Гай открыл двери в сад.
Саша изо всех сил бежит в сторону своего барака и чувствует, что опять не успеет спрятаться.
«Сядь, сядь», — сказал бы Мармадюк (раньше у него получалось «зад, зад»), будь он там, чтобы его предостеречь. Но Гай переступил через порог.
Сзади, догоняя его, приближается дыхание овчарки. На пути – огромный валун. Слезы застилают Саше глаза. Он пытается обогнуть камень, однако лапы овчарки уже толкнули в спину. Он упал, сжался в комок, прикрывая лицо руками, чувствуя слюну, падающую из пасти овчарки, которая рвет на нем одежду. Саша, в страхе, еще раз закричал, призывая на помощь маму, и… проснулся.
Все лицо мокрое от слез, тело покрыто холодным потом от пережитого во сне ужаса.
В воскресенье он прогуливался с Николь Сикс. По лону Лондонских Полей… Дети, опускаясь на колени, пускали свои кораблики в холодное волнение воды; те, что поменьше, уплывали прочь куда энергичнее остальных, как будто скорость могла каким-то образом возместить малые их размеры; среди прочих плыл и какой-то странный, с черным парусом… Ее рассказ возвращался сейчас к Гаю, как живописные полотна или tableaux vivants
[28], — или нет, скорее как воспоминания об иной жизни: сиротство, благотворительная школа; годы, на протяжении которых она была гувернанткой, нянечкой, послушницей; нынешняя ее жизнь, означенная хорошей работой и ученым уединением. Какой безупречный, невинный и трагичный вид был у нее в этой светлой шубке… Гай поднял кончики пальцев к векам, потом поднял голову и осмотрелся. На протяжении тех дней, что он проводил наедине с Мармадюком, Гай каждую минуту старался увязать с чудом, с открытием. Вот папа одевается! Рубашка, брюки, ботинки, да-да, ботинки. Смотри: ванная. Кран, мочалка, игрушечный кораблик! А теперь — хо-хо-хо! — папа варит кофе. Правильно: кофе. Не чай. Кофе! А ну-ка, выгляни наружу. Сад, и цветы, и трава, и маленькая птичка — поет! И такие красивые облака… Охи и ахи обыденной жизни мало трогали Мармадюка, который просто плечом прокладывал себе дорогу сквозь день с обычной своей зловещей целеустремленностью. Но теперь что-то чудесным образом воздействовало на самого Гая. Просыпаясь, он думал: воздух! свет! материя! Важное, ничтожное, красивое: все, что тебе только вздумается назвать.
Этот сон преследует Сашу около года, хотя та собака осталась далеко, там, где они жили раньше. Овчарка была обучена ловить людей и приказы выполняла четко. Такова была забава лейтенанта НКВД Смирнова в подвластном ему спецпоселке, обнесенном колючей проволокой. Несколько раз попадался в клыки овчарки и Саша. Это случалось, когда она выполняла команду: «Привести, раздеть».
Мармадюк ворочался. Мармадюк пробуждался. Мармадюк верещал. Он был жив. Слава Богу, подумал Гай. Я к ней не прикоснусь. Нет, я к ней не прикоснусь. Никогда.
Я бы сказал, что она действительно выкинула с Гаем Клинчем номер. Полумерами здесь было не обойтись. Не могу постигнуть, каким образом ей удается сохранять столь искреннее выражение лица.
Саша краешком одеяла утер слезы. Его взгляд остановился на привычном месте: неоструганных жердях верхнего топчана. Он еще не отошел от кошмарного сна, но постепенно повседневные заботы одолели его: надо проведать Шуру из соседнего барака. Они с мамой недавно прибыли сюда.
Она действительно выкинула с ним номер. И что же это был за номер? Ясное дело: Сикс. Сикс. Сикс. Шесть. Шесть. Шесть.
Впрочем, и сам Саша прожил здесь всего одну зиму. Раньше он с мамой Катей жил в другом месте, в бараке, где было много-много людей. Каждое утро мама относила его в другой барак, в котором их, таких, как он, было столько, сколько пальцев на руках. Из барака его никуда не выпускали, да и не в чем было выпускать, особенно зимой. Поздно ночью, опять сонного, она приносила его обратно, и он спал вместе с ней на нарах.
Здесь хорошо. У каждого свой топчан, и барак разделен стенками из бревен, и людей меньше. Сколько именно, Саша еще не знает, не умеет считать.
Кое-что насчет Лондона: куда ни пойти, собачьего дерьма не так уж много. Хотя все еще немало. По сравнению с Нью-Йорком, даже со старым Нью-Йорком, это настоящая клоака. Но совсем не то, что прежде, когда улицы Лондона были вымощены собачьим дерьмом.
Он соскользнул с топчана (спал одетым, по ночам уже было прохладно), поставил перед умывальником чурочку, иначе до соска не доставал, ополоснул для очистки совести лицо. Мама Катя взяла с него твердое слово, чтобы он мылся по утрам, хотя, надо признать, очень не любил холодную воду.
Пояснение. Англичане, как и прежде, по каким-то причинам любят своих собак. Но вот собаки не живут так долго, как раньше. Почему, неясно. Шарада. Я вот что имею в виду: можно ожидать, что снежные леопарды, какаду и мухи цеце в конце концов покинут нас навсегда. Но собаки? Передо мной маячит образ разжиревшего Клайва, сидящего в зоопарке.
Из тумбочки достал свою порцию: кашу и хлеб, на котором лежала корочка хлебца от маминой пайки. Она всегда ему оставляла, и на его вопрос, почему сама не ест, мама Катя, шутя, отвечала: – «Ты же видишь, что у меня зубов нет, а твои справятся с любой коркой!» Конечно, Саша справится с любой едой, да ее почему-то мало, а иногда и совсем нет, – в комендатуре говорят, что не привезли. Но Саше не привыкать и настроения это ему почти не портило: сейчас нет – потом будет. Когда очень хотелось есть, он забирался под одеяло, чтобы было теплее, и мечтал о целой буханке хлеба, величиной с него, и он всю ее съедал.
И как же мы будем учить детей разговаривать, когда исчезнут животные? Потому что животные — это то, о чем детям хочется говорить в первую очередь. Да, и об автобусах, и о еде, и о маме с папой. Но животные — это то, ради чего они прерывают свое молчание.
Маму Катю он видел редко: ранним утром, когда никакой шум не мог его разбудить, бригада, живущая в бараке, уходила в лес и возвращалась настолько поздно, что он уже спал. Ночью он всегда просыпался, чтобы убедиться, что мама Катя рядом, – и так до следующей ночи.
Сейчас нужно навестить Шуру. Она очень нравится Саше. Он быстро съел полпайки, остальное оставил на потом, сунул корочку в кармашек, который ему недавно пришили из кусочка материи, как у взрослых, открыл дверь, миновал сушилку и затопал босыми ногами к Шуре, в соседний барак.
