Чарльз отсутствовал дома уже месяц. Вивасия даже не заметила этого, пока он не вернулся тем вечером. Ввалился в дом, швырнул на столик свой красный бумажник и даже не скинул ботинок, как делал обычно, а вместо этого протопал прямиком в гостиную и сердито уставился на корзину с младенцем, стоявшую на его любимом кресле.
– Черт! – изрыгнул он из себя.
Стук двери и громкое ругательство сразу разбудили Элизабет. Она громко заревела.
– Черт! – снова выпалил Чарльз.
– Замолчи! – крикнула Вивасия, подбежала к креслу и взяла девочку на руки.
Обычно Чарльз не ругался. Он был велеречив в своих оскорблениях и едких ремарках.
Сейчас он разозлился и кинулся к ней. Пальцем стал тыкать ей в лицо. Вивасия металась вправо и влево, придерживая рукой головку Элизабет. Чарльз не отставал. Было похоже, что они вместе исполняют какой-то странный танец.
– Усыновление! – прошипел он. – Что это ты надумала?
Значит, он говорил с Серафиной. Вивасия не была удивлена. Она призналась себе, что в глубине души хотела, чтобы эта женщина рассказала об их разговоре Чарльзу. Посеяла семя. Она надеялась, что Серафина передаст содержание беседы в том духе, что это ее, опытной женщины, наблюдение, а не идея Вивасии.
– Всю неделю на работе меня окружает шум, плачущие дети и дерьмо! – кипятился Чарльз. – Я приезжаю домой, чтобы отдохнуть. А тут такое! Думаешь, ты можешь перечить мне?!
Слова его не имели смысла. Насколько Вивасия знала, он ушел из автомастерской в Дагенхэме, снова носил свой серебристый костюм и начищенные туфли, посещал торговые собрания в городе. Какие там шум, плачущие дети и дерьмо?
– Куда ты уезжаешь? – Голос у Вивасии дрожал, но она смотрела Чарльзу в глаза.
Она никогда его ни о чем не спрашивала, ни разу. Несмотря на сложившееся у него мнение, она его слушала, когда он считал ее подходящей для разговора собеседницей, но сама вопросов не задавала.
– Все верно. – Губы его сжались, глаза прищурились, на виске запульсировала жилка. Он кивнул, будто самому себе, и повторил: – Верно. Я вижу.
Вивасия не понимала, что он увидел, но знала, что почувствовала сама: нависающую угрозу, опасность, ощущение, что ее окружают, загоняют в ловушку, что бы там ни зрело у него внутри.
Она выскочила из комнаты с Элизабет на руках. В коридоре ловко метнулась ко входной двери и распахнула ее.
Опустила взгляд и увидела глаза Элизабет – широко раскрытые круглые озера, в которых отражался он. Он обходил их узкой дугой, толкая бедром, пока Вивасия с ребенком на руках не оказалась прижатой к стене. Его лицо нависло над ней. Она ощутила жар, пробивший все его тело. Но этот жар оледенил ее.
Они уже были здесь раньше; он прижимал ее к этой самой стене, ровно в этом месте, и, как в тот раз, она вновь ощутила его возбуждение от неожиданного поворота событий. В тот раз она рассеяла угрозу, проявив покорность. Он сник, отстал от нее, потеряв интерес. Надо и теперь поступить так же, решила Вивасия. Это же нетрудно – склонить голову, опустить плечи, стать тихой, как мышка. Тогда ему не захочется играть с нею.
В тот момент вернуться к кротости было важнее, чем когда-либо. Алексу и Элизабет нужны безопасность, покой, тепло, забота, любовь, защита. Малышка ничего не поймет, если на ее глазах Чарльз сорвет с жены одежду, растаптывая ей сердце, лишая разума, но Вивасия понимала, что на девочку грязным отпечатком ляжет близость к такому нападению.
Однако происходящее лишь еще больше взвинтило ее. Она поудобнее перехватила Элизабет, чтобы появилась возможность пнуть его ногой в то самое, нужное место и заставить отшатнуться. Проклятия градом посыпались с его злобных губ.
Вивасия кинулась прочь. Он схватил ее за волосы. Она не кричала. Элизабет уже и так была на грани слез. Вивасия упорно двигалась к выходу, Чарльз не отпускал ее. У самой двери на коврике она увидела пакет с бутылками вина, подаренными Чарльзу кем-то из поддавшихся на его обаяние клиентов. Вивасия пнула пакет ногой и услышала звон разбитого стекла. Наружу потекла жидкость, разливавшаяся по полу, как кровь. Захват Чарльза ослаб. Вивасия нагнулась, держа на руках Элизабет, и выпрямилась с испачканными вином пальцами и осколком бутылки в руке.
