Алексей Евдокимов - ТИК
Тайная История Кино
Разгромлена тайная секта киноманов
Подземелья под Парижем — огромные и разветвленные, как, собственно, в любом другом городе, который возводился из известняка прямо поверх каменоломен, строил метро и бомбоубежища, подземные ходы, темницы и еще бог знает что. Разведанные подземные залы и галереи тянутся почти двести пятьдесят километров. Вход в них, разумеется, запрещен. С 1955 года из соображений безопасности можно посещать только катакомбы, в которые в семнадцатом веке перенесли покойников с переполненных парижских кладбищ, и только с экскурсоводом, который демонстрирует могилы, привидения и прочее.
За порядком в подземелье наблюдает специальный отряд «спортивной полиции». Однажды отряд тренировался в Трокадеро, неподалеку от парижского Музея кино. Спустившись в подземелье через канализационный люк, полицейские обнаружили надписи «Стройка». «Посторонним вход воспрещен». Тоннель был оборудован камерой, настроенной на запись любого, кто к ней приближался, а также магнитофонной кассетой с лаем собак, призванной отпугнуть излишне любопытных.
Полицейских она, разумеется, не отпугнула. За этим тоннелем на глубине 18 метров под мостовой Парижа обнаружился огромный зал площадью четыреста квадратных метров. Он был вырублен в форме амфитеатра, по краям шли естественные каменные скамьи. В зале висел огромный экран и стояло профессиональное проекционное оборудование, также имелось множество фильмов.
При этом ни одной запрещенной, или порнографической, или экстремальной картины в коллекции не было — только фильмы нуар пятидесятых годов и некоторое количество сравнительно свежих триллеров.
«Мы не представляем себе, кто это, — заявил представитель полиции. — Там были свастики на потолке, но также были и кельтские кресты и звезды Давида. Мы не думаем, что это экстремисты. Какое-нибудь тайное общество или секта, может быть». Три дня спустя, по сведениям газеты «Гардиан», полиция вернулась в пещеру со специалистами-электриками, чтобы выяснить, откуда подземные кинофилы воровали электричество (или не воровали — может быть, они платили за него?), и обнаружила, что оборудование исчезло, все провода перерезаны, а на полу лежит записка: «Не пытайтесь нас найти».
С. Кваша. Газета. Ru, 9.09.2004
Человек страшней, чем его скелет.
И. Бродский
Внимание!
На данном сайте имеются материалы, могущие негативно сказаться на вашем психическом здоровье или по меньшей мере испортить настроение и аппетит. Многие из них включают сцены насилия, патологической жестокости, преступлений и сексуальных перверсий. Идеи, обсуждаемые на форуме, зачастую отличаются неполиткорректностью, вступают в противоречие с УК РФ, а местами укладываются в клиническую картину некоторых душевных расстройств. Просмотр сайта разрешен лишь в том случае, если вам уже исполнилось 18 лет, вы не состоите на учете в психиатрической клинике и являетесь полностью дееспособным гражданином. Автор сайта уведомляет, что все материалы, помещенные здесь, взяты из открытых источников, и предупреждает, что не несет ответственности ни за поведение пользователей на форуме, ни за возможные последствия для вменяемости юзеров и их веры в человечество. Если вы лояльный налогоплательщик, полезный член социума и пропагандист здорового образа жизни, если вы религиозный фундаменталист и поборник нравственности, если вы излишне впечатлительны и склонны к острым ситуационным реакциям — вам лучше покинуть этот сайт. Но если вы не верите в простые ответы и желаете странного, если вам снятся сны, более яркие, чем реальность, если вам знакомо притяжение края крыши и темной комнаты, а самое главное, если вы любите кино так, как люблю его я, — вам сюда.
Интро
1
Другое время, другое место.
Рига, май 1998-го
Поезд накатывал из глубины, быстро, тяжко, беззвучно: приближался, приближался, ПРИБЛИЖАЛСЯ — и почему-то никак не мог приблизиться, — в блеклом черно-палевом двуцветии древней пленки, в пыльном мельтешении каких-то крапинок-волосков, в шорохе и стрекотании допотопного проектора… Жуть, невыносимая, удушливая, была в этом движении — одновременно неостановимом и незавершенном: ничего не сделать, нигде не укрыться, но и невозможно дождаться неизбежного… — и я не выдерживаю, я ору и бьюсь — не выходит ни крика, ни рывка: я словно в какой-то вязкой среде, глотающей звуки, тягуче сковывающей движения, залепляющей все отверстия тела, — я дергаюсь сильнее и распахиваю глаза — чтобы разом ослепнуть, обо что-то чем-то пребольно удариться и куда-то провалиться: неглубоко, но ощутимо и гулко.
