Не правда ли, удивительно, что может рождаться в страдании?
Там, в пещерах, утонув в печали своей песни и в песне своей печали, Давид стал величайшим из всех, когда-либо известных миру, создателем гимнов и утешителем сокрушенных сердец.
Глава XII
Восстают цари земли, и князья совещаются вместе против Господа и против Помазанника Его
Он бежал и бежал… По мокрым полям, по скользким берегам рек. Иногда собаки находили его и почти настигали. Но спасали быстрые ноги, овраги и ямы. Он ел то, что находил в полях, рыл придорожные корни, спал на деревьях, прятался в расщелинах, пробирался чрез тернии и грязь.
Он бежал целыми днями, не отваживаясь остановиться, чтобы передохнуть и что-то поесть.
Жажду утолял случавшийся дождь. Полуголый, весь в грязи, он шел, спотыкался и полз, цепляясь за землю ногтями.
Пещеры теперь становились дворцами. Ямы — домом.
Ушли те времена, когда матери говорили своим детям, что если те не будут послушны, закончат, как городские пьяницы. Теперь, когда получила известность новая история, получше и пострашнее, стали поучать: «Будь хорошим, не то закончишь, как тот победитель великана».
В Иерусалиме, где учили покорности царям и почтению к помазанникам Божиим, жизнь Давида стала притчею: «Вот, что Бог делает с мятежниками…» Юные содрогались при этом и твердо решали не иметь ничего общего с бунтом.
Так было тогда, так это теперь, так будет всегда, пока существует этот мир.
Но однажды Давид достиг чужой земли, а с этим и какой-то, хоть малой, доли безопасности.
Действительно, очень малой, потому что и здесь было много тех, кто его боялся и ненавидел, а потому клеветал и строил против него коварные замыслы. Его и здесь пытались убить.
Это было время мрачное для Давида. Это нам теперь известно, но не ему тогда, что это были дни перед его воцарением. Он полагал, что такова его судьба навсегда.
В страдании происходило рождение. Рождалось смирение.
По земным меркам он был совершенно разбитым человеком.
По небесным — сокрушенным.
Глава XIII
Наведи, Господи, страх на них; да знают народы, что человеки они
Наконец, и другие вынуждены были бежать, по мере роста царского неистовства. Сначала один, потом трое, потом и десять, и, в конце концов, — сотни. После длительного блуждания некоторые из этих беглецов встречали Давида.
Они долго не видели его и, конечно же, не узнавали. Он изменился весь: и внешность и характер, и вся суть. Он почти ничего не говорил. Больше любил Бога. По-другому пел. Таких песен они никогда раньше от него не слышали. Некоторые были настолько поразительны, что словами этого нельзя было передать. А от иных и вовсе кровь стыла.
Так «собрались к нему все притесненные, и все должники, и все огорченные душею, и сделался он начальником над ними; и было с ним около четырехсот человек».
Те, кто нашли его и решили стать его товарищами по бегству, были всего лишь жалкой, бестолковой компанией. Это были воры, лжецы, нытики, придиры и бунтари с непокорными сердцами. Они были слепы от ненависти к царю и, следовательно, ко всякой власти. Они бы доставили много хлопот и в раю, попади они туда.
Давид не был их вождем. Он не разделял их взглядов и интересов. И все же они добровольно последовали за ним.
Он никогда не говорил им о власти. Он никогда не говорил о подчинении ему, не устанавливал никаких правил. Но все они покорились ему.
Законничество — это слово, уж конечно, не из словаря беглецов. Тем не менее они очистили свою внешнюю жизнь. А постепенно и внутренняя их жизнь тоже стала изменяться.
Они не боялись покорности или власти. Они вообще не думали и не говорили об этом. Почему же они шли за ним? Точнее говоря, они и не шли за ним. Просто он был для них… Давидом. И объяснений уже не требовалось.
Таким образом, родилось…
Настоящее царство.
Глава XIV
Но я всегда с Тобою: Ты держишь меня за правую руку
— Почему, Давид, почему?
В пещере беспокойно толклись люди. С большим трудом они начали успокаиваться. Все были в замешательстве, как и Иоав, который за всех вопрошал к Давиду и ждал немедленных ответов.
Давид, казалось бы, должен был смутиться или начать оправдываться. Но ни того, ни другого не последовало. Он смотрел как бы сквозь Иоава так, будто видит иной мир, коего никто из окружавших его не может увидеть.
Иоав подошел к Давиду, встал прямо перед ним и обрушил на него все свое возмущение:
— Сколько раз он покушался на тебя в своем дворце! Я своими глазами видел, как он бросал в тебя копья. Наконец, ты сбежал. Уже годы, как ты — заяц для его охоты. Более того, весь мир верит его клевете на тебя. И вот он, сам царь, пришел обыскать все пещеры, ямы и канавы, чтобы найти тебя и убить, как собаку. Но сегодня он был на конце твоего собственного копья, и ты ничего не сделал!
Посмотри на нас. Мы снова звери. Менее чем час назад ты мог освободить всех нас. Да, мы все могли бы быть свободны прямо сейчас. Свободны! И Израиль тоже. Он был бы свободен. Почему, Давид, почему ты не покончил с этими годами нищеты?
