеков мобилизацию объявляет, на то Его Величество Николай II над нами Богом поставлен.
— В авиакомпаниях говорят, — сказал Ларри, — что тот, кто летает по таким билетам, рано или поздно попадется.
Как правило, это помогало. Ненадолго. А потом его вызвал сам Гернгросс, и все перевернулось вверх ногами.
— Может быть, — ответил Коллинз. — Но по тем билетам никто не летал. Я сдавал их, чтобы покрывать стоимость других билетов.
– Собирайтесь, поручик. Поедете пароходом в Хабаровск, – прямо сказал начальник всей Охранной стражи. – Дело важное: документы повезете. Пуда четыре.
– Ско-олько?! – охнул Семенов и покраснел. – Извините, господин полковник. Не сдержался.
Мюриэл, подумав, не упустила ли чего, взглянула на Ларри, но он тоже выглядел недоумевающим.