– Нет! – крикнула она, по крайней мере надеясь, что крикнула, и, выставив вперед битую бутылку, как меч, пятясь задом, вышла на крыльцо.
Дверь захлопнулась, но Вивасия знала, что он там, стоит за ней, наслаждается схваткой, упивается страхом жены. Алекс остался внутри. Нужно бежать к Кей. Бабушка посидит с Элизабет, пока они со Стефани вернутся и заберут Алекса.
Потом Вивасия вспомнила новое, странное, почти дружелюбное отношение ее матери к Чарльзу. Но Стефани ведь встанет на сторону дочери? Наверняка.
Да встанет ли?
Дверь открылась. И там стоял он, залитый светом заходящего летнего солнца, которое проникало в дом. Изнутри слышался тоненький плач Алекса. Чарльз вскинул голову и посмотрел на Вивасию с таким видом, что она растерялась, не понимая, чего от него ожидать.
– Ты собираешься присматривать за ним?! – крикнул он ей, уже стоявшей на подъездной дорожке.
Рука Чарльза скользнула к ширинке брюк, задержалась на молнии. Едва заметное движение, но Вивасия узрела в нем атаку, которая ждет ее, когда она вернется в дом за вторым ребенком.
Она откинула голову и закричала. Сдерживаемый годами крик испугал и Элизабет, и саму Вивасию.
– Черт! – снова выругался Чарльз, и его шаги застучали по лестнице к ней.
Стращать ее в доме – еще куда ни шло, но, не дай бог, свидетелями этого станут соседи, поняла Вивасия.
По тротуару затопотали другие шаги. Ее кольцом окружили люди.
«Слава богу», – подумала Вивасия. Она узнала руки Серафины, лицо Рут, знакомое с детства. Даже застройщик Иван, вечно торчавший в деревне, и подросшие дети Слепой Айрис прибежали.
Вивасия не сходила с места, находясь за стеной утешения, защищенная телами соседей.
Потом все изменилось.
– Простите, мне очень жаль, – раздался громкий голос Чарльза среди тревожного бормотания. – Это трудно: двое малышей. Иногда нагрузка становится слишком тяжелой для нее.
Погодите. Что? Нет!
Вивасия повернула голову в поисках матери и бабушки, кого-нибудь, кто объяснил бы, почему она оказалась здесь, на улице, босая, прижимая к себе бедняжку Элизабет. Это из-за него. Такое всегда случается из-за него.
– Нет! – Вивасия обрела голос и посмотрела на Серафину – самое дружелюбное лицо среди вдруг ставшей враждебной толпы.
– Ребенок в крови! – воскликнула Рут.
Коллективный вздох. Вивасия уставилась на красное пятно на головке Элизабет. Это вино, поняла она, красное, в котором измазалась она сама и ребенка запачкала.
– Это вино, – возразила Вивасия, поздно сообразив, что следы алкоголя на теле ребенка – это почти так же плохо, как если бы то была кровь.
Тут подоспел Чарльз, вынул осколок бутылки из пальцев Вивасии и положил направляющую руку ей на плечи. Стекло спокойно выскользнуло из ее руки. Ощущение было странное. Посмотрев вниз, Вивасия заметила, что Чарльз протянул осколок по ее ладони. Боли не было, только онемение.
– Все в порядке, ребята, – сказал Чарльз. – Мы сожалеем, что потревожили вас.
– Я пойду с вами, – наконец подала голос Серафина.
Она приосанилась, чтобы казаться выше своих пяти футов роста, и встретилась глазами с Чарльзом.
Вивасия улыбнулась сквозь слезы, молчаливо благодаря ее, и решила про себя: «Она все поняла. Она знает».
Дети Слепой Айрис увели Рут. Застройщик Иван хлопнул Чарльза по плечу, отвел глаза и попрощался с ним.
Если Серафина будет рядом, ничего плохого не случится. Вивасия позволила вести себя к дому. Серафина поддерживала ее под руку, сжимала локоть, утешала без слов.
У дверей Чарльз взял Элизабет и стал пропускать Вивасию вперед, заводя в дом. Пальцы Серафины упали с руки Вивасии. Послышалось глухое бормотание, на них упала тень. Вивасия подняла взгляд и увидела совсем рядом мистера Бестилла, мужа Серафины.
– Не встревай, – сказал он своей жене и посмотрел на Чарльза. – Извини, приятель. Увидимся. Спокойной ночи.
Серафина ушла.
Вивасия следом за мужем вошла в дом.
Дверь за ними тихо закрылась.
23. Вивасия – сейчас
– О-о-о! – При первом слове Розы – «мамочка» – Вивасия обхватывает лицо руками и широко, радостно улыбается. – Да, дорогая.
Она разводит руки. Роза приникает к ней. Ее маленькое тельце отяжелело от усталости, которая ясно читается и на ее лице.