Люди неловко зашевелились. Они не привыкли видеть, как упрекают Давида.
Давид долго молчал.
— Потому, — начал он медленно (и с мягкостью, которая как бы подчеркивала: «Я слышал, что ты спросил, но не как ты спросил»), — потому что когда-то… очень давно, он не был бесноватым. Он был молодым. Он был великим. Великим в глазах Бога и людей. Ведь это Бог сделал его царем, Бог, а не люди.
Взорвавшись, Иоав выпалил:
— Но сейчас-то он бешеный! И Бог оставил его. Нет, Давид, он все же убьет тебя!
На этот раз ответ Давида прозвучал быстро и твердо:
— Пусть лучше он убьет меня, чем я научусь у него.
Пусть лучше он убьет меня, чем я стану таким, как он. Я не буду заниматься тем, что рождает в царях бешенство. Я не буду ни метать копья, ни растить ненависть в своем сердце. Мстить я не буду. Я не буду убивать Божиего помазанника. Ни сейчас. Ни потом!
Иоав был не в состоянии вместить такого бессмысленного ответа и порывисто исчез во тьме.
В эту ночь люди легли спать на холодных мокрых камнях, недовольные и не понимающие нравственных самоистязаний их вождя, его благородного отношения к царям, в особенности, бешеным.
А Ангелы в ту ночь смотрели на мир с надеждой, что Бог еще даст Свою Силу достойному сосуду.
Глава XV
Я вознес избранного из народа Моего
Что же за человек был Саул? Кем был тот, кто сделался врагом Давида?
Помазанник Божий. Освободитель Израиля. И все же его помнят, главным образом, за его безумие.
Но забудь плохое. Оставь осуждение. Забудь эту его репутацию. Посмотри на факты. Саул был одной из величайших фигур в истории человечества. Он вырос на ферме и был настоящим хорошим деревенским ребенком. Он был высоким, красивым и любимым.
Он был избранник Божий. К тому же его род был родом особым. В его родословии было несколько великих людей всего человечества: Авраам, Иаков, Моисей. Это были его предки.
Помнишь историю? Авраам основал народ. Моисей освободил этот народ от рабства. Иисус Навин дал этим людям ступить на землю, которая была обещана им Богом. Судьи удерживали все от развала и полного хаоса непокорности.
Тогда-то и появился Саул. Именно Саул взял этих людей и соединил их в единое царство.
Саул объединил непокорный народ и основал царство. Немногие люди совершали такое. Он создал армию из ничего. Он побеждал в битвах Божией силой, поражал врага вновь и вновь. Не многим такое удавалось. Помни это, и не забывай, что на этом человеке было Божие благословение. Более того, он был пророком. Дух сходил на него с силой и могуществом. Он говорил и делал невиданные вещи, и все — силой Духа, почивающего на нем.
Он был всем тем, чем люди хотели бы быть и сегодня: облечен реальной силою свыше, способный делать многое — даже то, на что не идет Бог, — вождь избранный Богом, с силой от Бога. Он был Божиим помазанником, и Бог относился к нему именно так.
Но одновременно… Он был снедаем завистью, исполнен гордостью и готовностью жить в духовной тьме.
Есть ли правда в этих противоречиях? Да, есть, и она разобьет вдребезги многие из твоих представлений о власти, о великих людях, о Божиих помазанниках и, о Самом Боге.
Многие люди молятся о даровании им силы. С каждым годом — все больше. Эти молитвы звучат мощно, искренне и без сомнений.
Однако кроется ли за этой молитвой и рвением что-то кроме честолюбия, жажды славы и желания быть признанным героем? Так молится человек, который может даже не подозревать об этом, но темные мотивы и желания тем не менее находятся у него в сердце… и в твоем сердце тоже…
Даже когда люди молятся об этом, внутри они остаются пустыми. Внутренний духовный рост отсутствует. Молитва о силе и власти — быстрый и короткий путь в обход внутреннего роста.
Существует огромная разница между внешним облечением силою от Бога и внутренним наполнением жизнью Духа. В первом случае, несмотря на данную силу, скрытый внутренний человек может остаться прежним. В последнем же — этой силой изменяется неизменимое ничем иным, кроме нее.
А Бог? Он слышит в любом поколении все эти просьбы о силе, эти пламенные молитвы от молодых людей. И Он отвечает на них! Очень часто. Он удовлетворяет эти просьбы о силе и власти. Иногда, внимая им, Он говорит «да» порою очень недостойным сосудам.
Как?! Он наделяет силой недостойных людей? Своей силой? Даже если эти люди внутри — груда мертвых костей?
Почему Бог делает такое?
Ответ и простой, и в то же время обескураживающий. Иногда Он наделяет недостойные сосуды большей силой, чтобы со временем обнажить для всеобщего обозрения истинное состояние внутренней наготы в этом человеке.
Поэтому подумай еще раз и запомни. Бог иногда дает силу людям без видимых причин. Человек может жить в самом грубом из грехов, а внешний дар при этом будет по-прежнему действовать совершенно. Дары Бога, данные однажды, неотъемлемы. Даже при наличии греха.
Более того, некоторые люди, живущие такой жизнью, являются помазанниками Божиими… И в Божиих глазах. Саул был живым доказательством этой истины.
Дары, назад не отбирают. Ужасно, правда?