Отчет Кита о футбольном матче. Я много раз слышал от него подобные сводки — и о боксе, и о снукере, и, конечно, об игре в дартс. Поначалу я думал, что он просто заучивает наизусть разделы спортивных страниц своего таблоида. Ничего подобного.
По утрам земля подмерзала, но Саше все нипочем, лишь от холодной земли немного щекотно подошвам. Перед окошком, напротив которого, он знал, стоял топчан Шуриной мамы, Саша встал на бревно, служившее всем вместо лавочки, где они иногда сидели… Шура, увидев стоявшего на бревне Сашу, махнула рукой.
Помните — он современен, современен, несмотря на свои каблуки и расклешенные брюки. Когда Кит идет на футбол, то скудость щелкоперских клише и есть то, что он действительно видит.
– Сейчас выйду.
Он присел на бревно и увидел идущую с ведерком Раю. Саша даже съежился, так ему не хотелось с ней встречаться. Рая на два года старше и иногда пребольно поколачивала, если он ее не слушался.
На прошлой неделе — довольно приятный вечер у Клинчей. Издатель с женой, архитектор с женой, директор Национальной портретной галереи с женой, скульпторша с мужем. Одинокий теннисист по фамилии Хеклер, седьмая ракетка ЮАР. Все мужчины были предельно внимательны к Хоуп, и мне пришло в голову, что, возможно, она спит с кем-то из них — или же в скором времени начнет это дело, из-за чего все оживится даже еще сильнее.
Ее конопатое лицо скривилось в улыбке:
Что до меня, я занят Лиззибу. До невозможности милая девочка. К тому же говорливая, неосторожная и, по-моему, недалекая. Словом, идеально мне подходит.
– Чего сидишь? Шуру ждешь? Нужен ты ей!
– Никого я не жду! Просто отдыхаю.
Так что у меня, может статься, будет и свой любовный интерес, хоть бы и небольшой. Мне это нужно. Сижу вот я здесь, за огромным столом Марка Эспри. Инкарнация, обожающая Марка, раскладывает его почту по двум стопкам: в одной — любовные послания, в другой — чеки на получение гонораров. Среди гусиных перьев и старинных чернильниц я обнаружил изысканную готовальню — арабскую, девятнадцатого века. Зажим открывается с радующей сердце легкостью. Собираюсь ее испытать.
– Ну и сиди, а я пошла на болото за клюквой. Вот уже наемся, она после заморозков сладкая!
Сразу за бараками было небольшое болотце, где росла клюква, да ее давно съели.
Посмотрите-ка на это. Красиво, правда? Полагаю, у меня ушло на это все утро, если учесть пробы и тому подобное, смехотворные ошибки, всю эту штриховку. Но это было нечто. Я чувствовал себя лет на одиннадцать. Нацепив очки и упершись языком в уголок рта, я, изгибаясь, горбился над столом, один во всей вселенной.
«Иди, иди, да подольше не приходи. Много ты там насобираешь!» – думает Саша, глядя вслед уходящей Рае.
В качестве образца я взял иллюстрации из буклета Кита — «Дартс: овладение дисциплиной». Кроме того, пользовался ручкой, которую он мне подарил, — той, что оформлена в виде дротика.
– А чего это ты с Раечкой разговаривал? – спрашивает подошедшая Шура. – Ты же мне обещал, что никогда с ней говорить не будешь.
Посмотрите на это. Правда, красиво? Ну же, Кит, — возьми меня к себе домой!
– Она дорогу на болото спрашивала, чего же мне молчать?
Шура уселась рядом. Саша вытащил из кармана корочку хлеба, разломил ее, посмотрел, какой кусочек больше, протянул Шуре.
Мне следует извлечь максимум пользы из предоставленного мне Марком Эспри автомобиля, этого его миниатюрного средства передвижения. Всякий раз, как я прохожу мимо, кажется, что он так и мерцает, выражая готовность услужить мне, и неодобрительно хмурится, когда я возвращаюсь. Расценки на такси меня просто убивают. И вот что любопытно: теперь в Лондоне не так уж часто можно увидеть черные такси. Их можно заказать по телефону, назначив любое место в пределах мили от Мраморной арки; однако же они явно предпочитают держаться Уэст-Энда и Сити. Черные такси стали подобны кабриолетам Центрального парка, они — для туристов, они — для тех, кого гложет ностальгия. И, разумеется, для тех, у кого водятся деньжата, потому как от их дороговизны голова идет кругом. Водители одеты в слегка видоизмененную форму дворцовых стражей.
– Ешь, мне мама Катя всегда корочку оставляет. У нее зубов нет.
Можно понять, как такое произошло. Кому-то в свое время повезло приобрести колымагу по дешевке, другие оказались просто расчетливы. Ведь черные такси лишены социальной чувствительности, а посему попадают в заторы наряду со всеми прочими. Транспортные же пробки могут быть безобразными (и несть этому безобразию предела); вот людям и приходится выбираться из этих исходящих стальным блеском катафалков. Так что такси сегодня — это даже не мини-такси. В роли такси готова выступать любая старая развалюха со съемным знаком на крыле. Вы садитесь на переднее сидение. После этого водитель убирает знак. Или не убирает. Порой он оставляет его на месте. И это классно. Это круто. Внутри все выглядит довольно-таки мерзопакостно, но никого снаружи это не может задеть. Никто ничего не имеет против.
– Саша, а почему ты ее так зовешь? Все говорят, что она твоя бабушка.
– Я знаю, но у Раи мама есть, у Франи есть, у тебя и у других, пусть и у меня будет.
Научно-исследовательский институт находится в Клэпэме. Сижу и жду. Как чувствую себя? Словно в школе. Словно на лоне Лондонских Полей.
– А где твоя настоящая мама?
Саша тяжело, совсем не по-детски вздохнул:
Сказать по правде, я застрял. Это не назовешь писательским ступором. Это можно было бы назвать ступором соглядатая. Путь заблокирован. Поперек пути стоит многоквартирная башня.
– Мама Катя говорит, что она далеко, приехать не может, но все равно приедет. У меня и сестра есть, она с мамой живет. Мама Катя обещает, что мы сами к ней поедем, когда НКВД нас отпустит. Пусть у меня пока две мамы будут. Я настоящую маму не помню, но знаю, что она меня любит и не забыла, хочет приехать. Но и ее НКВД не пускает, говорят, что много работы, пока весь лес не вырубят, никто никуда не уедет.
Многоквартирный дом Кита виден из окна моей спальни. Тщательно исследую его с помощью мощного бинокля Марка Эспри. Кит живет где-то там, на двенадцатом этаже. Бьюсь об заклад, что именно в той квартире, на крохотном балкончике которой громоздится целая куча раскуроченных спутниковых тарелок.
Шура задумалась, не забывая грызть корочку:
– Две мамы не бывает, я знаю, – категорично заявила она.