Замираю, зажмурившись. Осторожно прислушиваюсь к ощущениям. Ни черта не разобрать. Я лежу на спине, на чем-то твердом, шершавом и мокром… Полулежу, вернее: гудящий от боли затылок упирается в такое же твердое, плечам и локтям тесно (правый локоть, кажется, разбит)… ноги полусогнуты и распрямить их невозможно. Стрекот проекционного аппарата, жесткий шелест пленки по-прежнему слышны — и еще какое-то неровное шлепанье, плюханье, дребезг… Мокро. Как-то странно мокро — со всех сторон, но при этом я, кажется, не в воде… Брызги на лице. Холодно — меня даже трясет, кожа идет мурашками, — но при этом почему-то тепло. Точнее так: холод внутри меня, тепло снаружи. Через некоторое время ощущения теплого и мокрого соединяются, дополняясь звуковым рядом — это теплая жидкость льется на меня сверху, шелестя и шлепая по тому твердому, в чем я не могу распрямиться, затекая мне под спину и зад, но не накрывая.
Ничего не понятно еще и потому, что совершенно невозможно связно думать: черная непроглядная копоть висит внутри черепа, что-то в ней ворочается, ржавое, громоздкое, неподъемное, скребя, грубо тычась в виски острыми углами и наваливаясь изнутри на глазные яблоки.
Тихонько приоткрываю глаза: жесткий электрический свет. Далекий потолок. Несвежая, потемневшая побелка, набрякшая и сморщившаяся в углу от сырости. Раструб душа, мерцающий водяной конус. Это я в ванне валяюсь. Под работающим душем.
Ни-хре-на не помню.
Я не дома. А где? У Таньки? Нет. Да и как бы меня занесло к Таньке… Еложу обеими ладонями по бортикам. Справа вплотную — кафельная стена.
И сколько я так отдыхаю?.. Да порядком — судя по тому, как уже мерзну… И никого это не колышет, что характерно.
Шарю руками по себе. Ничего на мне нет. Ну, зато я не услышу, как Брюс Уиллис, что у меня вид человека, который спал в одежде…
Как башка-то болит, сука… А это что? Ага, мои трусы. В ванне. Мокрые, естественно. Н-да.
Рыба пила.
И ведь есть у меня страшное подозрение, что не только пила… Бережно обнимаю мокрыми руками влажную голову. Есть у меня страшное подозрение, что она же, д-дура, еще каких-нибудь… дубина… колес наелась… Хотя сколько уж было, на хрен, зароков себе дадено…
Нет, как пила — помню. Отчасти. Как у Петрухи на «пятке» начинали. Смотрели по видаку мой «Dark City». Причем уже начинали с «бодяги» — хотя обычно визиты «на точку» начинаются только после того, как все остальное выпито, а башлей ни на какой фабричный продукт не хватает…
Вода эта. Вырубить ее наконец. И вылезти. Хоть понять, где я все-таки…
Какое там — вылезти…
У кого-то же день рождения намечался. У кого-то полузнакомого. У Петькиного какого-то кореша. Этого самого дурака. Из ролевой тусовки. Как его, гоблина… хоббита… Башка-а-а…
В Юрмале он, Петруха говорил, гулял: кабак какой-то снял на Йомас. И решили мы — правильно — ломануться к нему всей шоблой. Потому что все уже были хорошо датые. Ибо, как говаривал в свое время Горшок, «сто грамм — не стоп-кран: дернешь — не остановишься»…
И куда-то мы, значит, всей шоблой ломанулись. На взморье? Никакого, однако, взморья в памяти уже не осело… Не, надо все-таки вылезать, сколько можно мокнуть.
К тому же — Тихо Браге.
Легендарный астролог Тихо Браге помер, как известно, от разрыва мочевого пузыря. Его, беднягу, приперло на королевском балу в процессе беседы лично с Рудольфом Вторым — и он не посмел прервать императора и отлучиться… И если я не хочу повторить его судьбу…
С третьей попытки сажусь в ванне. Опершись рукой о левый бортик, пытаюсь через него перевалиться. Тошнота подергивается, хочет наружу. Еле сдерживаюсь.