Если ты молод и никогда не встречался с подобным, будь уверен: когда-нибудь, в ближайшие сорок лет, ты это увидишь. Высокоодаренные и очень сильные люди, признанные вождями в Божием Царстве, творят очень темные и безобразные дела.
Что нужно этому миру? Одаренные люди, наделенные внешней силой? Или сокрушенные личности, внутренне перерожденные?
Не забывай, что некоторые люди, которым была дана Божия сила, поднимали армии, поражали врага, совершали великие дела Божии, проповедовали и пророчествовали с несравнимой силой и красноречием…
И метали копья,
И ненавидели ближних,
И нападали на слабых и беззащитных,
И замышляли коварные убийства,
И пророчествовали, будучи тщеславны и горды,
И даже… Обращались к колдуньям…
Глава XVI
Ибо знает Господь путь праведных, а путь нечестивых погибнет
— Как наверняка узнать Божиего помазанника? — спросишь ты.
Нам не дано знать. Но помни: даже Саулы — часто ими бывают.
Всегда найдутся люди в любом обществе, которые тебе скажут: «Этот человек по роду царя Саула». В то время, как другие столь же уверенно заявят: «Нет, он Божий помазанник по роду Давида». И никто не знает на самом деле, какой ответ является истинным.
Помни: твой вождь может быть Давидом!
— Это невозможно!
— Разве? Большинство из нас знает, по крайней мере, двух людей, которые были в роду Давида и которых прокляли и распяли люди. Они были распяты людьми, уверенными, что те, кого они распинают, не Давиды.
И если тебе неизвестны два случая, то один ты знаешь наверняка.
Те из нас, которые идут дорогой Саула, нередко распинают среди нас Давидов.
— Но кто может знать, где — Давид, а где — Саул?
— Знает Бог. Но Он не скажет.
Будешь ли ты настолько уверен в том, что твой царь — Саул, а не Давид, что пожелаешь занять
место Бога и пойти войной против своего Саула? Если так, то позволь поблагодарить Бога и
поблагодари Его сам за то, что тебя не было во дни Голгофы.
Что же тогда ты можешь сделать? Очень мало. Возможно, ничего.
Однако время скажет о твоем вожде очень многое.
И то же течение времени, и то, как ты реагируешь на этого вождя, — будь он Давид или Саул, — раскроет очень многое о тебе.
Глава XVII
Вспоминаю дни древние
Через два поколения после этих событии некий молодой человек с чувством героя вступил в армию Израиля под предводительством нового царя. Вскоре до него стали доходить легенды о славных храбрецах Давида, и он твердо решил узнать, не остался ли кто-либо из них в живых, и если да, то непременно найти его, хотя, по подсчетам, такому человеку должно было бы быть более ста лет от роду.
И такой человек нашелся. Немедленно разузнав о нем наш герой поспешил к его жилищу. С волнением он постучал в дверь. Когда та медленно открылась, юноша увидел перед собой беловласого великана, лицо которого покрывало множество морщин.
— Не вы ли, господин, один из храбрецов Давида, из далекого прошлого, один из тех, о коих мы так много слышали?
Старик долго смотрел на молодого человека, на его одежду и воинские доспехи. Затем старческим, но твердым голосом, не отводя взгляда от лица юноши, он произнес:
— Если ты спрашиваешь, не я ли бывший вор и пещерный житель, последовавший за плаксивым беглецом, то да, это я. Я был одним из «храбрецов Давида».
И хотя в словах старика звучала непочтительная усмешка, при последней фразе он с достоинством выпрямился.
— Но… почему Великого Царя вы называете слабаком? Разве он не был величайшим из всех правителей?
— Он не был, конечно, слабаком, — ответил старик. Затем, поняв причину, по которой этот увлеченный юноша стоял у его двери, он добавил мудро и мягко: «Но и великим вождем он не был тоже».
— Что же тогда, господин? Ведь я пришел узнать про Великого Царя и про его… храбрецов. В чем же было тогда величие Давида?
— В тебе, я вижу, говорит честолюбие юности, — сказал старый воин. Очевидно, ты мечтаешь и сам однажды повести людей. Помолчав, он продолжил задумчиво. Да… я расскажу тебе о величии моего царя, но мой рассказ может удивить тебя.
Глаза старика наполнились слезами. Он вспоминал Давида, потом подумал о безрассудном молодом царе, только вступившем на престол, и начал:
— Я расскажу тебе о моем царе и его величии.
Мой царь никогда не угрожал мне, как это делает ваш. Ваш новый царь начал свое правление с законов, правил, предписаний и запугиваний. Самое яркое воспоминание, оставшиеся у меня о моем царе, от тех дней, когда мы жили в пещерах, это то, что его жизнь была покорностью. Да, он показывал мне покорность, но не власть. Он учил меня не немедленным действиям по правилам и законам, а искусству терпения. Именно это изменило мою жизнь. Законничество есть не что иное, как попытка начальствующего избежать страданий. «Правила были изобретены старейшинами, чтобы они могли пораньше ложиться спать». Люди, твердящие о власти, тем самым только доказывают, что у них ее нет. Цари же, произносящие речи о подчинении, выдают двойной страх в своих сердцах: они не уверены, являются ли они истинными вождями, посланными Богом, и что живут в смертельном страхе восстания.