Седьмая глава вырисовывается передо мной так же смутно, как башня, в которой проживает Кит. Этакая крепость. И нет мне в нее пути.
– А вот у меня есть и всегда будет!
Шура спорить на стала, чем успокоила Сашу. Она ему нравилась тем, что умела вовремя замолчать. Он ее за это давно любит – почти три дня, после того, как Рая последний раз его побила.
Саша покончил со своей корочкой, дождался, когда Шура догрызет свою, и предложил пойти погулять.
– А ты и с Раечкой гулял?
Когда я вошел в гараж на первый свой урок игры в дартс, Кит внезапно повернулся ко мне, схватил за плечи, уставился прямо в глаза и произнес нечто вроде посвящения в рыцари дротиков. Этакий тайный обряд.
– Совсем немножко. Она быстро ходит, я за ней не поспевал и она меня за это ругала. Больше с ней не буду ходить, только с тобой.
— Я успел забыть больше, чем ты когда-либо сможешь об этом узнать, — сказал мне этот поэт дротиков, этот метатель-мечтатель. — Но собираюсь поделиться с тобой кое-какими своими знаниями. Цени это, Сэм. Цени это.
– А кто Раю на саночках катал? – снова спрашивает безжалостная Шура. – Мне Франя все рассказала.
– Она меня заставляла, а если я не слушался – била веником. Да я ее совсем тихо возил и все больше по бугоркам, чтобы трясло.
Как же не ценить? Ведь я плачу ему пятьдесят фунтов в час.
– Трясло?! А кто говорил, что он ее любит?
Мы все еще почти соприкасались носами, пока Кит говорил о таких вещах, как «адрес на мишени», «соблюдение линии метания», а также «искренность броска». Да, еще он что-то такое сказал о «клиницизме», а затем изложил мне все, что только знал об этой игре. На это ушло пятнадцать секунд. Знать здесь нечего. Эх, был бы я из тех писателей, что норовят приукрасить неприглядную действительность! Тогда бы я смог представить на своих страницах что-то хоть чуточку посложнее. Но ведь это дартс. Это дротики. Дротики… Дро-ти-ки. В современной игре (или «дисциплине») первоначальный счет составляет 501 очко и должен постепенно убывать. «Финишировать» следует непременно на двойном кольце, то есть на внешней полосе мишени. «Яблочко» (или, точнее, «бычий глаз») дает (или, точнее, отнимает) пятьдесят очков и тоже по какой-то причине относится к двойному кольцу. Ободок вокруг «бычьего глаза» по какой-то другой причине приравнивается к двадцати пяти очкам. Вот, собственно говоря, и все.
– Неправда, я ее совсем немножко любил, чуть-чуть, а сейчас я тебя люблю.
– А как ты меня любишь?
– Крепко-крепко, хочешь, я тебе все корочки буду отдавать?
В атмосфере торжественности, от которой звенело в ушах, я приблизился к линии метания, расположенной в семи футах и девяти с четвертью дюймах[29] от мишени, — так, напыщенно пояснил Кит, было решено Всемирной федерацией по игре в дартс. Вес перенесен на выставленную вперед ногу; голова неподвижна; глазомер задействован в полной мере.
Шура опустила голову и произнесла:
— Смотришь на двадцатку в тройном кольце, — страшным голосом прошептал Кит. — Больше для тебя ничего не существует. Ничегошеньки.
– Не надо корочки, я тебя и без корочек буду любить.
– Шура, пойдем к речке, там в луже, рыба живет, мы ее поймаем и уху сварим.
Первый мой дротик угодил в тройку двойного кольца.
Ребята, взявшись за руки, побежали к речке. Саша топает по земле голыми ступнями, порой скользя по глине, но Шура поддерживает его. Сама она в ботиках, сшитых из старых галош.
На берегу реки небольшая лужа, в которой плавает рыбка. Ее выкинуло волной от парохода и вернуться обратно в реку она не может. Рыбка в руки не дается. Саша взбаламутил всю воду. Шура, стоя у края лужи, говорит ему, где рыбка показалась. Наконец, рыбка затрепетала в руках у торжествующего Саши. Но что такое? В воде рыбка казалась большой, а сейчас в его ручке – совсем малюсенькая. Какая уж тут уха!
— Бросок неискренний, не от души, — объявил Кит.
– Шура, давай отпустим, она совсем маленькая, ее, наверное, мам ищет.
Второй вообще не попал в доску с мишенью, чмокнувшись об обшивку гаражной стены.
– Я сама хотела тебе это сказать, конечно, пусть плывет домой. Дай, я отпущу ее.
— Клиницизма нет, — объявил Кит.
Взяв у Саши рыбку, холодную и скользкую, Шура наклонилась над водой:
Третьего дротика первой серии я так и не метал: отскочив от стены, пластиковый снаряд угодил мне в глаз. Когда я от этого оправился, то набирал (или убавлял?) очки в такой последовательности: 11, 2, 9; 4, 17, обод «бычьего глаза» (25!); 7, 13, 5. К этому времени Кит прекратил толковать об «искренности» бросков и стал говорить то «Бога ради, да бросай же ты правильно!», то «Да вставь же эту штуковину вон туда!». В какой-то момент, послав два дротика в голую стену, я швырнул третий под ноги и, спотыкаясь, стал отходить от линии метания, высказываясь — весьма опрометчиво — в том смысле, что дартс — тупейшая из игр и что плевать я на нее хотел. Кит спокойно убрал свои дротики в карман, шагнул вперед и толкнул меня на штабель пустых картонных коробок.
– Плыви и больше не попадайся никому, а то тебя съедят, – она сунула ладошку в воду, что-то ударило Шуру по пальцам, и рыбка исчезла в глубине реки.
— Никогда не говори о дротиках плохо, понял? — сказал он. — Никогда не говори плохо о дротиках… О дротиках плохо не говори — никогда.
Ноги у Саши замерзли, он обмыл их и предложил Шуре возвращаться в барак. Поднимаясь на берег, Саша поддерживает Шуру под руку, что принимается как должное.
Второй урок тоже обернулся кошмаром. Третий состоится сегодня вечером.
Проводив ее до барака, Саша задумался и вдруг предложил:
С опаской взираю я на свой подсумок для дротиков, которому назначена роль сводника. 69 фунтов 95 пенсов, вместилище дротиков, знак внимания, оказанный Китом.
– Давай поженимся!
– А зачем?
Только что заходил на чаепитие Гай, и я вернул ему его рассказики, сопроводив это дело несколькими расхолаживающими фразами. Дескать, он был прав: ничего выдающегося в них нет. И сам-то он мил, и кое-какие его наблюдения точны; однако пишет он, словно какой-нибудь Велл О’Сипед. Хихикая в душе, я ему даже вот что выдал: рассказы его слишком близки к жизни.
– Тогда не надо будет ходить друг к другу, вместе будем жить. Скоро зима, а у меня на ноги ничего нет.