Поверх плеча Розы Вивасия украдкой поглядывает на Роба. Тот уже двинулся в обратный путь с Далласом на спине. И он ничего не слышал, с облегчением понимает Вивасия.
Путь вниз неизмеримо легче подъема. Идти все равно далеко, однако теперь, когда с нею снова оба ребенка, Вивасия будто летит по воздуху. У нее внутри все кипит от радости, что Роза совершила прорыв. По мере приближения к Волчьей Яме радость немного угасает, и тут Вивасия видит, что полицейская машина исчезла с дороги.
Она подныривает под изгородь, ждет в саду Роба. Тот мягко спускает Далласа на землю. Мальчик, не обращая внимания на сестру, идет к дому. Роза, опустив глаза, следует за ним. Роб занимается панелью – поднимает ее, приставляет обратно к изгороди.
– Я приделаю ее крепче, – говорит он, внимательно осматривая всю конструкцию. – В сарае у Рут есть дрель. Я прикручу эту штуку на место.
Вивасия подбирает с земли обрезки проволоки, пока Роб не успел проинспектировать их. Сует в карман и заново переживает тот прекрасный момент на холме.
Она подставляет лицо солнцу, наслаждаясь теплом после затяжных дождей. Реальная жизнь снова предстает перед ее мысленным взором. Может, удастся справиться и с другой проблемой?
– Что сказали в полиции? – прочистив горло, спрашивает Вивасия.
– Ну… – Роб отворачивается от изгороди и смотрит на Вивасию. – Обычное: интересовались, знал ли я Чарльза, встречал ли его, когда сюда приехал. – Он издает неловкий смешок. – Нравился ли он мне.
Вивасия рукой прикрывает глаза от солнца.
– Что ты им ответил?
Роб пожимает плечами:
– Что никогда его не видел и даже не знал о его существовании, приехав сюда.
Вивасия кивает.
Роб подходит к ней, присаживается рядом на ступеньку.
– Я не сказал, что, если бы повстречался с ним, он бы не сильно мне понравился.
Сердце Вивасии начинает медленно бухать.
– Спасибо, что помог мне сегодня. – Для нее и этих слов слишком много.
Он склоняет голову и с улыбкой произносит:
– Всегда пожалуйста.
Позже они едят вместе. Уступка с ее стороны. Почти семья.
Любой, кто увидел бы их, так и решил бы.
За едой Вивасия полна недоумения. Еще вчера у нее не было никого. Только ненадежные приятельницы вроде Портии или старые знакомые, которые испытывают чувство ответственности за нее, вроде Рут. Но никого настоящего. В течение многих лет.
Теперь за столом полно людей. Двое детей, которые зависят от нее. И мужчина, Роб, который… Она склоняет набок голову, разглядывая его.
Который что?
Который… заботится.
Который… оказывается везде, куда бы она ни пошла.
Из мечтательной задумчивости ее выводит звонок телефона.
Это детектив Эндрюс. Никаких особенных новостей для нее у него нет, никаких дополнительных вопросов, но все-таки, говорит он (и это предостережение?), прямо сейчас он проверяет, все ли с ней в порядке, есть ли у нее поддержка. Пусть она знает, что сотрудник по работе с семьями по-прежнему в доступе.
Вивасия отходит от стола и глядит на сидящую за ним троицу.
– Да, детектив. У меня есть поддержка, – отвечает она и, чувствуя на себе взгляд Роба, поворачивается к нему, прикрывая телефон рукой. – Я поднимусь наверх, – говорит, многозначительно кивая на детей.
Роб показывает ей поднятый вверх большой палец.
Вивасия выходит в прихожую, закрывает за собой дверь и несет телефон наверх. В спальне Розы и Далласа подходит к окну.
Детектив Эндрюс говорит еще немного, слова его слышны то лучше, то хуже. Он толкует что-то о процессе и процедурах, о достоверной идентификации. Голос его звучит глухо не из-за качества телефонной связи, хотя она здесь часто плохая. Сегодня линия чиста, как родник, но Вивасия едва слышит детектива, который все бубнит и бубнит что-то.
– Если нам понадобится поговорить с вами, вы будете рядом, да? – мягко завершает Эндрюс.
– Да, – послушно отвечает Вивасия.
Повисает пауза, односторонний разговор сходит на нет. «Нужно вставить слово», – думает Вивасия. Рассказать Эндрюсу о Розе и Далласе, сообщить, что она нашла их. Она должна сказать ему…
Наступает вечер; колодец Девы, полицейская полосатая лента и все секреты тают в сумраке.
Вивасия набирает в грудь воздуха.
– Детектив, – говорит она, – большое спасибо за ваш звонок.
