— Не совсем.

— Потому что Иисус давал мне понять кое-что, начальник. Говорил: «Я давал тебе одно знамение за другим, а ты все не понимал. Поэтому на сей раз совершу чудо. Если не сможешь уразуметь, что Я взираю на тебя сверху и желаю тебе добра, если даже и тут не поймешь, то ничего больше не смогу для тебя сделать. Хочешь быть дураком, ну и будь дураком. Только без Меня в рай не попасть никому. Можешь снова сидеть в камере и говорить: „Все, хватит“, — но если не примешь Меня в свою жизнь, тебе никогда не выбраться. А если возьмешься за ум, примешь Меня, то уже никогда не попадешь в тюрьму. Ни на минуту». И я не попадал.

Так что если понадобится говорить, Старчек, Иисус даст мне знать. И когда я присягну перед Ним, ты будешь уверен, что каждое мое слово — правда. Но сейчас Иисусу я нужен здесь. И здесь останусь. Пятая поправка, начальник.

Коллинз проводил Ларри до двери, пожал ему руку и пожелал всего хорошего. Даже помахал Морли, стоявшему на другой стороне улицы.

22

19 июня 2001 года

Семья Рейвена

Во вторник утром судья Харлоу издал краткое письменное распоряжение относительно ходатайств Артура. В сущности, все они были отвергнуты, но обоснование его устраивало вполне. Ходатайства можно было подать снова, судья написал: «...поскольку показания Эрно Эрдаи представляются суду достаточно достоверными, чтобы допустить дальнейшее рассмотрение дела». Право решать, дозволить ли Гэндолфу выступить с новым ходатайством об издании приказа «Хабеас корпус» принадлежало апелляционному суду, но решение Харлоу давало Ром-ми громадную поддержку. Если апелляционный суд вынесет ожидаемое решение, Ромми Гэндолф получит возможность жить еще несколько лет, а тем временем Артур с Памелой будут добиваться снятия с него обвинения. Они обрадовались и навестили своего клиента. Потом до Артура дошло, что ему предстоит невесть сколько времени сражаться за Ромми. Гэндолф теперь был его правым делом — и его ярмом.

Эта новость отвлекла Артура от беспокойств по поводу вечера, когда Джиллиан Салливан должна была присоединиться к нему и Сьюзен. Он убеждал себя, что она найдет какую-то отговорку. Однако в пятом часу, когда Артур разговаривал по телефону с репортером, секретарша положила перед ним листок с сообщением: «Мисс Салливан будет в вестибюле в пять».

Джиллиан в его крохотной квартире. На миг Артура охватили ужас и стыд.

Она была на месте, как обещала. По пути к Франц-центру Артур как мог подготовил ее к встрече со своей сестрой. Однако проблема заключалась в том, что поведение Сьюзен было почти непредсказуемым. Шизофренией страдают главным образом одаренные. Не существовало предела изощренным выдумкам, которыми Сьюзен подкрепляла свои тревоги и подозрения. Артур стойко переносил все, что выпадало на его долю. Реагировать он позволял себе лишь в одиночестве. Сьюзен связывалась с ним по электронной почте несколько раз на день, и, если ничто не отвлекало ее, краткие послания иногда бывали совершенно разумными. Временами она писала остроумно и проницательно, как фельетонист.

— Иной раз, получая эти сообщения, — сказал Артур, когда они подъезжали к Франц-центру, — я очень расстраиваюсь. Сижу на работе и плачу. Но знаешь, отец доводил себя до безумия мыслями о том, что могло бы быть. Болезнь Сьюзен — это часть ее. Не принять очевидного — значит, предать.

Район Норт-Энд, где находился Франц-центр, состоял главным образом из старых, обшитых гонтом домов. Артур остановил машину перед большим обшарпанным кирпичным домом и осмотрел улицу. На углу праздно стояла группа подростков, большинство их было одето, несмотря на жару, в одинаковые блестящие куртки членов шайки.

— Тебе следует войти внутрь, — сказал он Джиллиан. — Белой женщине не стоит здесь сидеть в машине.

Когда она захлопнула дверцу, щебетание пульта дистанционного управления привлекло внимание собравшихся на углу.

— Можешь наблюдать за машиной из окна, — сказал ей Артур, — и подмечать, что снимут с нее.

Помещение Сьюзен именовалось надзираемым. У каждой из восьми обитательниц дома была однокомнатная квартира. Валери или кто-то из других патронажных сестер круглосуточно дежурили, чтобы оказывать им помощь. Когда Сьюзен бывала стабильной и работала, она могла сама покрывать большую часть расходов, но лишь благодаря большой дотации от штата и субсидиям различных фондов. Финансирование от штата постоянно находилось под угрозой. Артур все время писал письма и встречался со своим депутатом законодательного собрания, чтобы предотвратить исчезновение центра. Отцовское наследство — более крупное, чем можно было ожидать при его бедности, — оставалось в доверительной собственности, как резерв.

Квартирка Сьюзен была маленькой и в настоящее время хорошо ухоженной. Бывали периоды, когда она не следила за чистотой и редко сама вспоминала о внешности, но соглашалась с предложениями патронажных сестер навести порядок. На стенах не было ни одной картины, поскольку рано или поздно они вызывали бред или приступ. Сьюзен обычно слышала голос матери, предупреждавшей ее о каких-то невидимых угрозах.

Медсестра с проксилином была там и к тому времени, когда Артур появился, уже сделала укол. Сьюзен могла ехать. Он снова напомнил ей о Джиллиан. Однако Сьюзен как будто не понимала, о чем речь, пока не села на переднее сиденье машины.

Потом она внезапно спросила брата:

— Стало быть, ты трахаешься?

Артур вспыхнул до корней волос, но ответил, как всегда, сдержанно:

— Сьюзен, когда ты стараешься быть тактичной, гораздо приятнее.

— Трахаешься? Я все знаю про трахание. Больше Артура.

Последнее замечание явно адресовалось Джиллиан, хотя Сьюзен не смотрела в ее сторону.

— Не думаю, что по этому предмету ставят отметки, — спокойно ответила Джиллиан. Артур заранее посоветовал ей не позволять Сьюзен шантажировать или запугивать себя, и этот ответ как будто успокоил его сестру. В зеркало заднего обзора он видел, что Джиллиан совершенно невозмутима.