Он просто застенчиво их забрал, согласно кивая головой. Видите ли, его это больше не занимало. Ничуть не занимало. Он лишь улыбался и смотрел в окно на быстро проносившиеся облака. В общем, чтобы его разговорить, пришлось основательно попотеть. Я вспомнил строку из «Все больше смертей от сердечных припадков»[30] и справился в словаре: вторым определением слова «исступленный» значилось «обуреваемый необычайной страстью», но вот первым — «лишившийся рассудка». Гай спросил у меня совета насчет Николь. Я дал ему совет (это был дурной совет), и при известной доле везения он им воспользуется.
Потом он ушел. Я спустился вместе с ним по лестнице и вышел на улицу. Мимо вперевалку расхаживали голуби в этих своих криминальных балаклавах. Голуби определенно знавали лучшие дни. Не так давно они влекли колесницу Венеры. Да-да, самой Венеры, богини красоты и чувственной любви.
– Хорошо, Саша, я согласна, но у мамы нужно спросить.
Где-то в другом месте романа «Все больше смертей от сердечных припадков» Беллоу говорит, что Америка — это единственное место, где стоит находиться, ибо «там подлинная, живая и деятельная современность». Все остальное «корчат судороги» более ранних стадий развития. Что правда, то правда. Но Англия представляется некоей передовой линией; возможно, элегической ее стороной. Это заставляет меня подумать о строках Йейтса (и здесь меня память пока не подводит):
– Чего спрашивать? Мне мама Катя разрешит, я знаю.
– Все-таки, я спрошу. А где мы жить будем?
Мы впали в грезы, что дыхание Бессмертных
На мира зеркале оставило, но позже
Они их стерли вещими перстами…
– В нашем бараке. На топчане места хватит.
Теперь надо идти в гараж Кита. Какие же страдания приходится мне принимать ради своего искусства!
– А как же моя кукла Настенька?
– Забирай куклу. Вот ты какая. Раз мы муж и жена, у нас свои дети будут. Все вместе будем, – мама Катя, ты, наши дети, а раз не можешь без своей куклы, то пусть и она с нами будет. Сегодня же скажем – ты своей маме, а я своей.
Полночь. Возвращаюсь в полном восторге. Одолевает истерическое побуждение теперь же очертя голову броситься в седьмую главу, писать всю ночь напролет, и дальше, и дальше! Что-то щекочет мне сердце нежными пальцами…
На этом они распрощались и разошлись по своим баракам, думая о предстоящей семейной жизни.
Теперь легко. Ничего не боюсь. Что же случилось?
Как Саша ни крепился, но, измученный бесплодной борьбой с клопами, которые совсем озверели перед зимой, он проспал приход бригады, которая задержалась до поздней ночи, – грузили бревнами баржу.
Мы с Китом упаковывали дротики после моего урока. Я сидел на краденой упаковке «порно». Атмосфера нынче вечером была куда лучше, потому что ближе к концу я выбил тройную двадцатку. Точно. Вогнал-таки я дротик в тройную двадцатку, в сплющенный нос мишеньей морды — в ту самую тройную двадцатку, которая в дротиках ценится превыше всего. Кит схватил меня, поднял в воздух и покружил.
– Саша, Сашенька! Просыпайся, детка, иди мойся, сейчас кушать будем.
Собственно, это и должно было рано или поздно случиться. Дротики попадают куда угодно, так почему же не в тройную двадцатку? Точно так же бессмертный бабуин, запертый с пишущей машинкой и амфетамином на несколько временных циклов Пуанкаре, на несколько отрезков времени, не подлежащих измерению, ибо нулей в каждом из них больше, чем солнц во вселенной, сможет в конце концов напечатать слово «дротики».
Саша потянулся во весь свой мужицкий рост, потер кулачками глаза, спрыгнул с топчана, выскочил на крылечко, справил малую нужду, встал под рукомойник, усиленно тер лицо мокрыми ладонями, – при маме Кате не схитришь, она любит чистоту, – и сел за общий стол, где расположились почти все, жившие в бараке. За долгое время это был первый выходной, который женщины хотели использовать для стирки и починки одежды.
Сидел я там и продолжал распространяться о том, как, должно быть, устала Кэт и как я хорош с детьми. Я также подбросил Киту несколько старых выдумок насчет невозможного убожества, которым якобы были отмечены мои юные годы. Так много раз говорил я все это… у самого уже уши вянут.
– Тебе, как мужику, побольше, – накладывая в Сашину миску кашу, приговаривала мама Катя. – А вот и твоя корочка, – положила к порции хлеба. – Расти большой.
— Да уж, — говорил я. — В твоем возрасте я все еще старался не вляпаться в дерьмо в Южном Бронксе. Крысы там были вот такущие. Выйдешь, бывало, из подъезда и натыкаешься на тело ребенка, как на сломанную…
— У тебя при себе?..
Когда Саша съел свою порцию, он вспомнил, о чем не успел сказать вчера:
Я дал ему пятьдесят фунтов. Он (это было невыносимо) снова заговорил о дротиках — о моих дротиках, точнее, о моей «механической безопасности». Мы пошли к выходу. Я мрачно предполагал, что теперь мы заглянем в «Черный Крест» — ради выпивки на сон грядущий и нескольких дюжин партий в дартс. Но когда мы вышли из маленькой дверки, Кит приумолк и посмотрел на меня с несчастным видом.
– Мама Катя! Я женюсь!
— Зайдем-ка ко мне, — сказал он. — Для начала.
На какое-то время прекратился стук ложек, воцарилось общее молчание, взорвавшееся громовым хохотом сидевших за столом женщин. Такого смеха в стенах этого мрачного барака никогда не было слышно.
– Ой, батюшки, Сашка женится, – раздавались голоса сквозь всхлипы смеха. Некоторые хватались от смеха за животы, у многих выступили слезы от небывалого веселья, одна женщина выскочила из-за стола и упала на топчан в приступе смеха.
Расстояние в триста ярдов мы преодолели с помощью тяжелого «кавалера». Припарковались в тени дома, как бы изо всех сил вытягивающего кверху шею, — дома, который искрился и мерцал, как десять тысяч телевизоров, взгроможденных друг на друга в ночи. Кит торопился. Он вызвал лифт, но, к безмолвной его муке, лифт то ли не работал, то ли блуждал где-то очень далеко. Мы взобрались на двенадцатый этаж, миновав целую кучу неуклюже развалившихся на лестнице больных бродяг, громко храпевших во сне. По дороге Кит яростно поносил их, перебирая все избитые свои остроты — смесь личных проклятий и лозунгов последней избирательной кампании. Поднявшись, прошли по коридору. Избегая моего взгляда, Кит привалился к звонку. И когда дверь открылась, я… я понял, что чувствовал Гай, когда в «Черном Кресте» поднималась (подобно занавесу или юбке) вуаль, чтобы обнаружить укрытое под ней женское лицо. Это случается внезапно, стремительно. Не как гром, но как молния. Любовь иной раз настигает со скоростью света. И нет никакой возможности убраться с ее пути.