Позже, когда Роб уходит, Вивасия укладывает детей в постели. Глаза у них закрываются, как только головы касаются подушек, и Вивасия не сомневается: сегодня малыши будут спать хорошо.
Роза больше не сказала ни слова, после того, единственного, произнесенного на холме. Вивасия пытается снова ощутить радость, которую испытала, когда девочка назвала ее мамой. Для Розы, которая обрела голос, это был прорыв. А для самой Вивасии – бальзам, исцеляющий раны прошлого.
Теперь она прокручивает всю картину у себя в голове. Видит Розу: горло у девочки подрагивает, она силится выдавить из себя одно-единственное слово. Видит свое ликование, как раскрывает руки и Роза приникает к ней. Прекрасное объятие матери и дочери.
Однако правда пробивается сквозь барьер радости. Произнося это слово, Роза не смотрела на Вивасию, она глядела вдаль, искала свою настоящую маму – ту, с которой каким-то образом разлучилась, когда осталась блуждать в тумане на холме.
Это больно. Вивасия пережила столько горя, что на целую жизнь хватит, но это новое знание – свежая рана, которая жестоко терзает ее.
И это слишком мучительно.
Впечатление такое, будто деревня, где она провела всю жизнь, обступает ее кольцом. Вивасия дрожит. Она размышляет: не уехать ли? Собрать вещи и раствориться в ночи.
Но, солгав Робу, она, по крайней мере, выгадала немного времени. Времени с Розой и Далласом. Времени подумать и спланировать будущее.
Времени разобраться, как ей выпутаться из этой передряги и не потерять детей.
24. Вивасия – раньше
Джиллиан, соцработница, копия тетушки Лидии, прибыла на утро после инцидента и забрала детей.
Вивасия знала, что спорить бесполезно, но все равно попыталась.
– Это может быть трудно, я знаю. – Джиллиан пошуршала бумагами и подхватила детей на руки. – Даже нам иногда требуется передышка.
– Но мне она не нужна! – запротестовала Вивасия. – От них – нет, от детей вообще никогда.
Сложив на груди руки, Чарльз стоял в дверном проеме с сочувственным выражением на лице.
– Мне так жаль, что ничего не вышло, – тихо сказал он Джиллиан, когда та проходила мимо него к выходу, и взял за ручку Алекса. – Я буду скучать по тебе, приятель.
Желание закричать жарко охватило Вивасию, после чего, моргнув язычком пламени, угасло.
Не выходя из кухни, она закрыла дверь: невыносимо было смотреть, как они уходят.
Чарльз оставил ее в покое на весь день.
Вивасия сидела за столом и размышляла о том, кто же позвонил Джиллиан. Это мог сделать кто угодно, поняла она, любой из соседей.
Ужасная мысль: звонок совершил сам Чарльз.
Она сжимала и разжимала кулаки. Ладонь саднило от пореза, оставленного осколком, который она направляла на Чарльза. Боль наконец проявилась.
Вивасия взглянула на вчерашний конфликт глазами соседей. Она сама вопит как безумная и явно находится в состоянии нервного срыва. Машет разбитой бутылкой, от нее пахнет алкоголем, и при этом она держит на руках ребенка. Они наверняка увидели Чарльза таким, каким он хотел им показаться: извиняющимся, смущенным, стыдящимся, встревоженным.
Кей и Стефани пришли после того, как услышали новость по сарафанному радио Волчьей Ямы.
Затворившись на кухне, Вивасия ждала, когда они явятся. Окружат ее любовью, своей особой защитной силой. Она расскажет им все, решила Вивасия.
Хотя подбирать слова будет трудно. Что нужно сказать? Что она проявляла слабость, муж знал это и относился к ней соответственно?
Когда входная дверь хлопнула, Вивасия выпрямилась на стуле, предчувствуя недоброе.
– Они снова поедут искать эту неудачницу, – сообщил ей Чарльз. – Я сказал им, что ты отдыхаешь.
Вивасия сникла. Он отослал их прочь.
Они искали Келли.
«А как же я?» Ей хотелось проблеять эти слова, жалостно захныкать, чего она никогда не делала.
Вивасия отвернулась от мужа. Чего бы она не отдала за то, чтобы сейчас рядом с ней была Келли. Уж она-то вчера взяла бы дело в свои руки. Собрала бы детей, прихватила Вивасию и отвела их всех к Джеки. Язвила бы и сыпала проклятиями в адрес Чарльза и всех жителей деревни, которые встали на его сторону.
Чарльз продолжал говорить. Бормотал что-то про машину Кей, мол, ее нужно еще раз посмотреть, прежде чем они отправятся в путь. Он сказал, что сразу после этого уедет, у него деловая поездка, которую нельзя отложить, и, может быть, когда он вернется, Вивасия как-то соберется.