После смерти отца Артур поселился в его квартире. В определенном смысле здесь было уютно. Он несколько лет жил в однокомнатной в роскошном здании неподалеку от Дрим-стрит. Вечером одного взгляда бывало достаточно, чтобы ощутить себя сломленным тем миром фешенебельности и соблазна, который навсегда останется недосягаемым. Правда, возвращение в мрачную обстановку, которую отец всегда желал ему покинуть, содержало какой-то элемент капитуляции. Но выбора не существовало. Смерть отца сильно потрясла Сьюзен, и врачи подтверждали, что эта квартира имеет для нее большое значение. Сьюзен Рейвен только в этом доме была здоровой. Для нее квартира представляла единственную реальность психической стабильности. Покинуть это жилище — означало бы навсегда закрыть некую дверь.

Артур указал Джиллиан на старую металлическую кухонную табуретку и принялся вместе с сестрой за стряпню. Кухня с эмалированными шкафчиками была тесной, но им хорошо работалось бок о бок. Сьюзен готовила картофельное пюре, свое фирменное блюдо. Картошку толкла, хмурясь и неотрывно глядя в кастрюлю, словно подавляла какую-то губительную силу. Общение Сьюзен с Джиллиан представляло собой курение ее сигарет, а не своих.

Основное блюдо, говяжья тушенка, появилось из большой пластмассовой коробки. Артур утром вынул ее из морозилки. Он выложил содержимое в большую кастрюлю и кое-чего добавил. Еды, пожалуй, хватило бы на дюжину человек. Обильным остаткам по окончании ужина предстояло быть замороженными снова. По расчетам Артура, в коробке должно было находиться несколько кубиков говядины, растаивающих еженедельно с начала девяностых годов. Для здоровья это представляло огромный риск. Но так поступал их бережливый отец — мотовство доводит до нужды, — и сестра Артура не признавала никакой другой процедуры.

Сьюзен накрыла стол на троих, что явилось ее первым признанием присутствия Джиллиан. Артур разложил порции из кастрюли. После этого Сьюзен взяла свою тарелку и села в гостиной перед телевизором.

— Что я такого сделала? — прошептала Джиллиан.

— Это входит в программу лечения.

— Вы не едите вместе?

Артур покачал головой.

— Идет ее передача. Единственная, которую она может смотреть, не выходя из себя.

— Это какая же?

— Приготовься. «Звездный путь».

Артур приложил палец к губам, показывая, что не нужно смеяться, и ей пришлось втиснуть в рот половину кулака, чтобы не издать ни звука. Потом, видимо, найдя более безопасную тему, Джиллиан спросила о деле Ромми. Она не слышала о решении Харлоу и порадовалась за Артура.

— Артур, и каким будет твой следующий шаг?

— Ничего не могу придумать. Я подал все мыслимые ходатайства, выписал все повестки. Никаких документов о том, кто был или не был в тюрьме в ночь тех убийств, не сохранилось. Джексон Эйрз никому не позволяет разговаривать с племянником Эрно. Мюриэл не хочет предоставлять ему иммунитет, а судья не может ее принудить. Двадцать девятого июня период представления документов заканчивается. Наверное, мне следует просто тянуть время. После решения Харлоу Мюриэл нужно постараться как-то подорвать доверие к Эрно, пока мы не вернулись в апелляционный суд за решением, подлежит ли дело пересмотру.

Самую сложную проблему для Артура, видимо, представлял собой преподобный Блайт. Как и ожидалось, он преследовал исключительно собственные интересы. После их первой встречи преподобный не изволил звонить Артуру сам. У него был помощник, тот звонил каждый день и требовал подробного отчета. Артур вынужден был делиться с ним сведениями, потому что восхищенный визитами Блайта в Редьярд Ромми просил об этом. Блайт теперь именовал себя духовным наставником Ромми и утверждал, что они с Артуром действуют рука об руку. Тем не менее он пренебрегал стараниями Артура смягчить его высказывания или хотя бы предупреждать о том, когда последует очередной бурный протест.

— Я до смерти боюсь, — сказал Артур, — что своими нападками на «расистов-угнетателей» он приведет апелляционный суд в бешенство.

— Но они должны позволить продолжать дело, тебе не кажется? Показания Эрно нельзя сбросить со счетов, не заслушав их полностью. Разве не это говорит судья Харлоу?

Артур тоже так считал, но он много раз ошибался, пытаясь предвидеть действия судей.

Когда телефильм окончился, Сьюзен присоединилась к ним за десертом. Она любила сладкое. Потом посуду вымыли и расставили по полкам. Перед уходом Артур снова поставил коробку с тушенкой в морозилку.

* * *

Артур вел сестру вниз по темной лестнице трехквартирного дома. Джиллиан шла следом. Эти старые дома были крепкими, как броненосцы, но обслуживание их оставляло желать лучшего. Ковровая дорожка на ступенях кое-где протерлась почти насквозь, краска на стенах шелушилась.

Джиллиан редко выбиралась куда-то, если не считать работы и поездок к сестрам. Она неожиданно для себя дожидалась этого вечера и не разочаровалась. Ей доставило большое удовольствие наблюдать умелое обращение Артура с сестрой; его заботливый, любовный подход к ней.

В машине Сьюзен подробно пересказывала ему содержание только что виденной серии «Звездного пути». Джиллиан в тюрьме насмотрелась телефильмов и задала несколько хорошо подобранных вопросов о Керке, Споке и Скотти. Сьюзен отвечала с горячностью. Когда они подъехали к Франц-центру, Джиллиан вылезла из машины, чтобы пожелать Сьюзен спокойной ночи и пересесть на ее место рядом с Артуром. И на тротуаре, в угасающем свете самого долгого дня в году, увидела совершенно иную Сьюзен Рейвен. Сестра Артура как-то неловко протянула ладонь и сильно встряхнула руку Джиллиан. Но в глаза ей посмотрела твердо. Джиллиан поняла, что воспринимают ее уже совсем по-другому.

— Очень приятно видеть вас снова, — сказала Сьюзен. — Я рада, что у Артура такая славная подруга.

Артур повел сестру в дом. Джиллиан осталась у двери, чтобы выкурить сигарету. Она чувствовала себя растроганной. Когда Артур вышел, никогда не плакавшая Джиллиан смахнула слезы. Артур это заметил. Когда они ехали к дому Даффи, она объяснила, что наконец увидела Сьюзен такой, какой та могла быть. На нее словно бы уставилась из темного леса пара глаз. Артур размышлял над ее словами около минуты.

— Знаешь, — сказал он, — для меня эта личность, женщина, с которой ты только что разговаривала, лишь тень той девочки, с которой я вместе рос.

— Она в детстве была здоровой?