Саша изумленно оглядел смеющихся женщин – что же тут смешного? Он посмотрел на маму Катю, у которой смех прятался в глубине глаз. Она хлопнула ладошками по столу:
– Прекратите. Человек женится, что тут смешного?
В падавшем из кухни бледном свете на пороге стояла Кэт Талант, увядшая и терпеливая, в кухонном своем облачении. На руках у нее была Ким. И эта девочка… эта девочка была ангелом.
Новый взрыв смеха оборвал ее на полуслове.
– Ну, будет вам, хватит смеяться. Саша, а кто твоя невеста?
– Шура!
– А она согласна?
– Еще как, только хочет спросить у своей мамы.
Глава 7. Кидняк
– Ты, конечно, уже большой, но семенная жизнь и заботы лежат на мужчине. Ты подумал, где вы будете жить?
— Доброе утро, леди Би.
– Как где? На нашем топчане. Всем места хватит. А когда у нас будут дети, тоже с нами будут жить.
— Доброе утро, Гарри.
– М-да, это серьезно. Но ты же должен чем-то кормить свою жену, где ты будешь еду доставать?
— Ну-с, — сказал он, величаво входя в дверь. — Сегодня у вас большой день.
– Я буду делить пополам то, что ты мне оставляешь, а еще буду ходить на охоту.
— Я… я только что смотрела новости.
– В чем же ты будешь ходить? Надо вначале валенки сшить. Давай-ка, не торопись, доедай и возьмемся за твои ноги.
Кит в два шага оказался в гостиной и выключил телевизор, быстро прикинув, сколько за него можно будет выручить.
Действительно, по снегу босиком много не походишь, об этом Саша хорошо знает. Когда они жили в другом месте, то зимой его с другими ребятами целую зиму держали в бараке. Не было одежды и обуви.
– Ладно, шей побыстрей, а то вдруг Шура передумает.
— Но погода там… — попыталась сказать леди Барнаби. — И еще Югославию назвали одной из самых…
– Не передумает, она девочка серьезная, что ей мама скажет, то она и сделает. А сейчас давай приниматься за обувь.
— Все это чушь и белиберда, леди Би. Чушь и белиберда. Это ваш багаж? Ничего не забыли? Ну, тогда едем. Ах да, чуть не забыл. Леди Би, у нас небольшая проблемка: двигатель забарахлил. Не беда, возьмем вашу. У вас в жизни не было такого отдыха. Да что говорить!
Мама Катя вытащила из-под топчана старые валенки, отрезала голенища, попросила Сашу стать ножкой на войлок и кусочком мыла очертила ступню. Потом этим же кусочком что-то чертила на разрезанных валенках, потом резала большим ножом. Саша внимательно смотрел и никак не мог понять, как из таких обрезков мама Катя сумеет сшить валенки.
– Саша, мне нужна твоя помощь, иначе ничего не получится.
Внимая явно истерическому смеху леди Барнаби и спокойно памятуя о связке ключей и о документах, которые она всегда держала в «бардачке», Кит катил по шоссе, выдавая ей в своем исполнении «Долог путь до Типперери» и несколько купированную версию «Только раз ли — сыром в масле». Они проезжали сквозь бесчисленные завесы жаркого марева, ошпаривающего трахеи. Небо пульсировало синим, синим. Между тем циклоны и шаровые молнии, совершенно распоясавшиеся в Югославии и Северной Италии, были удостоены упоминания даже в Китовом таблоиде.
Вытащив из коробочки катушку ниток, мама-Катя распустила нитки, свернула несколько раз, дала в руки Саше один конец – «Держи крепче!» – и похожим на смолу кусочком стала быстро водить по скрученным ниткам, которые после этого становились черными и получилась одна толстая нитка. Взяв из коробки шило и большую иголку, мама Катя начала сшивать кусочки разрезанного валенка, вначале протыкая шилом сложенные кусочки войлока, а после этого продевая в отверстие иголку с черной ниткой.
— Уезжать куда-то в такую чудную погоду, наверное, глупо.
– Смотри, Саша, и учись, в жизни все пригодится.
— Да ну, — отмахнулся Кит. — Это ведь парилка. Завтра же заморосит, забрызгает… El Niño[31], ей-богу.
У Саши нет времени учиться. Он заметил стоявшую за окном Шуру.
Хотя замечание это было довольно-таки малоубедительным, леди Барнаби, казалось, была им немало утешена. Ее косточки хорошо помнили прежние английские погоды, тогда как Кит был приучен к куда более переменчивому небу. Простая морось — это вовсе не то, к чему оно ныне привержено в Англии. Ныне такое с ним случается редко. Для этого дело оно предпочитает такие места, как Калифорния и Марокко.
– Мама Катя, я сейчас, – и выбежал из барака.
— Вы только поглядите на этот запор, — сказал Кит.
Шура стояла, понурив голову.
– Саша, я вчера дождалась маму, спросила разрешения выйти за тебя замуж. Она очень рассердилась, а потом сказала, что выдаст меня замуж, когда я вырасту. Она найдет мне жениха не спецпоселенца, а вольного, который увезет меня туда, где живут свободные люди.
После получасовой задержки в подъездном тоннеле, пропитанном гнилью и выхлопными газами, и еще более долгого ожидания своей очереди на краткосрочную автостоянку Кит провел леди Барнаби к регистрационной стойке второго терминала. Компьютер тут же возвестил, что билет леди Барнаби почти ничего не стоит. Кит воспринял это известие с холодной покорностью: кидала, державший нелегальную билетную кассу, сумел его кинуть. Он, однако, пока не знал, что тот кидала, который кинул его, сам был кинут кидалой, поставлявшим билеты в подпольную кассу. В итоге леди Барнаби летела вовсе не на отдых и к тому же только в одну сторону. Кит сумел повергнуть ее в панику: дескать, она может не успеть на свой самолет — а то и лишиться багажа (который они удачно оставили у дверей). Он стоял и курил, насвистывая, кашляя и матерясь, пока леди Барнаби сверяла свои багажные талоны. Она успела сверить все, кроме трех, и неровным шагом заторопилась к выходу на посадку.
Саша слушал молча, засунув руки в кармашки штанишек.
Дав себе обет отомстить за нее, Кит перехватил у своего приятеля в отделе товарных перевозок несколько пришедшихся ему по вкусу беспошлинных вещиц, затем погнал в Слау, а уж после головокружительного свидания с Энэлайз Фёрниш вернулся в Лондон и завершил напряженное утро тем, что продал автомобиль леди Барнаби.
– Саша! Ты не расстраивайся. Когда я вырасту, я только за тебя выйду замуж, не нужен мне вольный, никуда я с ним не поеду.