– Безумие – это пятно, которое быстро не смоешь, – таковы были его прощальные слова.
В доме наступила тишина, от которой немели скулы.
А в деревне снова воцарился покой.
Но потом, перед тем как пала тьма, мир Вивасии снова раскололся.
Вивасия пила вино из бутылок, оставленных Чарльзом у двери. Он подчистил следы устроенного ею вчера разгрома, но уцелевшие бутылки стояли на месте. Она брала их без разбора, красное или белое – ей было все равно, она искала забвения.
Чарльз прибрал только вокруг пакета, заметила она, винный осадок из одной разбитой бутылки пристал к пластику, и на деревянном полу осталось пятно. Вивасия села на нижнюю ступеньку и приложилась к горлышку.
Она опорожнила треть бутылки на пути к умиротворенному бесчувствию, когда сквозь стеклянную часть двери увидела огненную вспышку, осветившую вечернее небо.
Чувства ее были притуплены, и Вивасия осталась сидеть, бессмысленно хлопая глазами.
«Костер, что ли?» – смутно мелькнуло у нее в голове. Но тут ночь прорезали крики. Бутылка выпала из рук Вивасии, остатки вина разлились по полу.
Ее обдало волной воздуха, пока она на нетвердых ногах спускалась с лестницы, после чего двинулась к дороге.
Автомобильная авария, догадалась Вивасия. Наверное, кто-то из гольферов, которые вечно гоняют здесь.
Однако крики не стихали, а разносились по округе. Вероятно, водитель застрял?
Воздух по ночам тем летом все время был знойным. Но сегодня этот градус другого рода. Жар идет от огня, поняла Вивасия.
Машина стояла поперек дороги передом к полю, где должны были расти деревенские сады. Из-за взрыва ее цвет было не определить, но силуэт Вивасия узнала сразу.
Никто больше не ездил на таких старых автомобилях.
Вивасия мигом протрезвела, но жа́ра не чувствовала, пока он не встал перед ней неприступной стеной.
– Мам… – жалобно произнесла она. – Ба… – Слова поглотили взметнувшиеся вверх искры и непрекращающийся крик.
Чьи-то руки обвили ее сзади и потащили прочь.
– Пойдем. – Это была Джеки. Лицо мрачное, перекошенное, глаза красные, слезящиеся. – Тебе не нужно это видеть.
Тогда Вивасия представила себе ЭТО, и вставшее перед глазами видение не покидало ее долгие годы: обгоревшие останки двух женщин, которых она любила больше всех в мире.
Джеки отвела ее в сторонку и позволила сесть на землю, только когда они оказались на безопасном расстоянии.
– Иисусе, – пробормотала Джеки, глядя на дорогу. – Вивасии она сказала: – Сиди здесь.
Та, стоя на коленях, глядела ей вслед. На дороге, в десяти футах от горящей машины, лежала женщина. Необгорелая. Одетая, как всегда, модно; короткие, почти белые волосы резко выделялись на фоне серого асфальта. Тело искалеченное, изломанное, лишенное жизни и духа.
Крики, вызвавшие Вивасию из дому, не смолкали. Издавал их мистер Бестилл, теперь она это поняла, и наконец его крик, вырывавшийся из широко разинутого рта, превратился в судорожный, беззвучный плач.
Он склонился над женой, приподнял ее так легко, будто она ничего не весила. Серафина лежала у него на руках, как ребенок, переломанные руки и ноги свесились к опаленной огнем земле.
25. Дети
Даллас просунулся в дыру. Сил взобраться в фургон у него не хватило, поэтому он притулился, где был, и тусклыми глазами уставился на Розу.
Она строго взглянула на него и, не позволяя голосу дрожать, хотя ему этого очень хотелось, сказала:
– Маме нужно поспать.
А сама забралась на диван рядом с нею.
Чувство, подгонявшее бежать, немного ослабело, потому что теперь у них был выход, и она, открыв рот, напилась дождя, – пила его, пила и пила.
Роза сидела рядом с матерью, так что ее коленки упирались ей в спину. Девочке это нравилось, было похоже на то, как они раньше уютно прижимались друг к дружке. Обычно в этом положении находился Даллас. Но он по-прежнему был наполовину в фургоне, наполовину на улице. Роза хитро улыбнулась. Теперь ее очередь пристроиться к маме.
Иногда было лучше, чтобы Даллас держался подальше.
На диване лежало много вещей. Роза, сидя, перебирала их. Ничего интересного: бутылки, чашки, тарелка, пакетик из-под семян. Все пустое. В этом фургоне опустело все.
Роза прищурилась и подобралась поближе к согнутой руке матери. Мягко, понимая, что мама крепко спит, девочка разжала ее пальцы.