— С шизофрениками обычно так и бывает. Болезнь возникает неожиданно. Сьюзен было четырнадцать лет. И о болезни никто не догадывался. Видишь ли, она была эксцентричной. Играла в солдатики. Для девочки это необычно. Хранила камешки с речного берега, и ей необходимо было выяснить, сколько лет каждому. Не могла спать, пока не разложит их в хронологическом порядке. Но мы все считали ее блестяще одаренной. Собственно, так оно и есть. А потом однажды она встала голой в углу своей комнаты и не хотела выходить. Вся перемазалась собственным дерьмом. Сказала, что бабушка вышла с того света и сказала, что родители говорят о ней с помощью особого кода.

Эта сцена, — со вздохом сказал Артур, — встает у меня перед глазами, словно ярко освещенная киноафиша. Встает всякий раз, когда я вхожу в дом повидать Сьюзен. Ведь то было одно из тех мгновений, когда сознаешь, что вся твоя жизнь полностью переменилась.

— Видимо, это было ужасающе.

— Вот именно. По крайней мере для родителей. Услышав слово «шизофрения», они поняли, что обречены. И были правы. Мать через два года ушла. Мне, когда Сьюзен заболела, было девять лет, и я не знал, что думать. Знаешь, правда — неприятная правда — заключается в том, что я помню, как чувствовал себя счастливым.

— Счастливым?

— Она была очень умной. Очень красивой. Великой Сьюзен. Мысленно я всегда так называл ее. И вдруг она оказалась отброшенной в сторону. Я съеживаюсь при этом воспоминании. Дело не только в моей ребячливости. Я ведь был совершенно не прав. Самым глупым, смешным, печальным является то, что я до сих пор ее боготворю. Может, чувствую себя обязанным боготворить, чтобы кто-то на земле по-настоящему знал, как это трагично. Великая Сьюзен, — снова произнес Артур.

— Да, — сказала Джиллиан.

Артур остановил машину у тротуара перед домом Даффи. Джиллиан смотрела на приземистое бунгало, но не хотела прекращать разговор.

— У меня был такой же брат, — сказала она. — Которого я боготворила.

— Вот как?

— Да. Карл. Он был моим любимцем. На четыре года старше меня. О, — произнесла она в неожиданном приливе чувств, — Карл был великолепным. И необузданным. Я обожала его.

— Где он теперь?

— Погиб. Разбился на мотоцикле. Окончил жизнь в восемнадцать лет. — Джиллиан откашлялась и объявила: — Он был первым мужчиной, с которым я спала.

Через несколько секунд Джиллиан нашла в себе решимость повернуться к Артуру. Он неотрывно смотрел на нее, то был недоумевающий, задумчивый взгляд. Она видела, как он старается понять, что для нее это значило. И вновь неожиданно поняла, каким взрослым стал Артур Рейвен.

Джиллиан обнаружила, что курит, не думая о том, что портит атмосферу в превосходной машине Артура.

— Я шокировала тебя, — сказала она.

— Конечно, — не сразу ответил Артур.

— Да, — сказала Джиллиан. Защелкнула сумочку и хотела выбросить сигарету, но потом напоследок затянулась. — Конечно, это шокирует. Я, в сущности, никогда не знала, как на это смотреть. Поэтому, честно говоря, совсем об этом не думаю. Потому что хотела этого. Со временем, с годами появилось чувство неловкости. Но тогда я была довольна.

Для четырнадцатилетней это было очень важно, но не несло в себе ничего дурного. Будучи судьей, Джиллиан запросто выносила приговоры мужчинам — отцам, отчимам — за растление детей и считала их поведение непростительным. Однако ее собственный опыт находился за пределами закона. Она была готовой и соблазнительной. И так любила Карла, что не хотела возлагать на него вину даже в памяти. Они всегда были любимцами друг друга. С раннего возраста между ними существовало некое взаимопонимание, обычно выражаемое красноречивыми взглядами. Карл бывал ее союзником, когда она сражалась с родителями. Многие молодые женщины жаждали его внимания и его красоты. Однажды ночью Карл вернулся домой пошатываясь. Крепко обнял ее. Она прижалась к нему. Природа взяла свое. Наутро он сказал ей: «Я больший негодник, чем думал». «Мне понравилось», — ответила она ему. Потом это случилось еще дважды. Она прислушивалась, ожидая, когда он вернется, и приходила к нему. Она к нему. Потом Карл стал запирать дверь своей комнаты и гневно отчитал ее, когда она осмелилась спросить почему. «Иногда я вспоминаю, что сделал, и готов оторвать себе уши. Это безумие, Джил. Безумие». Она сумела вызвать у себя неприязнь к нему. Это было самым мучительным. В последние несколько месяцев до его смерти они почти не разговаривали.

— Когда он погиб, я хотела умереть. Думала о самоубийстве. Строила планы, как покончить с собой. Обсуждала их с подругами. Повеситься. Застрелиться. Утопиться. Хотела броситься под поезд — я уже прочла «Анну Каренину». А потом какое-то время даже жгла себя сигаретами. Там, где никто не мог видеть. Но все прошло. Я перестала так себя вести. Перестала думать об этом, о том, почему мне хотелось смерти. Люди совершают странные поступки, когда взрослеют. Все без исключения. Мы переживаем их. Но в случившемся для меня ничто не соотносилось со словом «растление».

Джиллиан опустила взгляд и обнаружила, что собирается зажечь еще одну сигарету. Левая рука с зажигалкой была твердой, но сигарета в правой дрожала между пальцами.

— Я никому не рассказывала об этом, Артур, — сказала она. — Ни единому человеку.

Она набралась смелости взглянуть на Артура, который изучающе смотрел на нее.

— Ты не сознаешь, что делаешь, так ведь? — спросил Артур. Значит, и он это понял.

— Нет, — ответила она.

Взявшись за руль, Артур придвинулся к ней. Лицо его оказалось в нескольких дюймах от ее лица, и он спокойно заговорил:

— Когда взрослеешь с таким беспокойным человеком, как мой отец, то долгое время стараешься понять, что есть в мире такое, чего действительно стоит бояться.

Продолжая глядеть ей в глаза, он протянул руку и открыл пассажирскую дверцу.

— И я тебя не боюсь.

23

19 нюня 2001 года

Звонок доктору Кеворкяну

Было уже больше половины шестого, когда Ларри связался с Мюриэл и согласился, что в аэропорт им нужно ехать порознь. Морли со Старчеком быстро приехали в город, двигаясь навстречу потоку, однако на отрезке дороги, именуемом «соединитель», попали в пробку. По радио объявили, что неподалеку от Тер-нер-Филд грузовик занесло на обочину. В четверть седьмого запиликал сотовый телефон Ларри. Мюриэл звонила из такси. Она выехала на полчаса раньше, но теперь находилась всего на две мили ближе к аэропорту.