Мой царь не говорил о подчинении ему. Он не боялся восстания, потому что его не волновало свержение с трона! Даже тогда, когда он его получил.
Давид научил меня проигрывать, а не побеждать. Давать, а не брать. Он показал мне, что наставнику, а не ученику, достаются неудобства. Он ограждал нас от страданий, а не раздавал их нам.
Он научил меня понимать, что власть уступает восстанию, особенно когда это восстание — лишь результат незрелости, а то и глупости.
Старик замолк, очевидно, вспоминая какие-то эпизоды из той жизни в пещерах, — может быть, трагические, а, может быть, и курьезные.
— Нет, — продолжил он, на сей раз очень серьезно, — власть от Бога не страшится тех, кто бросает ей вызов, не оправдывается, не защищает себя и ни капли не боится свержения.
В этом-то и было величие нашего Вели… Настоящего Царя.
Старик повернулся, чтобы уйти. В этом его движении были величие и простота одновременно. Затем он еще раз обернулся к юноше:
— Была ли у Давида власть? Люди, у которых ее нет, только и твердят о ней: покорись! подчинись! У Давида — была власть. Только я не думаю, чтобы это когда-либо занимало его голову. Нас было шесть сотен, далеко не образцового поведения, идущих за ним, за нашим вождем, который много плакал. Вот и все о нас, кем и какие мы были.
Это были последние слова, которые молодой солдат услышал от старого воина.
Тихо выйдя на улицу, юноша не знал, будет ли он когда-нибудь счастлив, служа в армии своего царя Ровоама.
Глава XVIII
У Тебя не водворится злой
Ну что же? Ты узнал историю Саула и Давида. Изменилось ли что в твоем сознании? Теперь ты уверен, что человек, который правит тобой, совсем не обязательно от Бога?.. Или, если он от Бога, то, в лучшем случае, он — Саул? Боже, как бываем уверены мы, смертные, в том, о чем даже ангелы не судят.
Можно ли спросить тебя тогда, что собираешься ты делать с этим твоим новым знанием? Да, да, я знаю, конечно же, ты не Саул и не Давид, а всего лишь простой подданный своего царства. Но ты все же собираешься поделиться своими новыми открытиями с немногими друзьями? Понятно. Но тогда мне следует предупредить тебя: не будь опрометчив, здесь кроется опасность. С твоим сердцем может произойти нечто странное и неожиданное для тебя. Видишь ли, это возможно…, но, постой-ка!
Что это я вижу вон там? Там! В той далекой дымке позади тебя. Повернись. Ты видишь? Что это за призрачная фигура пробирается сквозь туман? Кажется, я видел ее раньше.
Посмотри получше. Разве мы не можем разобрать, что он там делает? Похоже, он наклоняется над каким-то древним сундуком. Да, смотри, он открыл его.
Кто же он такой? И что же все-таки он делает? Вот он вынул что-то из сундука. Какая-то накидка. Смотри, он надевает ее! Эта штука прекрасно сидит на нем, ниспадая с его плеч, как мантия.
И вот он снова залезает в сундук… Я знаю! Я видел этого человека где-то раньше. Что он еще вынимает? Кажется, щит… Нет, смотри — это… герб. Да, это герб какого-то древнего рода. Он держит его так, будто он — его собственность!
Кто этот человек? Эта манера держаться… Выправка. Осанка. Несомненно, я уже видел это раньше. Я уверен. Смотри, он вышел на свет. Сейчас мы увидим его ясно.
О, это лицо. Неужели это ты?!
Да, так. Это ты! Ты, который может так мудро определить присутствие недостойного Саула!
Пойди, посмотри в зеркало. Этот человек — ты! Посмотри-ка имя на гербе…
Видишь?
Авессалом Второй!!!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава XIX
Не восхотел благословения, — оно и удалится от него
— Посмотрите, Давид!
Широкие улыбки, радостные возгласы, веселый смех:
— Смотри, Давид, да и только!
Снова улыбки, приветственные взмахи рук, всеобщее удовольствие.
— Это не Давид, — воскликнул мальчик своему опекуну, когда они проходили по улице. Почему они так говорят? Этот человек не Давид!
— Правильно, дитя. Это не Давид. Это всего лишь шествие Авессалома.
— Но почему его называют Давидом? — не унимался мальчик, оглядываясь через плечо на красивого молодого мужчину в колеснице, перед которой бежали пятьдесят человек.
— Потому что он напоминает нам всем Давида, когда тот был молодым. И еще потому, что мы все рады сознавать, что когда-нибудь он будет достойным преемником своего отца. Может быть, еще и потому, что Авессалом красивее Давида. Возможно даже, что он самый красивый из всех живущих.
— А Авессалом скоро станет царем? Сколько лет Давиду? Ему пора умирать?
— Конечно, нет, мой мальчик. Давай подумаем: сколько лет Давиду… Вероятно, ему столько же, сколько было Саулу, когда его правление подошло к концу.
— А сколько лет Авессалому?
— Примерно столько же, сколько было Давиду, когда Саул так яростно пытался его уничтожить.