– Ладно, Шура, обождем. А сейчас я пойду смотреть, как мама Катя мне валенки шьет. Скоро зима, буду готовиться на охоту ходить, всех вас мясом накормлю.
И Саша заторопился смотреть, как же мама Катя из кусочков сможет сделать настоящие валенки, в которых, он знает, никакой холод не страшен и можно по любому снегу ходить.
— Эньла… — сказала крошка Ким. — Эньла… Эньла…
Держа заготовки на коленях, мама Катя живо управлялась с шилом и иголкой. Одна половина валенка уже была сшита.
Кит со страдальческим видом оторвался и от таблоида, и от ленча. Ленч его состоял из куриного плова и четырех яблочных пирогов «Брэмли». А таблоид состоял из болтовни и интимных подробностей, потом из более трескучей болтовни и более интимных подробностей, а потом из еще более трескучей болтовни и еще более интимных подробностей. «Пришельцы увели мои награды». «Мэрилин Монро и Джек Кеннеди по-прежнему разделяют ночи страсти: в Атлантиде». «Моя потенция возросла! Благодаря призыву с того света». Всю свою жизнь Кит пребывал в рядах читателей самых вульгарных, самых сенсационных, самых массовых ежедневных газет. Но пару лет назад решил перейти на газету меньшего тиража: теперь он читал «Морнинг Ларк»[32]. Он все еще приспосабливался к этой перемене. «Морнинг Ларк», по мнению Кита, компенсировала недостаточность охвата событий более позитивным и жизнелюбивым настроем. Никакие трагедии, никакие бедствия не имели ни единого шанса вытеснить Беверли или Фризби с третьей страницы — точно так же, как и со второй или первой. И хотя девочки в «Морнинг Ларк» не тягались в привлекательности с теми, что красовались в массовых ежедневных газетах, здесь их, конечно же, было не в пример больше. Увидишь какую-нибудь улыбчивую милашку — и хорошее настроение обеспечено тебе на целый день.
– Видишь, какие мы с тобой мастера! Подай мне вон ту катушку.
Но сейчас Кит сосредоточенно перечитывал заметку о погребальном звоне, несущемся над Югославией. Он ткнул пальцем в сторону коляски. Кэт медленно соскользнула со своего стула.
– Екатерина Васильевна! Тебя комендант срочно требует, – говорит вошедшая дежурная по бараку.
— Эньла, — сказала малышка.
– Вот не во время, что там случилось? – пробурчала мама Катя, – первый выходной за полгода – и то комом. – Отложила свое изделие, воткнула в него шило и иглу. – Посиди, Сашенька, я быстро.
Коляска занимала бóльшую часть прихожей. Коляска, собственно, и была прихожей — и даже более того. Ее ручки вдавались в кухню, а плоеный капот занимал половину гостиной. Кит снова поднял страдальческий взгляд, когда Кэт вернулась (или, точней, повернулась вокруг своей оси) с девочкой на руках. Та, не будучи ни уставшей, ни мокрой, ни голодной, скромно устроилась на коленях у матери.
Перед комендатурой, у крыльца, она увидела подводу и стоящих возле нее вооруженных автоматами энкавэдэшников. На крыльцо вышел комендант с еще одним энкавэдэшником. Судя по тому, как почтительно держался с ним комендант, это был большой начальник.
Кэт, быстро кивнув, сказала:
Мама Катя узнала его, Она хорошо помнила оперчекиста Зырянова. Тогда он был лишь сержантом НКВД – небольшого роста, спина чуть сгорблена, лошадиные зубы. С началом войны страх перед фронтом удесятерил его рвение. Он раскрыл множество «заговоров» против советской власти, был поощрен, повышен в должности. В Соликамске отдал под суд большую группу заключенных, которые «намеревались» овладеть оружием, уничтожать советских и партийных работников и, самое непростительное, – хотели по пути к немцам уничтожать славных работников НКВД. Дело, в общем-то, рядовое по тому времени, но прогремело до самого большого начальства.
— Кит, я так беспокоюсь…
Зырянов стал офицером по раскрытию особо важных дел. Сейчас он возвращался из командировки по лагпунктам и, как всегда, с уловом, – вез арестованного, который уже после первых допросов не мог подняться.
Кит набрал в рот чаю и сделал несколько полоскательных движений. Проглотил.
– Ланова! Завтра на работу не пойдешь. Наш фельдшер уехал в управление, – комендант махнул рукой в сторону телеги, на которой лежал обессиленный арестованный. – Вот тот гусь должен дожить до больницы. Завтра придет катер, поедешь с ними. И помни, отвечаешь головой.
— Ну? — сказал он.
– А что, если…
— Кх, — сказала малышка.
— Эти новости, — сказала Кэт.
— А-а, вон оно что, — сказал Кит с облегчением.
– А если будет «что, если» – опять вместе с внуком уйдешь за колючую проволоку. Сейчас несите его в изолятор и ни на шаг не отходи. Все, что надо, возьми в аптечке, ты грамотная, разберешься.
— Взаимопроверки, — сказала Кэт.
— Ой, — сказала малышка.
Комендант с Зыряновым скрылись за дверью комендатуры.
— Ну так и что? Какой резон? — сказал Кит.
Лежавший в телеге человек подняться не мог, был ко всему безразличен, равнодушно глядел вверх, на проплывающие в небе осенние тучи.
— Не знаю. Ты смотришь на…
Принесли носилки, с трудом подняли неожиданно тяжелое тело с виду сухощавого узника, положили на носилки и через минуту, в сопровождении автоматчиков, внесли в крошечное помещение изолятора, где носилки поставили на пол.
— Уа, — сказала малышка.
— Возгорание, — сказала Кэт. — Где-то была вспышка.
Мама Катя, придерживая арестованного за плечи, увидела его глаза, затянутые пленкой усталости и страдания, в их глубине проглядывались ум и понимание. Эти глаза напоминали кого-то из далекого прошлого, но она никак не могла вспомнить – кого? Обтирая ему на лице капли крови, в которых были заметны прожилки легких, она поняла – это не жилец. Били его крепко, не жалеючи.
— Да?
Конвоиры по очереди сходили в комендантскую поесть. Разрешили сходить за внуком, так как ночью дежурить ей.
— Пф, — сказала малышка.
В бараке она успокоила Сашу, положила под изголовье незаконченное изделие. Пока внук ел, она успела пошептаться с соседкой с верхнего топчана; та, накинув платок, выскочила куда-то и быстро вернулась с баночкой. Одев Сашу, мама Катя повела его с собой. Конвоиры закрыли их на замок и ушли спать в комендантскую.
— О Боже. Это ненадолго, верно ведь? — сказал Кит.
За всеми хлопотами день проскочил быстро, уже наступала темная осенняя ночь. Время было позднее, Саше хотелось спать, глаза слипались. Мама Катя постелила у зарешеченного окошка фуфайку, укрыла принесенным с собой одеялом почти сразу уснувшего внука и присела к арестованному. С ложечки покормила его брусничным вареньем и неожиданно сказала:
— Или, — сказала малышка.