Листок бумаги! Роза ахнула. Она помнила такие бумажки, но не видела их уже очень-очень давно. Вытащив листок – их, вообще-то, оказалось три, она разгладила их на грязной простыне.
На двух были написаны буквы. Она назвала их вслух – скучно и бессмысленно. А вот третья бумажка вызвала восторг. Карта, где находится клад! Роза видела такие в детских книжках, когда им еще разрешали их смотреть.
Карта не была нарисована наспех. Над ней работали долгое время, судя по использованию разных типов пишущих инструментов. Роза поднесла листок к лицу и принюхалась. Фломастеры – красный, зеленый, синий – и еще толстый черный карандаш, как подозревала Роза – мамина подводка для глаз. Его Роза тоже давно не видела.
Воспоминание отвлекло ее. Сколько-то лет назад мама стояла перед зеркалом (когда им еще было можно пользоваться зеркалами) и, скривив губы, обводила глаза жирными черными линиями. А еще была маленькая трубочка с краской и крошечной щеточкой на кончике («Волшебная палочка», – сказала мама), которая делала ее ресницы длинными и острыми.
Все это происходило в то время, когда жизнь была радостной. До того, как отец решил, что они начнут жить по-другому и что, вместо того чтобы стремиться иметь все, лучше не иметь ничего.
Трубочка с краской исчезла, вероятно в костре. Роза думала, что карандаш для глаз постигла та же участь. Очевидно, нет, потому что вот он – использован на карте с кладом.
Роза взглянула на Далласа. Все еще наполовину внутри фургона, наполовину снаружи, он опустил руку вниз и держался за живот. Хотел есть. Она это понимала. Сама тоже была голодна. И от этого чувствовала себя пустой и грустной. Даллас злился, был сильно раздражен, глаза его метались по сторонам, маленькие пальцы хватались за все, что можно схватить и бросить.
Не в Розу. В нее – никогда. Но, кроме нее, тут был только один человек, и Роза понимала, что брата нужно накормить, пока его странное настроение не сказалось в полную силу.
Важнее всего была вода. Теперь жажда у Розы утихла, но это только обострило пустоту в желудке.
Роза попыталась вспомнить, когда они в последний раз ели, и не смогла. Тогда это были хлеб и печенье, твердые как камни. Это было не сегодня, не вчера, и даже не позавчера, и не на прошлой неделе, а может, и не месяц назад. Еще была жестяная банка с фруктами внутри, она стояла открытой какое-то время, и весь сок в ней высох. И это тоже – воспоминание не из недавнего прошлого. В глазах у Розы появились красные звездочки; впервые это случилось, когда она поняла, что по-настоящему, очень сильно голодна. Но произошло это так давно, что она почти забыла, как живется без звездочек и туманных пятен в глазах, замутняющих зрение.
Роза снова посмотрела на карту, лежавшую на постели рядом с неподвижным телом матери, и прищурилась. У верхнего края листка нарисован фургон. Под ним – изгороди, сразу за небольшим костерком.
Роза посмотрела на мать. Интересно, когда она это нарисовала, потому что костер не зажигали уже давно, по крайней мере пятнадцать фаз Луны. Они заперты в этом фургоне около двенадцати, подсчитала Роза.
Ею двигало какое-то первобытное чувство, когда она взяла карту и остальные скучные листки.
Сев на корточки рядом с Далласом, она толкнула его в плечо, и он опять соскользнул вниз, на влажную траву под фургоном.
Девочка аккуратно засунула листки в карман, пролезла в дыру и приземлилась рядом с братом.
Туда же подлетел острый камень. Роза отпихнула его ногой подальше. Иногда лучше, чтобы острых предметов не было в пределах досягаемости.
Никакой пищи тут не осталось. Не было и других фургонов, которые можно обыскать. Все они уехали вместе с машинами и трейлерами, когда-то заполнявшими пространство вокруг. Им нужно идти по карте, выбраться из места, которое они раньше называли своим садом, и идти обследовать мир дальше. Где-то там есть пища и питье, даже лучше, чем вода. Сок и восхитительные напитки, которых им никогда не давали и о которых они даже не знали бы, если бы не другие путешественники, которые, бывало, появлялись внутри ограды.
Голова Розы полнилась планами, она знала, что нужно делать, – ей так казалось, только было немного страшно выходить за пределы известной территории.
Она бросила взгляд на брата. Теперь он, по крайней мере, стоял, но покачивался, веки его опускались ниже и ниже, как будто он хотел спать.
Роза встала, ее голова и плечи снова оказались в фургоне.
– Мамочка, мы пойдем искать еду, – тихонько сказала она.
А потом, так как внутри пахло очень плохо и мама не ответила, Роза вынырнула на свежий воздух и пошла по выжженному, почерневшему влажному лужку к изгороди.