— Давид в возрасте Саула… Авессалом в возрасте Давида перед своим воцарением — вычислял мальчик. Некоторое время они шли молча. Наконец, после каких-то своих, видимо, глубоких размышлений ребенок вновь принялся расспрашивать:
— Саул очень жестоко притеснял Давида, да?
— Да, очень.
— И Давид собирается так же поступить с Авессаломом? Будет ли Давид его притеснять?
Старик помолчал, чтобы обдумать ответ, но мальчик продолжал:
— Если Давид будет плохо обращаться с Авессаломом, то будет ли Авессалом вести себя так же благородно, как Давид?
— Дитя, на это нам ответит будущее… Боже мой, какие вопросы ты задаешь! Если ты, когда вырастешь, сможешь отвечать на них так же хорошо, как сейчас спрашиваешь, то ты наверняка станешь известен как самый мудрый человек на свете.
Они вошли в ворота дворца…
Глава XX
Долго жила душа моя с ненавидящими мир
Знакомство с человеком, который видел все так ясно, радовало сердце. Его хотелось назвать проницательным.
Да, это слово прекрасно его определяло — проницательный. Он мог проникать в сердце любой проблемы.
Люди приобретали уверенность, уже просто находясь рядом с ним. И они стремились к этому. Общаясь с ним, они чувствовали себя мудрее, чем были. Такое открытие им нравилось. Когда он обсуждал вопрос за вопросом, решение за решением, люди начинали мечтать о том дне, когда он станет их царем. Очевидно, он мог бы выправить столько неправильного. Он вселял в них надежду.
Но этот впечатляющий, проницательный юноша никогда не будет намеренно торопить день своего воцарения. В этом они были уверены. Он был для этого слишком кроток, слишком почтителен к своему отцу. Понемногу все вокруг даже начинали немного расстраиваться, что им придется долго ждать — до лучших дней правления этого человека.
Чем больше они видели и говорили с ним, тем больше они осознавали, что в их царстве есть что-то неладное. Да-да, именно неладное, о чем раньше они никогда не думали. На поверхность выходили такие проблемы, какие им и не снились. Да, стало быть, их мудрость и проницательность действительно возрастали.
День за днем приходящих послушать становилось все больше и больше. Постепенно и тихо распространялся слух: «Вот тот, кто понимает и у кого есть ответы». Приходили обиженные. Они слушали и задавали вопросы, а, получая радующие ответы, начинали строить планы.
Кивали головами. Рождались мечты. Со временем такие собрания становились все чаще. Обиды росли, превращаясь уже в целые истории. Истории обид, которые другие сочли бы, возможно, малозначащими. Но только не этот новый слушатель! Он был сострадателен. И пока все вокруг него говорили, обнаруженные обиды, казалось, вырастали в числе, размерах и жестокости. С каждой новой историей люди все больше поражались несправедливости, которая, казалось, теперь была угрожающей.
Но мудрый молодой человек продолжал тихо восседать и не добавлял ни слова к этому нарастающему ропоту.
Понимаешь ли, он был слишком благороден и всегда заканчивал вечерние разговоры своим кротким словом в защиту тех, на ком лежит ответственность…
Но было бы опрометчивым ожидать, что кто-то смог бы так сидеть вечно. Этот бесконечный поток обид, казалось, мог расшевелить и самого благопристойного человека. Даже самые чистосердечные были бы уже охвачены гневом.
Такой сострадательный человек, конечно же, не мог отвращать свое лицо от этих обид, не мог вечно молчать. Такой благородный характер, как этот, должен был, наконец, проявить себя.
Его сторонники — а он продолжал категорически не признавать их за собой — все больше накалялись. Их знание о нестроениях в царстве не просто росло: оно уже переполняло их. Все хотели уже что-нибудь сделать для разрешения этих бесконечных неправд.
Наконец, стало похоже, что этот великолепный молодой человек готов уступить. Сначала — лишь слово. Потом — фраза. Людские сердца затрепетали, и все готовы были возрадоваться. Благородство, наконец, поднималось для дела… Но нет! Вдруг он предостерег их от неправильного понимания. Да, он был в печали. Он не может выступить против тех, кто облечен властью. Нет, абсолютно нет. Как ни велики скорби людей и ни важно выступление, он — не пойдет на это.
И все же он печалился все больше и больше. Казалось, что некоторые известия доводили его до страдания. И однажды его праведный гнев вылился в холодных и взвешенных словах, полных силы: «Этого не должно быть, — провозгласил он, встав, глаза его горели, — если бы ответственность была на мне, я бы сделал вот что…»
И этого было достаточно, чтобы загорелся мятеж. Охвачены были все, кроме одного. Этот благородный и честнейший человек оставался спокойным.
В его сердце мятеж жил уже годы…
Глава XXI
Кто мудр, тот заметит сие и уразумеет милость Господа
— Эй, мудрец!
— Да.
— Можно тебя на минутку!
— Ну, конечно. У меня много времени.
— Ты только что пришел с собрания друзей в доме Авессалома?
— Да, это так.
— Ты не поделишься кое-какими впечатлениями о том, что там было?
— Ты имеешь в виду общее впечатление об Авессаломе и его друзьях?
— Да, это было бы здорово.
— Ну, я встречал много людей, подобных Авессалому. Много.
— Тогда скажи, что это за человек?