– Здравствуйте, Виктор Павлович, вот через сколько лет и где довелось встретиться. Узнаете?
— Они жульничали, — сказала Кэт. — Обе стороны. Водили друг друга за нос целых пятнадцать лет.
– Здравствуйте, Екатерина Васильевна, я вас сразу узнал, как только увидел. Такая же бодрая и красивая.
— Кто так говорит? — спросил Кит. В его таблоиде об этом не было ни слова. — По ТВ, что ли?
– Не надо смеяться над беззубой старухой. Как же вы оказались здесь, ведь вы тогда собирались за границу?
— Я заходила в библиотеку, — необдуманно сказала Кэт. — Листала серьезные газеты.
– Любопытство, одно лишь любопытство, Екатерина Васильевна. Хотелось самому увидеть, чем же закончится большевистская авантюра после разгона Учредительного собрания.
Эти ее слова покоробили Кита (ибо он был очень предан своему таблоиду, полагая всех его читателей одной большой семьей); но они же задели в нем некую чувствительную струнку. В свое время Кэт завоевала сердце Кита именно посредством библиотеки. Научила его читать и писать — ясное дело, то был самый интимный эпизод во всей его жизни. Да, ясен пень, так оно и было. Стоило ему об этом подумать, как где-то за глазами собрались слезы — слезы стыда и гордости, слезы пережитых трудностей, слезы интимности.
– Виктор Павлович, за что вас взяли?
— Да ладно, шла бы ты на фиг, — ровным голосом сказал Кит — то был обычный для него способ обозначать случайные расхождения во мнениях. — Так кто же кого водит за нос?
– По той же глупости. Первое время как-то перебивался. Филологи рабоче-крестьянской власти были не нужны. В это же время уплотнили мою квартиру и меня переселили в комнатку, где жила кухарка, помните, ту, угловую?
– Да, конечно, я еще ей помогала торты делать. Она вам всегда была благодарна за вашу доброту к ней.
— Каждая из сторон принялась жульничать под предлогом того, чтобы защититься от жульничества другой, — сказала Кэт с той самой ирландской беглостью, которой Кит всегда безмолвно восхищался и которую безмолвно ненавидел. — Обвиняют друг друга в неуступчивости и лицемерном отпирательстве.
– Так вот, к этой благодарной понаехала родня из деревни и стала приглядываться к моей каморке. Чувствую, дело плохо. Ушел сам, от греха подальше. Все лучше, чем уведут по доносу. Долго скитался. В Камышине подхватил тиф. Бог миловал, выкарабкался живым. Остался при больнице истопником, печки топил. В дровяном складе стоял рояль, бог знает кем занесенный. Однажды не сдержался, притронулся к клавишам и увлекся В ту же ночь пришли из ГПУ – где это истопник музыке научился? Осудили быстро: предъявить, собственно нечего было: не воевал, не участвовал. Так дали срок за сокрытие соцпроисхождения. Вот таким образом с 1922 года – Соловки, Архангельск, строил Волго-Дон, лес валил, золото мыл. Потом Ныроб, Соликамск и вот, заканчиваю свой путь без сожаления здесь, на Вишере. Да это все не интересно. Постойте, мы виделись с Вами последний раз в декабре 1917-го. У вас был, кажется, маленький мальчик. Как у вас все сложилось?
– Маленький появился в октябре, тогда же привезли из фронтового госпиталя Николая Сергеевича. Весь простреленный, нога не сгибается. А в это время грянул большевистский переворот. Никто его всерьез не принял, думали, Учредительное собрание все расставит по своим местам. Но большевики люди хитрые, нахрапистые: вначале разогнали Собрание, расстреляли демонстрантов, потом стали избавляться от тех, кто им помог стать у власти. Глотните еще морса, это все, чем могу вас угостить, – Екатерина Васильевна поднялась, поправила одеяло у Саши и продолжила свое повествование: – Вскоре потребовали, чтобы все офицеры встали на учет. Пошел с палочкой и мой Николай Сергеевич и не вернулся. Не потерпел оскорблений, убили его прямо в ревкоме. В скором времени всех ставших на учет в одну ночь забрали и расстреляли неизвестно где. Говорили, около двадцати тысяч. Цвет армии, почти все фронтовики.
Кит принялся за первый яблочный пирог. О лицемерном отпирательстве он знал решительно все. Он и сам частенько использовал его, этот прием. Он вечно от чего-нибудь лицемерно отпирался. Совсем недавно он вынужден был прибегнуть к нему, притом виртуозно, — по отношению к собственной жене. Вместо того чтобы лицемерно (и обыденно) отрицать предположение того или иного клиента, что та или иная вещь является краденой (варианты: бесполезной, сломанной, непригодной), Кит принужден был лицемерно отрицать, что это он наградил Кэт неспецифическим уретритом. Этот случай стал самым суровым испытанием, какому когда-либо подвергалась подобная тактика… Кит обманывал Кэт с девицей, которая обманывала Кита. Звали ее Пегги Оббс. Первым делом Кит отправился в клинику; затем вручил Петронелле Джонс некоторую сумму денег, а Триш Шёрт — пузырек с таблетками; после этого поспешил на другой конец города и стал избивать Пегги Оббс. Пока он избивал Пегги, домой явился ее брат Микки, который стал избивать Кита. Когда Кит объяснил, почему он избивал Пегги, Микки перестал избивать Кита и принялся избивать Пегги, а Кит ему в этом помогал. После того, как это закончилось, дело приобрело несколько неприятный оборот: придя домой, он застал Кэт плачущей возле кухонной плиты, увидел рецепт врача и аптечный пакет. Но Кит был готов. Он отрицал. Он все отрицал — горячо, возмущенно, необоснованно и лицемерно. Схватив ее за плечи, он велел ей сию минуту надеть пальто. Они пойдут прямо к врачу, чтобы он подтвердил его правоту. Он выпихивал ее из дверей ударами колен, пока она не вывернулась и не пошла успокаивать заливавшуюся плачем девочку. Отправляясь в «Черный Крест», Кит сказал Кэт, чтобы впредь она не смела обвинять его в своих женских неурядицах. Пару недель он закатывал ей сцены, потом бросил это дело, совершенно истощенный лицемерным отпирательством (не говоря уже обо всем остальном), которое, надо признать, было достаточно действенным, но, как он обнаружил, крайне утомительным. Между прочим, этот неспецифический уретрит не был старым видом неспецифического уретрита, с которым в кругу Кита все давно уже были знакомы. Это был неспецифический уретрит нового типа — он сопровождался обширным воспалением поясничных областей, требовал продолжительного применения изрядных доз антибиотиков и (в идеальном мире) по меньшей мере пары месяцев постельного режима. Но кто может позволить себе такое? У кого есть на это время? Самой планете не мешало бы провести месяца два в постели. Но она их не получит — она не получит их никогда.