26. Вивасия – сейчас
На следующий день Вивасия не видит Роба, после – тоже и почти всю неделю.
Она размышляет: «Неужели он и правда покинул Волчью Яму?»
С нею связывается полиция – по телефону и лично. Она отказывается от предложения поддержки специалиста по связям с семьями, держит их на расстоянии вытянутой руки от порога. Постоянно уверяет, что с ней все в порядке. «Справляюсь» – вот слово, которое она использует.
По правде говоря, обнаружение раскисшего тела супруга – это не главное, что ее беспокоит.
Уверенная, что ее сад совершенно скрыт от чужих глаз, да и Роб исчез, Вивасия, не желая упускать солнечную погоду, позволяет детям играть на улице.
По вечерам они сидят в гостиной. Глаза Розы и Далласа прикованы к детским телепередачам. Вивасия наблюдает за близнецами.
Впервые в жизни она заказывает продукты на дом. Дежурит у окна, готовая открыть дверь, взять привезенное и вернуться назад как можно быстрее.
Кроме полиции, к ней заходят Рут, Портия, Эстер и даже повар Клайв.
Вивасия улыбается им, уверяет, что у нее все хорошо, отвечает на вопросы, замаскированные под тревожную заботу, но которые на самом деле, как она подозревает, вызваны не чем иным, как желанием посплетничать о Чарльзе.
Она думает о Робе и его исчезновении. Он столько помогал, так много раз неожиданно появлялся рядом… Странно, что исчез, не попрощавшись.
Можно спросить Рут, собирается ли Роб возвращаться.
Но она никогда раньше не интересовалась никем в Волчьей Яме, и если теперь вдруг начнет, то это вызовет удивление.
На шестой день отсутствия Роба полиция вновь стучит в дверь дома Вивасии. Не Эндрюс, а инспектор Ола Демоски. Вивасия выскальзывает на крыльцо, сердце выбивает в груди барабанную дробь.
Она ждет, что Ола скажет: ей известен секрет, который Вивасия хранит в своем доме.
Но Ола пришла не за этим.
– Дело закрывают, – сообщает она.
Вивасия ликует: хорошо, что инспектор пришла не из-за Розы и Далласа.
Хотя и озадачена: «Какое дело?»
– Сочтено несчастным случаем, – продолжает Ола.
Вивасия резко вдыхает. Дело о трупе ее мужа.
Очевидно, плохо закрытая крышка колодца и бутылка водки, найденная внутри его, помогли им оценить ситуацию и прийти к соответствующим выводам.
Мимо, совершая утреннюю пробежку, трусит Хлоя-Джой. Молодая нахалка бесстыдно приближается к ним, глаза сверкают любопытством.
Инспектор Ола умолкает, терпеливо ждет, пока Хлоя-Джой уберется.
Та и не думает.
– Ничего, – говорит Вивасия и делает знак инспектору, чтобы продолжала.
Ола смотрит на Хлою-Джой долгим взглядом, после чего поворачивается к Вивасии:
– Вообще-то, это все. Если вы хотите устроить похороны, поставить памятник, можете это сделать…
– Она может подать иск, вы понимаете, – встревает Хлоя-Джой. – К муниципалитету, к графству. Эта крышка – одно название. Она представляла опасность. Ее адвокат обратится к властям, верно, Вивасия?
Вивасия извиняется и уходит в дом, оставляя двух женщин обсуждать затронутую тему.
Она думает о последних похоронах, на которых была: матери, бабушки и Серафины Бестилл. С тех пор Вивасия избегает ходить в церковь. Теперь ей придется пойти туда снова.
Еще одни похороны. Последние.
Она не желает проникаться мыслями о смерти, хотя вид останков Чарльза навечно запечатлелся в ее мозгу.
Вивасия отрывается от этого видения и переключается на детей. Кормит их, купает, безуспешно пытается снова разговорить Розу. После ужина брат и сестра сидят по бокам от Вивасии на диване – уже не одеревенелые как статуи, а прислонившись к ней.
От мягкого прикосновения их тел сердце Вивасии воспаряет.
Роза не выпускает из руки рисунок – листок с цветными линиями и пятнами непонятных форм, просто каракули. Он уже истрепался, местами весь смят, но Роза упорно носит его с собой. Часто смотрит на это художество и позволяет полюбоваться Вивасии.
Когда женщина берет рисунок в руки, она чувствует, как Роза буравит ее взглядом. Вивасия еще раз предлагает девочке бумагу и карандаши, до сих пор не тронутые. Но Роза просто забирает назад рисунок и прижимает его к груди. Впивается в глаза Вивасии взглядом, в котором читается странная смесь мольбы и злости.
Вивасия часто вспоминает тот, первый вечер, когда спросила Розу, может ли она показать, каким путем шла, прежде чем оказалась в Волчьей Яме.