— Он одновременно и искренен, и честолюбив. Это противоречиво, но тем не менее справедливо. Вероятно, в кое-что, о чем он говорит, он, действительно, верит. Но его искренность продержится недолго после того, как он обнаружит свою неспособность осуществить обещанное. Исправление неверного всегда становится второстепенным при восхождении к власти.
— Прости, мудрец, в чем это противоречие выражается?
— Два момента встают в моей памяти. На одном собрании, когда Авессалом отвечал на вопросы, он подчеркивал, что должно быть больше свободы в царстве. Всем это понравилось. «Мы должны идти только за Богом, а не за людьми, — сказал он. — Люди должны делать только то, что дано им Богом, по их разумению. Только Бог должен вести людей, а не человек». Примерно такими были его слова.
На другом собрании он говорил о великих откровениях, которые у него были о Божием царстве, — о великих достижениях, на которые способны люди. Он говорил о многих изменениях, которые он внес бы в управление царством. Казалось, он не замечал сам, что излагал две совершенно несовместимые вещи. Много изменений посредством его власти и больше свободы.
На самом деле, он напоминает мне многих других людей, которых я встречал в прошлом далеком и не очень.
— Мудрец, мне кажется, я понимаю, о чем ты говоришь, но что из этого всего выйдет?
— Авессалом мечтает. Мечтает о том, что должно быть, о том, что будет: «Вот что я сделаю», — говорит он. Но чтобы осуществить эти мечты, он должен иметь поддержку народа. О, это то, что люди упускают из виду. Подобные мечты основываются полностью на том, что Народ Божий пойдет за новым вождем, что все будут видеть так, как видит он. Такие люди, как Авессалом, не могут предвидеть проблем в своем будущем царстве. Возможно, Народ захочет за ним последовать, а, возможно, и нет. [Народ-то Божий, а значит более воспримчив к Воли Божией, чем другие народы!]
[Даже] Божий Народ будет идти за вождем самое большее — несколько лет. Люди никогда не поддерживают никого очень долго. Они, в основном, делают то, что им нравится. Их можно остановить на некоторое время, чтобы сделать угодное себе, но ненадолго. Люди не хотят работать слишком усердно, даже если они следуют за Богом.
Как поступит Авессалом, когда люди перестанут добровольно идти за ним? Вот в чем вопрос.
Видишь ли, нет царства без разногласий. Как известно, даже у Бога были свои критики на Небе. Все царства идут по похожему пути. А народ, особенно Божий Народ, никогда не идет согласно ни за одной мечтой. [Потому как за мечтаниями стоят падшие ангелы, которые возбуждают недовольство тем, что данно в данный момент Богом!] Нет, на исполнение всего сегодня им сказанного потребуется время. Не все захотят пойти. Будет ли он и тогда столь же решительно осуществлять свои намерения и мечты? Если так, то у Авессалома только один путь: тирания. Или это, или он увидит немногое, если увидит вообще что-нибудь, из своих великих мечтаний исполненным. Если же все же он станет, диктатором, то уверяю: в недалеком будущем появятся недовольные им, точно так же, как сегодня — нынешним царем. Да, если Авессалом станет царем, то скоро мы увидим новые собрания, только с новыми лицами, новыми мечтами и планами, направленными на новый бунт, на этот раз — против Авессалома! И когда Авессалом услышит о таком собрании и о разговорах про восстание, у него будет только один выход.
— Что же он сделает?
— У мятежников, взошедших на трон с помощью восстания, не бывает терпения в отношении других мятежников и их восстаний. Когда Авессалом столкнется с бунтом, он поступит как тиран. Он принесет зла в десять раз больше, чем сейчас он видит его в вашем царе. Он раздавит восстание и будет править железной рукой… и страхом. Он уничтожит всех несогласных. Это всегда является заключительным этапом бунтов высокого звучания. Таков будет путь Авессалома, если он захватит трон у Давида.
— Но, мудрец, разве не приносили пользы некоторые восстания, когда сбрасывали деспотов и тиранов?
— Приносили… некоторые. Но я напомню: это конкретное царство отличается от всех других. Это царство состоит из Божиего Народа. Это духовное царство. Подчеркиваю, ни одно восстание не уместно в Царстве, основанном Самим Богом, и никогда оно не получит благословения.
— Почему ты так считаешь?
— Причин несколько. Но одна — очевидна. В духовной сфере человек, возглавивший восстание, уже доказал, что, как бы ни были грандиозны его слова или какими бы светлыми ни были его мотивы, налицо его беспринципный характер, склонность к недовольству и скрытые намерения в сердце. На самом деле, он вор. Он создает неудовлетворенность и напряженность в Царстве, а затем либо захватывает власть, либо переманивает к себе ее сторонников. Тех сторонников, которых он приобретает, он использует для основания своей власти. Такое вот жалкое начало, построенное на фундаменте восстания… Нет, Бог никогда не соглашается на разделение в Своем Царстве.
Я нахожу странным, что люди, чувствующие себя способными раскалывать Божие Царство, не находят в себе сил пойти еще куда-нибудь, в другие земли, чтобы основать там царство совершенно новое. Нет, им нужно непременно украсть его у другого! Я не помню исключений. При этом им всегда нужны, по крайней мере, несколько заранее подготовленных сторонников. Начало, в одиночку и голыми руками, всегда пугает таких людей. Это также красноречиво свидетельствует о том, насколько не уверены они в том, что Бог с ними. Каждое их самоуверенное слово об этом, если его правильно понять, говорит об обратном.