Арестованный зашелся в кашле.
Расправившись с четвертым яблочным пирогом «Брэмли», Кит сказал:
– Может, Вы отдохнете?
— Заткнись.
– Нет, нет, ведь это мое последнее свидание с прошлым. Вы же понимаете, жить мне осталось несколько дней, если не часов. Продолжайте, пожалуйста.
Сквозь стену кухни из соседней квартиры донесся негромкий женский кашель. Затем они услышали удовлетворенное глотание и звук, который издает бумажная салфетка, когда ею проводят по увлажненной верхней губе.
– С квартиры нас согнали, приютила моя няня. Через два года вышла замуж за Иосифа Владимировича, он служил у Николая Сергеевича в полку командиром батальона. Да вы должны его помнить – над ним все посмеивались, как над вечным холостяком. Он был списан по ранению, снарядом ему оторвало руку. У нас родилась дочь. Ровно через год, в день рождения дочери, пришли за ним эти, в кожаных куртках.
— Игбала, — сказал Кит. — Видать, простуда у нее.
Екатерин Васильевна замолчала, задумавшись.
— А еще — новый дружок.
– Что же было дальше?
— Да ни в жисть!
– Расстреляли… Я с детьми перебивалась – где стиркой, где уроками, потом стало чуть легче. Взяли преподавателем. Своих у них не было, так что временнно и такие, как я, нужны стали, да недолго это продолжалось.
— Она ведь опять все утро визгом исходила. Как свинья, которой делают операцию.
В конце 1934-го пришли за нами, дали двадцать минут на сборы, а здесь нас раскидали по спецпоселкам.
— …грязная сучка!
– А мальчик это чей? – показывая взглядом в сторону спящего Саши спросил арестованный.
— Подумать только, как он тебя возмущает! О прежнем ее дружке ты ничего не говорил.
– Мой родной внук.
Кит умолк. Это было правдой. Он никогда ничего не говорил о прежнем ее дружке. Он ничего не говорил о прежнем ее дружке, потому что прежним ее дружком был он сам. Множество раз он, прижимая палец к губам, проскальзывал в соседнюю дверь. Стало быть, он не вправе возмущаться и нынешним ее дружком… Он лишь велел Кэт (и Игбале) включить телик, да погромче.
– Что это он вас так странно зовет – мама Катя?
— Ты только посмотри на нее, — сказала Кэт.
– Правильно зовет. Я его, можно сказать, выходила.
– Как же так получилось?
Крошка Ким уснула на коленях у матери, сидя при этом более или менее прямо. Живое лицо девочки, полностью оформленное, но только в миниатюре, со всем своим набором гладких округлостей, полумесяцев и полных лун, склонилось к отороченному белым вырезу комбинезона. Щеки ее расширялись по направлению к основанию, слегка выпячивая вперед нижнюю губу, ярко-сочную, как ломтик суши, — впрочем, ничего хоть отдаленно похожего на суши ни Кит, ни Кэт ни разу в жизни не видели.
– Когда нас привезли на Урал, то всех расселили по разным местам. Мой Коля перед войной женился на такой же ссыльной. Уже девочка у них была. Неожиданно сноху отправили на другой лесопункт, а она в положении была. Да кто когда нас спрашивал? Перед родами начальство спохватилось, отправило ее обратно. На этапе, в Соликамской пересылке она и родила. Дали ей один день прийти в себя и на этап. До вижайских лесопунктов пять дней шли. Екатерина Васильевна с гордостью посмотрела на спящего на полу Сашу – Выжил моя кровинушка – без вины виноватый. Все наши дети – репрессированные до рождения.
— Вот ведь хороша, — сказал он. — Просто золото. Давай-ка, девочка, уложи ее как следует.
– Все-таки, как внук к вам попал?
Чтобы освободить проход, коляску задним ходом ввезли на кухню. Чтобы она там поместилась, пришлось придвинуть стол еще ближе к стенам, после чего Киту пришлось заняться чрезвычайно утомительным делом — ногами запихнуть под него Клайва. Занимаясь всей этой деятельностью на кухне, они двигались близко-близко друг к другу, как в танце. Но никаких нежных чувств Кит при этом не испытывал. Настроение у него переменилось. Он думал о доме Гая и осознавал, что оказался в редкостном для себя положении — у него совершенно не было туда доступа; не было ключа, чтобы в него проникнуть и добраться до всех тех благ, которые могли в нем храниться. Кит вырос в полуподвальной квартире с невысокой арендной платой; квартира эта располагалась на Честертон-роуд (кварталах в шести вниз по Гроув от Лэнсдаун-креснт), и там, насколько ему было известно, в беспросветном забытье по-прежнему проживала его мать. Две комнаты, кухня и ванная. Всю свою юность просидел он в тех стенах, раздумывая, как бы из них выбраться. И наоборот, значительную часть своей взрослой жизни он провел в размышлениях о том, как бы ему туда вернуться. Теперь он давно уже знал, что по смерти матери квартира снова отойдет муниципалитету, а это, по понятиям Кита, означало, что с нею покончено. С матерью уж точно было покончено. Когда же Кит, подобно астроному, взирал на сияющий образ того, чем владел Гай, поток его сознания попросту останавливался. Он пересыхал. ТВ, думал Кит. Ничего лучшего он не мог придумать.
– Вы же помните, во время войны НКВД совсем осатанел. На фронт им идти страшно, поэтому ими в лагерях заговоры создавались.
Тасовали нас между лесопунктами, как карты в колоде. В один из первых дней 1944 года согнали нас на этап, но внезапно всех разделили на две колонны. Без списков, без фамилий. Считали по головам. Дети в счет не шли. У меня на руках был внучек, сноха с дочерью в другой колонне. Повели нас в разные места. Лишь успела крикнуть обезумевшей снохе, чтобы не отчаивалась, что буду внуку как мать, спасу его. Их отправили под Ныроб, а я попала на Веселый.
Кэт бочком протиснулась обратно. Кит пристально следил за нею, уточняя перечень ее телесных изъянов. У Кэт не было ничего из того, чем он дорожил в женщинах, ничего из того, что он в них искал. Она ничуть не походила на Энэлайз Фёрниш или Дебби Кенсит, на коренастую коротышку, чья грудь так и норовит разорвать лифчик, чей зад подобен тыкве, а ноги — молочным бутылкам. (Возможно, короткие ноги помогают сберечь время… Точно-точно. Уж они-то не запутаются. Короткие женские ноги — подспорье в его к ним дороге.) Когда пять лет назад он познакомился с нею, она выглядела девушкой с рекламы сливок двойной жирности: по-деревенски бледные брови, простодушно неприбранные волосы… Теперь же она представлялась Киту чем-то вроде призрака — фигурой, мельком увиденной на рассвете через испещренное дождинками ветровое стекло.