— Загораем, — сказала Мюриэл.

К этому времени она, как обычно, рассмотрела все возможности и составила план. На рейс «Дельты» в 8.10 все билеты были заказаны, в списке ожидающих впереди них было восемнадцать человек; воспользоваться самолетом другой авиалинии не представлялось возможным, так как их билеты были куплены по правительственной расценке. Поэтому Мюриэл забронировала два места на ранний утренний рейс и взяла два номера в отеле аэропорта.

Когда Ларри пятьдесят минут спустя приехал в аэропорт, Мюриэл была в вестибюле со своими сумками и за тысячу миль руководила прокуратурой по телефону. Дело по убийству с целью ограбления разваливалось обычным образом — все свидетели, даже те, которые давали показания перед большим следственным жюри, теперь заявляли, что ошиблись при опознании подсудимого. Судья Гаррисон, считавший, что после его увольнения из прокуратуры дела перестали рассматривать по правилам уголовного судопроизводства, вел себя нестерпимо. Мюриэл санкционировала заявление в федеральный апелляционный суд с просьбой призвать Гаррисона к порядку.

— В этом цирке каждый день новый клоун, — сказала Мюриэл.

Отдала Ларри ключ от его номера, но они оба не обедали и решили пойти прямо в ресторан. Ларри чуть не подскочил от радости, когда официантка предложила выпивку. Заказал себе «бойлер-мейкер»[17], но первым делом выпил залпом почти все пиво. Одежда его липла к телу, он снял легкую спортивную куртку и бросил ее на спинку свободного стула. В этом городе они чувствовали себя не лучшим образом. И погоня за Коллинзом не принесла Ларри облегчения. Он рассказал Мюриэл эту историю. Та весело смеялась, пока Старчек не дошел до того, как Коллинз сказал, что его дядя говорил истинную правду и что он сам каждый вечер просит Иисуса простить ему то, что они причинили Гэндолфу.

— Вот так так! — сказала Мюриэл. — Скверное дело. Коллинз не давал тебе от ворот поворот?

— Может быть. Он держался замкнуто. Заявил напрямик, что ни в коем случае не станет опровергать Эрно. И ни в чем не признается. — На столе лежал хлеб, и Ларри намазал маслом второй кусок. — Сказать по правде, Коллинз производит хорошее впечатление повзрослевшего человека. Говорит, что родился заново. На стене в кабинете у него висит громадный крест, и он наговорил мне множество религиозной ерунды.

Мюриэл коснулась пальцем своего бокала с вином и нахмурилась.

— Ларри, оставь Бога в покое.

Старчек воззрился на нее.

— Он есть, — сказала она. — Нечто. Он, Она, Оно. Но есть. Я с удовольствием предвкушаю, как пойду в церковь. Для меня всю неделю это кажется самым важным.

Мюриэл не открывала ему ничего нового в картине мироздания.

— Католичество отвратило меня от церкви, — сказал Ларри. — Пастор у нас в приходе замечательный. Мы приглашаем его на обед. Ребята его любят. Я готов разговаривать с ним целыми днями. А вот в церковную дверь войти не могу, и все тут. Молюсь в саду. Только там чувствую, что имею право просить.

Ларри неуверенно улыбнулся, она ответила такой же улыбкой. Однако он был расстроен неожиданной мыслью, что Мюриэл преобразилась. Припомнив, что она говорила в последнее время о Боге и детях, он подумал, уж не сделали ли ей в течение прошедших десяти лет пересадку мозга. Странно, что происходит с людьми после сорока, когда они осознают, что наше место на земле арендуемое, а не собственное. В том, что Мюриэл стала во многом мягче, ему мерещилась какая-то смутная угроза.

Чтобы не смотреть на нее, Ларри оглядел ресторанный зал. Полупустой, бестолково оформленный в тропическом стиле. С пальмами, бамбуковыми ограждениями и мебелью. Все здесь были усталыми. Это бросалось в глаза. Кто может назвать неприятностью чистую постель и отдельный номер? Однако казалось неприятным находиться вдали от дома, устраиваться на ночь в незнакомом месте. «Есть что-то беспокойное в утрате связи со своим клочком земли», — подумал Ларри. Почему-то все в жизни обращало его мысли к саду.

Ларри решил пойти поискать телефон-автомат. Он почти израсходовал бесплатные минуты междугородных разговоров, а руководство отказывалось оплачивать всякий излишек. Ему нужно было оставить сообщения дома и на службе о том, что застрял в Атланте. Идя к вестибюлю, он продолжал думать о Мюриэл. Ему хотелось спросить, ходит ли Толмидж с ней в церковь, но это явилось бы нарушением обещания, данного ей в самолете. Да он и без того знал достаточно. Жизнь Мюриэл, как и всех остальных, была в лучшем случае сложной. Но он не мог полностью подавить какого-то мрачного удовлетворения. Мюриэл верила, что Бог навел во Вселенной порядок. Ларри в самые тяжелые минуты считал это местью.

* * *

— У нас есть проблема, — сказала Мюриэл, когда Ларри вернулся. Она все тщательно обдумала, пока его не было. — Сегодня утром возникло еще одно осложнение: Харлоу поверил Эрно.

— Черт, — произнес Ларри.

Она объяснила суть решения, которое Кэрол зачитала ей по телефону.

— Черт, — повторил Ларри. — Другие судьи не обязаны считаться с его решением, так ведь?

— В апелляционном суде? Теоретически нет. Но они не видели человека, который давал показания. Харлоу видел. Им придется принять его точку зрения, если мы не отыщем чего-то нового, выставляющего Эрно лжецом. А сегодняшняя встреча с Коллинзом ничего хорошего нам не сулит. Когда я скажу о ней Артуру, он поднимет шум и возобновит свое ходатайство принудить меня предоставить Коллинзу иммунитет.

— И что будет?

— Ходатайство — это ерунда. Предоставлять иммунитет или нет — решает только обвинение. Но он выложит все это перед апелляционным судом.

— Ты не обязана ничего говорить Артуру. Я пообещал Коллинзу, что не буду ничего записывать. Насколько это касается Артура — да и кого бы то ни было, — этого разговора не происходило.

— Это означает, что мы не используем этот разговор против Коллинза. Но сказать о нем Артуру должны.

— Почему?

Вопрос был непростым. Мюриэл стала рассуждать вслух. Строго говоря, раскрывать благоприятные для другой стороны сведения они обязаны только перед судом. А поскольку Коллинз не будет давать показаний, его заявления Ларри представляют собой неприемлемое свидетельство из вторых рук.