Существует много земель, никому не принадлежащих и не разграбленных. Есть много людей в других местах, ожидающих настоящего царя, настоящего мужа Божиего… Кажется, я повторяюсь. Это со мной частенько случается… Почему бы этим несостоявшимся царям и пророкам просто не уйти тихо, в одиночку, и не найти другой народ, в другом месте, и там построить царство, которое им грезится?
Люди, возглавляющие бунты в духовном мире, — недостойные люди. Исключений нет… А теперь я должен идти. Я должен присоединиться к проходящему шествию.
— Скажи, мудрец, как твое имя?
— Мое имя? Имя мне — История.
Глава XXII
Не надейтесь на князей, на сына человеческого
Давид стоял один на балконе дворца и глядел в задумчивости на огни Святого города, мерцающие там, внизу, под садовой террасой. Сзади подошел человек. Давид вздохнул и, не оборачиваясь, заговорил:
— Да, Иоав, что такое?
— Ты знаешь?
— Я знаю, — ответил он спокойно.
— С каких пор ты это знаешь? — спросил Иоав взволнованно и с удивлением.
— Несколько месяцев, лет… десятилетие. Возможно, я знал все тридцать лет.
После такого ответа Иоав не был уверен, говорят ли они об одном и том же. Авессалому ведь было немногим более тридцати.
— Господин, я говорю об Авессаломе, — произнес он, немного колеблясь.
— Я тоже, — вновь тихо ответил царь.
— Если ты знал так долго, почему ты не остановил его?
— Только что я задавал себе этот же самый вопрос.
— Хочешь, я остановлю его за тебя?
Давид быстро обернулся — и надежды Иоава мгновенно рассеялись.
— Нет! Ты не скажешь ему ни слова. И ты не будешь осуждать его. И не позволишь никому другому делать это. И, конечно, ты его не будешь останавливать!
— Но разве он тогда не захватит царство?
Давид снова вздохнул. В этом вздохе были и боль, и что-то еще, не ведомое Иоаву. На лице царя на мгновение отразилась едва заметная борьба. Затем, слегка улыбнувшись, он сказал:
— Да, возможно, и так.
— Но что ты будешь делать? У тебя есть какие-нибудь планы?
— Нет. Никаких. И, если откровенно, я не знаю, как поступить на этот раз. А ведь я всегда знал, что делать, когда сражался, обороняя свой народ. Но на этот случай у меня в запасе есть только опыт моей юности, из которого я и могу что-то почерпнуть. Тот путь, по которому я шел в то время, кажется мне единственным и на этот раз.
— Но что же это за путь?
— Ничего не предпринимать.
Глава XXIII
Укажи мне путь, по которому мне идти
Давид вновь остался один. Медленно и спокойно он прошел через весь свой сад, разбитый на кровле. Наконец, остановившись, он заговорил сам с собою: «Я ждал, Авессалом, ждал и наблюдал много лет. Я спрашивал себя снова и снова: что в сердце этого юноши? Но теперь я знаю: ты хочешь сделать немыслимое. Ты хочешь расколоть царство Самого Бога. Все остальное — только разговоры».
На мгновение Давид задумался. Затем тихим, но исполненным глубокой скорби голосом произнес: «Авессалом — не боится — разделить — Царство Бога!»
«Теперь я знаю наверняка. Он ищет сторонников. По крайней мере, он их не отвергает! Он кажется необыкновенно чистым и благородным и тем не менее он — за раскол. Число его сторонников растет, хотя он убедительно утверждает, что их у него нет».
Давид долго смотрел вдаль и, казалось, ни о чем не думал. Затем, не без иронии, он продолжил размышлять сам с собой: «Хорошо, добрый царь, на один вопрос у тебя есть ответ. Ты среди разделения и, скорее всего, лишишься трона. Теперь второй вопрос, — он помолчал, поднял руку и почти обреченно спросил себя, — что ты будешь делать? Царство твое на волоске. Похоже, у тебя два выбора: потерять все или стать Саулом. Ведь только так можно остановить Авессалома.
…Так что же? Становиться ли мне Саулом теперь, в моей старости? Господи, Ты ждешь моего решения?» — вопросил вслух Давид.
За спиной не замедлил прозвучать ответ:
— Добрый царь, он не был Давидом с тобой.
Давид обернулся. Это был Авесса, подошедший без доклада.
— Людное, однако, место, эта терраса, — ответил Давид на появление старого соратника.
— Господин? — произнес Авесса со всей почтительностью.
— Я просто хотел сказать, что без посетителей я сегодня и не был. И это в день, когда я предпочел бы быть один. Ты что-то мне сказал?
— Только то, что Авессалом не проявлял к тебе такого же отношения, как это делал бы молодой Давид.
— Да, я никогда не бросал вызова Саулу. Никогда не пытался разделить царство во время его правления. Это ли ты имеешь в виду?