Девочка взяла ее за руку, словно собралась куда-то вести. Было уже темно, погода на улице стояла ужасная. «Я не имела в виду сегодня», – сказала Вивасия, глядя на маленькое личико Розы, и увидела на нем покорность.
Теперь солнце светило целыми днями, бесконечные дожди прекратились. Но Вивасия больше не просит Розу.
Она знает, как это плохо. Так же плохо, как не сообщать о появлении детей в полицию. Вивасия пытается игнорировать эти мысли.
Дети выглядят лучше, по крайней мере внешне. Кожа у них порозовела, и, если бы пришлось вести их куда-нибудь, они не привлекали бы к себе взглядов, помимо восхищенных: какая милая парочка!
Однако Вивасия не может никуда их вести. По крайней мере, открыто.
Журналисты и полиция ушли, но никто в Волчьей Яме не знает, что дети здесь. И все сразу поймут, что их тут быть не должно.
Эта мысль все время преследует Вивасию. И она не может придумать, как ей и выбраться из лжи, и не потерять детей.
На следующий день ранним утром, когда солнце еще не слишком жаркое, Вивасия выводит малышей в сад.
Даллас ходит повсюду, останавливается, разглядывает цветы, камни, игрушки, оставшиеся от детей, бывавших тут раньше. Роза стоит рядом с новой панелью, приделанной к изгороди. Она смотрит на нее так, будто это окно, вглядывается во что-то, видное только ей.
Вивасия чувствует, что тревожится. Потом, прежде чем она успевает разобраться почему, за оградой появляется Роб. Калитка теперь всегда закрыта, и Роб окликает Вивасию по имени.
Она огорчена тем, как встрепенулось у нее сердце, хотя и не может уловить отчего.
А потому в первый раз за неделю встречает Роба с хмурым лицом. Отказывается спрашивать, где он был: пусть не думает, будто ей есть до него дело.
Роб приветствует ее и машет рукой детям.
Даллас подходит к нему – глаза прищурены – и оглядывает Роба с головы до пят. Роза бросает на гостя довольно сердитый взгляд, после чего возвращается к изучению панели в изгороди.
– Извини, что я пропал, – говорит Роб Вивасии, входя в сад.
Она закусывает губу, чтобы удержаться от ответа.
– Как их мать? – спрашивает он, поднимаясь на террасу.
Ее «кузина».
Вивасия пожимает плечами.
– Так же, – выдавливает она из себя, вдруг холодея. И, желая избежать дальнейших расспросов о детях и их вымышленной матери, меняет тему. – Где ты был? – вопреки собственному желанию спрашивает Вивасия.
– Дома, – криво усмехнувшись, отвечает Роб. – Пришлось поехать на похороны.
– Ох. – Вивасия хмурится. – Сочувствую.
– Старый друг, – объясняет Роб, хотя она не спрашивала. – Мы служили вместе.
Вивасия глядит на него:
– Служили?
– Пару рейдов, за границей.
– Я думала, ты был врачом.
– Я был, – тихо произносит Роб. – В армии.
– А-а-а. – Вивасия не знает, что сказать.
Интересно, чего он там насмотрелся?
– Во время Первой мировой войны это называли «снарядным шоком». Потом боевым утомлением. Теперь это ПТСР
[6]. – Роб пожимает плечами и смотрит на свои ступни.
– Ты… У тебя ПТСР? – Вивасия думает о трупе Чарльза во всем его водянистом великолепии. Роб был там, прямо у колодца. – Мне очень жаль.
– Не у меня. У моего друга. – Он искоса взглядывает на нее. – На похороны которого я ездил.
Читая между строк, Вивасия понимает, что это было самоубийство. Уточнять как-то неловко, и она не знает, что еще сказать, поэтому повторяет свои последние слова:
– Мне очень жаль.
– Церемония была хорошая. Флаг на гробе и все такое.
– Ты не захотел побыть со своими родными?
Роб смеется. Горько, нервно. Как смеется она сама.
– Нет. Мы не близки.
Тогда Вивасию пробивает: она придумала его историю, даже ни о чем не спросив. Она знает, что Роб из Эссекса, соседнего графства. Он путешествовал, это ей известно. Она представляла себе, что его баловали и любили, что у него есть родные, как у нее когда-то были Кей и Стефани. И хотя он решил изведать мир, но не хотел слишком отдаляться от них. Он так близок со своей родней, что сумел пересечь только одну границу.
Теперь она понимает: все не так.
Вивасия думает о Чарльзе, о том, каким тот был. Явился сюда, будто из ниоткуда, никого не оставив позади. Обнаружив это новое сходство между двумя мужчинами, она холодеет и, прищурившись, спрашивает:
– Ты поэтому остался здесь? Из-за сообщества?