— Ну и в чем же проблема? — спросил Старчек.

— Черт возьми, Ларри. Прежде всего это глупо. Коллинз позвонит Джексону. Если выяснится, что мы это скрыли, то выглядеть будем далеко не лучшим образом.

— Эйрзу Коллинз скажет: «Я ничего не рассказывал этому полицейскому». Он не позволит Джексону принудить его давать показания. К тому же, насколько это касается Коллинза, он ничего не сказал. Зачем же осложнять жизнь?

— Господи, Ларри, а что, если Коллинз говорит правду? Что, если они с дядей ложно обвинили Ромми и он каждый вечер на коленях просит прощения у Иисуса?

— Этого не может быть.

— Не может? Неужели тебе ни на секунду не приходило в голову, что, возможно, Эрно говорит правду?

Старчек раздраженно махнул рукой, отгоняя демона нелепости.

— Этот червяк признался, Мюриэл. Признался, сидя перед тобой.

— Ларри, он же скудоумный.

— Ну и что?

К счастью, появилась официантка с едой. Расставив тарелки, завела приятную болтовню. Она была сельской уроженкой и говорила с акцентом персонажей фильма «Унесенные ветром». К тому времени, когда официантка пошла принести еще выпивки, Ларри съел половину бифштекса и по-прежнему не смотрел на Мюриэл. Она знала, что могла бы подождать с выяснением этого вопроса, однако нужно было поддерживать существующий порядок, точнее иерархию. Полицейским всегда не нравилось, когда юристы принимали решения. Работа юристов представляет собой слова, которые они произносят в суде, пишут в резюме или читают в отчетах служителей порядка. Но для полицейских работа — это жизнь. Они делают свое дело с пистолетом в руках. В поту, стекающем из-под бронежилетов. Свидетелей, которые появляются прилизанными в судебном зале, чтобы отвечать на вопросы обвинителей, вытаскивают из гнусных наркопритонов полицейские. И не знают, чего больше опасаться: пули или судебного преследования. Полицейские живут в жестоком мире и, когда приходится, бывают жестокими. А обвинители никак не хотят уступать даже таким хорошим полицейским, как Ларри.

— Обещай, что это не будет бункером Гитлера, — сказала Мюриэл.

— То есть?

— Постарайся быть непредвзятым. Может быть, подчеркиваю, может быть, Ларри, мы допустили ошибку. Огрехи случаются. Это несовершенный мир. Мы несовершенные люди.

Старчек принял ее слова в штыки.

— Никаких ошибок, черт побери, мы не допускали.

— Ларри, я не критикую тебя. На такой работе нам требуется быть безупречными. В сущности, это норма. Вне всяких сомнений. Но даже наша лучшая работа, лучшие суждения не всегда совершенны. Я хочу сказать, что ошибка возможна.

— Нет, невозможна. — На толстой шее Старчека сквозь жирок проступили вены. — Убийца Шланг. Он знал двух убитых. У него существовал мотив убить обоих. Он признался. Он раньше нас знал, что послужило орудием убийства, в кармане у него была камея Луизы. Он виновен, и я не позволю тебе разыгрывать Деву Марию. Сама запутаешься и меня запутаешь.

— Ларри, мне наплевать на то, какой шум поднимает Артур или даже судья. Думаешь, я махнула бы рукой на тройное убийство? Думаешь, повернулась бы спиной к Джону Леонидису и тем двум девушкам? Посмотри на меня и скажи, веришь ли ты подобному?

Как только официантка принесла выпивку, он схватил стакан с виски и ополовинил его. Спиртное ему не помогало. У него явно кружилась голова. К тому же он был раздражительным. Мюриэл знала это уже давно.

— Я не хочу больше слышать этой ерунды насчет ошибок, — сказал он.

— Я не утверждаю, что это ошибка. Я просто исполняю профессиональный долг, рассматривая такую возможность.

— Послушай, над этим делом работал я. В одиночку. Вся полиция умыла руки, когда газеты перестали писать о том убийстве. Я один дожимал его. Я раскрыл это дело. Вместе с тобой. И ради тебя, если хочешь знать правду. Так что не говори, что здесь какая-то треклятая ошибка.

— Ради меня?

Внутри у Ларри бурлила ярость. От этого у него увеличились глаза — он весь словно бы увеличился.

— Не притворяйся, будто не понимаешь этого, черт возьми. Тут все одно к одному, Мюриэл, разве не так? Это дело. Ты метишь в прокуроры. Решаешь стать великой. Решаешь выйти за Толмиджа. Решаешь войти в историю. Решаешь оставить меня. Так что не говори, что тут какая-то ошибка. Поздно уже. Я веду свою никчемную жизнь, а ты выбиваешься в звезды. Не притворяйся, будто не знаешь, что представляет собой эта игра, сама ведь устанавливала все треклятые правила.

С этими словами Старчек швырнул зеленую салфетку на тарелку и зашагал прочь так быстро, что, окажись кто-то на пути, сбил бы его с ног. Взятая из дома маленькая вещевая сумка подскакивала на его плече.

Глядя ему вслед, Мюриэл ощутила комок в горле. Произошло нечто очень серьезное. Сперва она подумала, что потрясена силой его вспышки. Но потом осознала, что главное произошло десять лет назад. Раны Ларри не зажили. А она считала, что он такой, каким выглядит, — слишком самоуверенный, чтобы долго страдать из-за чего бы то ни было. Такой же она старалась видеть себя.

Одна из ее подруг любила говорить, что еще в школе узнаешь все возможное о том, как любовь начинается и кончается. В обширную сферу между концом и началом, в темные джунгли длительных отношений проникаешь только взрослой. Но ядерная вспышка, когда любовь возникает и приходит к концу, одинакова в любом возрасте. И то, что школьницы сказали бы о вспышке Ларри, видимо, было правдой: она означает, что чувство его до сих пор не прошло. Осознав это, Мюриэл почувствовала себя в какой-то опасности.

Ларри оставил спортивную куртку на спинке стула. Мюриэл посмотрела на нее, потом пошла с нею в бар, думая, что он будет там. Но в баре его не оказалось. Наверху она негромко постучала в дверь его номера.

— Ларри, открой. Я принесла твою куртку.

Старчек уже расстегнул рубашку на выпирающем брюшке и держал в руке бутылочку виски из мини-бара. Уже початую. Взяв куртку, он швырнул ее на кровать, не решаясь смотреть на Мюриэл.

— Ларри, может, перестанем злиться? Нам еще много работать над этим делом.