— Более того, — отвечал Авесса твердо, — Саул питал злобу к тебе и превратил твою жизнь в пытку. Ты же отвечал только почтением и внутренним страданием. Все зло, происходившее в те дни, шло лишь с одной стороны. Все падало только на тебя. Притом, что ты мог бы разделить царство, а, возможно, и сбросить Саула. Но вместо этого ты предпочел покинуть царство. Ты бежал, чтобы не быть причиной разделения. Ты рисковал своей жизнью ради единства и закрывал уста и глаза на все несправедливости. У тебя было больше причин для восстания, чем у кого бы то ни было другого в истории этого царства или любого иного. Авессалому же придется изрядно потрудиться, чтобы представить сколько-нибудь значимые обиды. Разве Авессалом когда-нибудь вел себя, как ты? Скажи, Авессалом когда-нибудь уважал тебя? Разве отказывается выступать против тебя? Авессалом отказывается от сторонников? Разве Авессалом покидает страну, чтобы предотвратить ее разделение? Разве Авессалом переносит страдания молча, в одиночестве? И в чем эти страдания? Посетило ли его какое зло вообще? Нет, он только чист и благороден!?
Последние слова Авесса будто отрубил. Затем продолжил, уже с нескрываемой скорбью:
— Повод для его недовольства ничтожен, в сравнении с твоими справедливыми обидами на Саула. Ты никогда не обращался с Саулом плохо. И ты никогда и никоим образом не был несправедлив к Авессалому.
— Похоже, у меня дар заставлять стариков и молодых ненавидеть меня без причины, — прервал с горькой усмешкой Давид Авессу. — В моей юности на меня нападали старики, когда состарился — нападают молодые. Замечательное достижение…
— Я к тому, — продолжал Авесса, пропустив замечание царя, — что Авессалом — не Давид. Поэтому я спрашиваю тебя: почему ты не хочешь остановить его восстания? Останови его, этого жалкого…
— Осторожно, Авесса! Помни, кто он! Ты не должен говорить плохо о сыне царя.
— О, добрый царь, я лишь напоминаю, что ты ни разу не поднял меча или копья против Саула. А Авессалом день и ночь готовит выступление против тебя. И однажды — очень скоро — он поднимет против тебя армию. Нет, — народ! Наш народ! Молодой Авессалом — не Давид в молодости. Я советую тебе его остановить.
— Ты просишь меня, Авесса, чтобы я стал Саулом, — тяжело ответил Давид.
— Нет, я просто прошу тебя остановить его.
— Если я остановлю его, останусь ли я Давидом? Чтобы это сделать, я должен быть или Саулом, или Авессаломом.
— Мой царь, прости, но я скажу тебе с любовью: иногда я думаю, что ты немного не в своем уме.
— Что ж, я вижу, почему, — усмехнулся Давид.
— Но, дорогой царь, Саул был плохим правителем. Авессало является в некоторой степени его юношеским повторением. И только ты постоянен. Ты навсегда — пастушок с сокрушенным сердцем. Скажи мне правду, что ты собираешься делать?
— До настоящего времени я колебался. Теперь я знаю точно: в юности я не был Авессаломом, а в старости — не стану Саулом. В юности, по твоим собственным словам, я был Давидом. И в старости попытаюсь им остаться. Даже если это мне будет стоить трона, царства и, возможно, головы.
Авесса некоторое время молчал. Затем медленно, пытаясь убедиться, правильно ли он понял смысл сказанного Давидом, произнес:
— Ты не был Авессаломом. Ты не хочешь стать Саулом… В таком случае, государь, если Вы не хотите силой подавлять Авессалома, то я предлагаю нам приготовиться к бегству, потому что он наверняка отнимет у Вас царство.
— Так же наверняка, как царь Саул убил пастушка, — ответил старый мудрый царь.
— Что? — спросил пораженный Авесса.
— Подумай, Авесса. Бог однажды избавил беззащитного пастушка от могучего безумного царя. Он может избавить и старого царя от честолюбивого молодого бунтаря.
— Ты недооцениваешь своего противника, — возразил Авесса.
— А ты недооцениваешь моего Бога, — спокойно ответил Давид.
— Но почему, Давид? Почему не сразиться?
— Я отвечу тебе. Если ты помнишь, — а ты там был, — я однажды дал тот же самый ответ Иоаву, в пещере, много лет назад. Пусть лучше я буду поражен и даже убит, чем научусь поступать как Саул или как Авессалом. Царство само по себе не настолько важно. Пусть он возьмет его, если такова воля Божия. И я повторяю: я не буду учиться ни у Саулов, ни у Авессаломов.
А теперь, будучи стариком, я добавлю кое-что, чего я тогда, возможно, не знал. Авесса, ни один человек не знает своего собственного сердца. Я тоже, конечно же, не знаю до конца своего. Знает только Бог. Так защищать ли мне свое маленькое царство именем Бога? Метать ли мне копья, плести ли интриги и замышлять ли расколы… и убивать души людей, если не их тела… для защиты моего царства? Я не поднял и пальца, чтобы стать царем. Не подниму и для того, чтобы остаться и чтобы сохранить свою власть. Даже царство народа Божиего! Бог поставил меня сюда. Я не должен брать или удерживать власть. Разве ты не понимаешь, что это, возможно, происходит по Его воле? Думается мне, что если Бог захочет, Он сможет защитить и сохранить царство даже сейчас. В конце концов, это Его царство.