— Ты не злишься. Злюсь я. — Он глянул на бутылочку, завинтил ее пробкой и бросил за несколько футов в урну для мусора. — И сейчас не столько злюсь, сколько беспокоюсь.

— Нам, пожалуй, следует поговорить.

— Зачем?

— Ларри, не заставляй меня стоять в дверях.

У Мюриэл обе руки были заняты, в одной она держала набитый портфель, в другой дорожную сумку. Старчек, отвернувшись, жестом пригласил ее войти. Лысина на его макушке покраснела от выпивки.

— Мюриэл, я даже не знаю, почему это сказал.

— Ларри, брось.

— Нет, я говорил то, что думал. Беспокоит меня одна из последних фраз. О себе. Я не думаю, что мне следует жаловаться на свою жизнь. Я живу хорошо. Лучше, чем просто хорошо. Только, видишь ли, я такой же, как все. Никто не получает, чего хочет, когда дело касается любви.

Это утверждение — его точность — потрясло Мюриэл, Ларри высказал ее глубочайшее убеждение, в котором она редко себе признавалась. Ей вспомнилось его убийственное замечание в самолете: что она в обоих браках стремилась к одной и той же неосуществимой мечте. Эта мысль не оставляла ее весь день, словно неисчезающий привкус скверной еды. Она продумает ее до конца в воскресенье. Потому что в драгоценные минуты в церкви чаще всего молилась о любви. Веря и не веря. Теперь она обдумывала поиски любви, ведущие к постоянному несчастью и блаженным минутам, когда, пусть даже совершенно химерично, любовь кажется найденной. Все прочее в жизни — карьера, искусство, идеи — представляет собой лишь защитный покров ищущего любви существа.

— Для меня это очень много значило, — сказал Ларри. Поводил по кругу пальцем между ними. — Потом я поговорил по телефону с доктором Кеворкяном. Вот и все. Видишь ли, я все-таки реагирую.

Мужчины, такие как Ларри и Толмидж, делают все возможное, чтобы не выглядеть хрупкими. Но все они хрупкие, и минуты, когда это обнаруживается, представляют собой нескончаемый кризис. Вот что следовало из его слов.

— Не рассказывай Артуру о Коллинзе, — сказал он потом.

— Ларри.

— Ты сама сказала, что по закону не обязана. Я не хочу проявлять щедрость, чтобы у него появились возможности поднимать шум.

Даже после всего произошедшего Мюриэл не хотелось соглашаться. Она села в кресло у двери и задумалась. Ларри разочарованно смотрел на нее.

— Черт возьми, — сказал он. — Сделаешь ты мне какое-то разнесчастное одолжение? Или нет?

Ларри быстро распалялся от собственных слов. Он плюхнулся на кровать в нескольких футах от Мюриэл, изнуренный своей вспыльчивостью. За стеной тарахтел холодильник.

Рано или поздно она осведомит Артура, но с этим можно было подождать, пока Ларри не успокоится. Он чувствовал себя совершенно сломленным, и наносить ему еще один удар было бы жестоко.

— Совсем как в старые времена, правда? — сказала наконец Мюриэл. — Мы с тобой в номере отеля, и у нас идет спор.

— Мюриэл, споры никогда ничего не значили.

— Вот как? Выходит, я попусту тратила слова?

— Они представляли собой эротическое стимулирование.

У Мюриэл не хватило смелости ответить на это.

— Тебе нравилось, чтобы секс был формой соперничества.

— Благодарю вас, доктор.

— Это действовало, Мюриэл. Неизменно действовало. Не говори, что не помнишь.

Ларри набрался мужества взглянуть на нее еще раз. Мюриэл поняла, что для него история их отношений начертана, как заповеди на скрижалях. Видно, он часто вспоминал ее, что-то анализировал и осмысливал.

— Ларри, болезнь Альцгеймера у меня только в начальной стадии. Помню.

При этом признании прошлое с его пылкими радостями оказалось лежащим перед ними, словно тело перед погребением. Только не совсем безжизненное. Внезапно пробудилась неизменно снедавшая их страсть. Мюриэл чувствовала, как напрягся Ларри, обдумывая ее ответ. Она всегда откровенно говорила о Толмидже и понимала, о чем он хочет спросить. Но даже Ларри счел эту границу запретной. В сравнениях не было никакого смысла — всему миру известно, что брак — это не разгул. Мюриэл была далеко не единственной, кому секс до брака нравился больше, чем после. Хотя она ни за что не догадалась бы об этом. Ей никогда не казалось вызывающим улечься с кем-то в постель. Значительным, приятным — да. Но не затруднительным. Она полагала, что они с Толмиджем найдут некую гармонию. Но не нашли. Никогда не считала себя способной жить без секса, но теперь секс занимал ее все меньше и меньше. Когда по нескольку раз в месяц просыпалась с желанием, оно оказывалось неожиданностью.

Как и сейчас.

— Помню, Ларри, — мягко повторила Мюриэл.

Она бросила на него взгляд, собираясь только выразить признательность, но желание было настолько сильным, что от тела, казалось, идет излучение. Приглашением этот взгляд не являлся, хотя Мюриэл понимала, что готова сказать «да». Однако сделать первый шаг не могла. Она приняла много решений, которые Ларри считал вызовом себе. И прояви она инициативу, в этом было бы нечто властное. Поэтому Мюриэл чувствовала себя затаившей дыхание кокеткой. Робкой, беспомощной, какой всю жизнь старалась не быть. Прислушивалась, не раздадутся ли шаги, чтобы подняться навстречу ему. Но его, видимо, сдерживала злость. Минута затягивалась. А потом возможность безрассудной попытки вернуть прежнее блаженство миновала, исчезла столь же коварно, как и возникла.

— Я совершенно разбит, — сказал Ларри.

— Понимаю, — ответила Мюриэл. И с порога сказала, что встретится с ним в вестибюле в половине седьмого. Потом пошла по коридору, бесконечной сводчатой галерее закрытых дверей и тусклого света. Ее ждала уединенная комната, принадлежащая ей в эту ночь. Она несла ношу и, глядя на каждый номер, думала, как трудно будет отныне идти вперед.

24

25 — 28 июня 2001 года

Показания Женевьевы Каррьере

В почте, неизменно содержащей в понедельник по утрам скверные новости, Артур обнаружил официальное уведомление от Мюриэл Уинн. Прокуратура предлагала через три дня, в четверг, взять под присягой показания у женщины по имени Женевьева Каррьере в конторе ее адвокатов, Сэнди и Марты Стерн.

— И кто же эта таинственная гостья? — спросил Артур, когда после нескольких попыток дозвонился до Мюриэл. Много лет в тех редких случаях, когда у них были какие-то дела, они сохраняли тон добродушной болтовни, подобающий бывшим коллегам. Однако соперничество в текущих разбирательствах придало разговору Мюриэл с ним в лучшем случае решительность. Страдавший от отсутствия чьей-либо привязанности Артур приготовился к тому же, но Мюриэл оказалась в благодушном настроении. Он сразу же заподозрил, что она считает — у нее вновь появилось какое-то преимущество.

— Артур, — ответила она, — позволь сказать тебе два слова: «Эрно Эрдаи».

Мюриэл, подобно многим обвинителям, которых знал Артур, держалась с адвокатами простого правила: не раздражайся, а давай отпор.

— Мюриэл, я должен был это сделать.

— Чтобы не дать нам возможности провести расследование.

— Чтобы вы не обработали Эрно в Редьярде. Или не тянули бы резину, пока он не умер или оказался не в состоянии появиться в суде. Он говорит правду, Мюриэл, и ты это знаешь.

— Вряд ли. Твой подзащитный сделал признание.

— У моего подзащитного индекс интеллектуальности равен семидесяти трем. Он знает, что другие умнее. Привык не понимать многого и соглашаться с тем, что ему говорят. И я сомневаюсь, что Ларри не оказывал никакого нажима. В большинстве случаев, когда взрослый человек марает штаны, это происходит оттого, что он до смерти напуган — не из-за нечистой совести. Мы живем не в Шангри-Ла, Мюриэл.

Упоминание о Шангри-Ла, которым Эрно произвел сильное впечатление в суде, оказалось болезненным уколом. В голосе Мюриэл прибавилось горячности.

— Артур, я была в полицейском участке. На твоем подзащитном не было следов побоев. И он, глядя мне в глаза, сказал, что обращались с ним хорошо.

— Потому что от растерянности не мог сказать ничего другого. Ромми не совершал преступлений, связанных с насилием. Эрно застрелил людей, не считая это тяжким убийством. Кому подходит этот ошейник, Мюриэл?

Как ни странно, Артур счел, что одержал верх в этом споре. Он привел больше доводов. Единственной его проблемой являлось то, что Ромми так и не объяснил вразумительно своего признания. И в сущности, не утверждал, что его заявления были вынужденными, не говорил этого и никто из его бывших адвокатов, с которыми Артур до сих пор почти не общался.

Как всегда, оказавшись в невыгодном положении, Мюриэл оборвала разговор, сказав только: «До четверга». Затем Артур попытал счастья с адвокатами миссис Каррьере. Неизменно вежливый Сэнди кратко похвалил работу Артура по этому делу.

— Артур, я слежу по газетам за твоими успехами. Действуешь весьма впечатляюще.

Стерн, достопочтенный председатель коллегии адвокатов по уголовным делам, понимал ценность своих похвал. Высказав их, он соединил Артура со своей дочерью Мартой, вместе с которой практиковал уже почти десять лет. Интересы миссис Каррьере представляла она.

Артур был еще обвинителем, когда Марта начала работать. В те дни она представляла собой нарочитую противоположность отцу. Была путаной, даже без необходимости, робкой на людях и не совсем опрятной. Но дьявольски умной. Люди говорили, что Сэнди оказывал на нее все эти годы сдерживающее влияние. Обычно адвокаты по уголовным делам идут друг другу навстречу. У них общий противник в лице прокуратуры и общая задача отстаивать права своих клиентов. Но Марта говорила по телефону холодно. Возможно, из-за стычек с Артуром много лет назад. В сущности, она не раскрыла ничего, кроме того обстоятельства, что Женевьева была коллегой и близкой подругой Луизы Ремарди.

— Женевьева потребовала не давать предварительных сведений ни той, ни другой стороне, — сказала Марта. — Она сердита. Ей пришлось прервать семейный отдых, чтобы приехать для дачи показаний.

— Она навредит мне?

Марта задумалась. Протокол между адвокатами требовал по крайней мере честного предостережения.

— Если Мюриэл будет держаться объявленного плана, раны будут, но не смертельные. Только смотри, во время перекрестного допроса иди по следам Мюриэл. Не пытайся раскапывать новую почву.

Положив трубку, Артур задумался над ценностью этого совета. Стерны вели честную игру, но если их клиентке не хотелось давать показания, в ее интересах было не допускать продолжительных расспросов.

В четверг, незадолго до двух часов, Артур подошел к Морган-Тауэрз, самому высокому зданию в городе. Сэнди Стерн был иммигрантом, но контора его выглядела так, словно кто-то из его предков жил здесь во времена Войны за независимость[18]. В приемной, где Артуру пришлось ждать, стояла чиппендейловская[19] мебель, уставленная фарфоровыми статуэтками и серебряными поделками. Наконец, с обычным опозданием на десять минут, появилась Мюриэл, следом за ней Ларри. Марта повела их в зал заседаний. Миссис Каррьере сидела за овальным ореховым столом со стеклянным покрытием. Одета она была строго, в темный костюм с пиджаком без воротника, и выглядела типичной женой врача, чуть полноватой, довольно красивой, с большими глазами. Преждевременно поседевшие волосы придавали ей вид заслуживающей доверия женщины. Мюриэл поздоровалась с миссис Каррьере, но получила весьма холодный ответ.

Судебный секретарь, поставивший возле свидетельницы стенотип, попросил ее поднять правую руку и принести присягу. Как и предвидел Артур, основываясь на неизменно старательных исследованиях Памелы, первые вопросы Мюриэл были поверхностными. Миссис Каррьере в настоящее время была домохозяйкой, до того несколько лет проработана билетной кассиршей в компании «Транснэшнл эйр». Ее муж Мэтью работал терапевтом в округе Гринвуд, у них было четверо детей. Отвечала Женевьева с вымученной тщательностью. Марта хорошо ее натаскала. Клиентка обдумывала вопрос и давала предельно краткий ответ.

Когда Мюриэл упомянула об Эрно, Женевьева подтвердила, что знала его как начальника службы безопасности компании «Транснэшнл эйр» в аэропорту Дюсабль.

— Луиза Ремарди когда-нибудь обсуждала с вами мистера Эрдаи? — спросила Мюриэл.

Артур немедленно запротестовал на том основании, что вопрос предусматривает показания, основанные на слухах. Они с Мюриэл некоторое время пикировались, приводили доводы для протокола, но по федеральной процедуре судье предстояло решать впоследствии, приобщать ли этот ответ к материалам дела. Пока что миссис Каррьере требовалось отвечать, Марта подтвердила это легким кивком. С годами Марта слегка располнела и довела до совершенства свою игру. Приобрела солидный вид и, как заметил Артур, носила обручальное кольцо. Все чем-то щеголяли. Кроме него.

— Да, — ответила Женевьева.

— Обсуждала она когда-нибудь характер своих отношений с мистером Эрдаи?

Женевьева сказала, что не поняла вопроса.

— Она когда-нибудь выражала отрицательное отношение к мистеру Эрдаи?

— Да.

— А бывали случаи, когда она, делая эти замечания, казалась очень взволнованной или расстроенной?

— Думаю, можно сказать так.

В правиле, не допускающем показаний с чужих слов, есть исключение, дозволяющее принимать так называемые взволнованные высказывания. Есть теория, что, когда люди возбуждены, они вряд ли станут говорить преднамеренную неправду. Это исключение, как и многие правила доказывания, существует веками. Не учитывается уровень современных знаний о достоверности того, что говорят люди в условиях стресса. Артур понимал, что на этом основании любые показания Женевьевы Каррьере будут приняты в суде.

— Миссис Каррьере, — сказала Мюриэл, — прошу вас припомнить случай, когда мисс Ремарди была больше всего расстроена, говоря вам о мистере Эрдаи. Помните такой?

— Я помню один случай. Не знаю, была ли она тогда больше всего расстроена, но пребывала в расстройстве.

— Хорошо. Когда происходил этот разговор?

— Месяца за полтора до того, как Луиза была убита.

— Где вы находились?

— Видимо, у кассового окошка в аэропорту Дюсабль. У нас был общий выдвижной ящик-касса. Наши смены совпадали на час. Это время обычно бывало очень спокойным, мы закрывали ящик и много болтали.

— А вы не были очевидицей того, что послужило причиной расстройства мисс Ремарди?

— Если спрашиваете, видела ли я, что произошло, то нет.

— Луиза описала этот случай?

Артур заявил протест против продолжения показаний с чужих слов. Мюриэл догадалась, что он просто пытается прервать ход допроса, так как, даже не взглянув в его сторону, потребовала ответа у миссис Каррьере.

— Луиза сказала, что у нее искали наркотики. Устроили личный обыск.

— Она объяснила, почему обыск ее расстроил?

— Незачем было объяснять. Само собой, неприятно, когда тебя на работе подвергают обыску. Но особенно ее разозлило то, как его проводили. Она рассказывала об этом в довольно грубых выражениях.

— Что именно она говорила?

Женевьева бросила на Мюриэл возмущенный взгляд и позволила себе вздох.

— Луиза сказала, ее ощупывали сквозь одежду, притом очень бесцеремонно. Заметила, что занималась сексом с мужчинами, которые не трогали ее за все эти места.

Судебный секретарь, обязанный по должностной инструкции оставаться безмолвным, как статуя, громко засмеялся. Сидевшие за столом юристы улыбнулись, но выражение лица миссис Каррьере оставалось напряженным.

— Сколько времени прошло после обыска, когда она рассказывала вам о нем?

— Меньше часа. Обыск устроили перед самым концом ее смены, и я как раз приехала.

— Что она говорила об Эрно Эрдаи?

— Опять буквально?

— Пожалуйста.

— Я стараюсь не употреблять этих слов. Они тоже очень колоритны. В газетах их называют вульгарными.

— Справедливо будет сказать, что она выражала ненависть к мистеру Эрдаи?

— Вполне справедливо. Луиза сказала — он знал, что она не имеет никакого отношения к наркотикам, и солгал, чтобы ее обыскали.

Мюриэл как будто опешила. До сих пор казалось, что между нею и свидетельницей существует полное взаимопонимание. Марта сказала, что не разрешала Мюриэл задавать миссис Каррьере по нескольку раз одни и те же вопросы, и Артур поверил ей. Но они явно вели какую-то игру, направленную со стороны Марты на то, чтобы как можно быстрее отпустить клиентку.

Ларри наклонился к Мюриэл и что-то зашептал. Он был одет в рубашку апаш и поплиновую спортивную куртку цвета хаки, сморщенную, как использованный бумажный пакет. Такая небрежность в одежде была характерной для Старчека и многих других детективов, вечно старавшихся пренебрегать условностями юридических процедур. Несмотря на присутствие судебного секретаря, Ларри вел какие-то записи в маленьком, скрепленном спиралью блокноте.

— Луиза сказала, откуда ей было известно, что это мистер Эрдаи солгал, дабы ее подвергли обыску? — спросила Мюриэл.

— Нет.

— Она так предполагала?

Артур запротестовал против показаний миссис Каррьере о предположениях Луизы, и Мюриэл сняла вопрос. Ларри снова поднес ладонь к ее уху под волнистыми черными волосами.

— Объяснила она, чего, по ее мнению, хотел добиться мистер Эрдаи этим обыском?

— Нет.

Мюриэл не сводила твердого взгляда со свидетельницы. При маленьком росте эта сила сосредоточенности иногда делала ее похожей на марионетку.

— Вы впервые слышали, чтобы Луиза говорила о мистере Эрдаи, когда она делала эти отрицательные замечания о нем?

— Нет.

— А в предыдущих разговорах упоминала она об Эрно Эрдаи в какой-нибудь другой его роли, кроме главы службы безопасности в аэропорту Дюсабль?

Женевьева снова подумала перед тем, как ответить «нет».

— Делала раньше Луиза какие-то замечания, говорящие, что она испытывает к нему неприязнь? — спросила Мюриэл.

— Не припоминаю, чтобы она говорила о неприязни к нему до того обыска.

На обычно каменном во время допросов лице Мюриэл отразилось разочарование.

— Она выказывала какие-то положительные чувства к нему?

— Ничего близкого к этому не помню. Нет, — ответила Женевьева.

— Справедливо будет сказать, что общий тон ее отзывов о мистере Эрдаи до того случая был отрицательным?

Артур запротестовал против формы вопроса. Получив от Мюриэл указание отвечать, миссис Каррьере сказала:

— Пожалуй, справедливо.

Мюриэл опустила взгляд на страницы своего блокнота, очевидно, собираясь перейти к другой теме.

— Миссис Каррьере, вы упоминали замечание, которое мисс Ремарди сделала вам относительно своих любовных дел.

Женевьева надула губы, отчего ямочка на подбородке стала заметнее. Ей явно не нравилась неумолимость этого процесса.

— Часто мисс Ремарди обсуждала с вами свою интимную жизнь?

— Часто?