Да. Нет. Незнакомая какая-то хата. Ванная, во всяком случае, незнакомая. Совмещенный санузел. Так, вижу джинсы…
Ладно, раз, два… Бьюсь о бортик коленкой. Ледяная плитка. Шлепаю, капаю. Осторожно пробую дверь — заперта. Никаких звуков снаружи. О’кей, куда-то ломанулись — а вот что было дальше? Дальше… Дальше мозговое усилие порождает очередной спазм — и уже не в силах терпеть, я с жалобным звуком, внезапно навернувшимися слезами и просаживающей до промежности мгновенной болью вываливаю в очко невнятную бледную дрянь, какие-то прогорклые остатки.
Стоп. Тьфу. Мы поперлись на электричку… Тьфу. И на станции, на «Золитудке», кого-то встретили. Тьфу, м-мерзость… Кого-то встретили и в Юрмалу не поехали. То есть не все поехали. Но кого именно мы там встретили — хоть убей… Во. Тут начинаются пробелы. Blackout. Про это, между прочим, Феррара и снял. Бухал чудила, бухал — сам не заметил, как девку какую-то кокнул… так, по-моему, там было. Киношник некий. Вот, дескать, кино до чего доводит… Вырубаю, наконец, воду. Сколько ж ее натечь-то успело? Кель ор этиль вообще?
Кино…
Сердце молотит — часто, гулко. Сморкаюсь в раковину. Провожу ладонью по запотевшему зеркалу. Все равно почти ничего не видать. Обхватив руками костлявое, пупырчатое, мелко вибрирующее тело, переступая босыми подошвами, щурюсь на что-то малознакомое, малопонятное, полурастворенное в тумане. Тоже, блин, — кадр… Пошлый.
Откручиваю холодную — опять плюется душ. Где оно перерубается?.. А. Кто это из пацанов рассказывал, как однажды с бодунища, замученный сушняком, встал раком посреди опрятного газончика на заправке «Статойл» и принялся ловить разинутым ртом струйки из бодро вертящегося фонтанчика автоматической поливалки?..
Закрываю кран и снова к толчку — нельзя все-таки обращаться так с мочевым пузырем. Уф-ф-ф… Через вентиляционную решетку слышно, как визгливая старуха выговаривает плаксивому младенцу. Потом там у них что-то громко падает. Болбочет где-то телик. Утро уже, наверное. Как любит уточнять в таких ситуациях Горшок, «утро делового человека»…
В глубине квартиры просыпается мобила. Раз за разом курлыкает одну и ту же коротенькую музыкальную фразу. Три… Четыре… Не берут. Шесть… Семь… Упорный кто-то… Нет, не взяли. Тишина.
Может, оно и к лучшему? Так ведь и подмывает срыть отсюда по-тихому, ни черта не выясняя и не объясняя… Вообще, если честно, не нравится мне все это. Почему память напрочь отшибло? Никогда, по-моему, еще такого не было. Словно клофелином угостили. Рогипнолом…
От с-сука — джинсы изгвазданы… Да здорово как… Между прочим, на блевотину похоже… Воняет мерзостно — но чем, непонятно. Кажется, все-таки не блевотина… Натя-ягиваю штаны на влажную кожу. Шарю по карманам. Билет на маршрутку. Куда это меня понесло на маршрутке?.. Короткое движение под поверхностью — бульк, и все… только круги пошли: неприятное какое-то, тревожное не то послевкусие, не то предчувствие… Ладно. Разберемся…
Так, одежды моей тут, в ванной, больше нет — придется выходить в большой мир босиком и топлесс. В большом мире полутемно — но не потому, что не рассвело, а потому, что коридор глухой и узкий. Старый, видимо, дом. Точно — первый раз я в этой квартире.
Майка моя валяется перед дверью в ванную — как тряпка, ноги вытирать. Собственно, тряпка и есть. Весь перед в той же самой бурой пакости, что и джинсы. Или все-таки это у меня вышло так удачно себя облевать?.. С отвращением надеваю — че еще делать. Налево — темная прихожая, направо — залитая солнцем кухня. Очень хочется податься налево и, пока никто не заметил… Но привычка заставляет прошлепать на кухню — там могло остаться.
Щурюсь от прямого солнца: широкого, горячего, отскакивающего от бутылок. Да, блин, погуляли… А-а, с-собака! Это еще что?.. Мать твою. Осколки. До крови, черт… Посуду какую-то раскокали… Окно невысоко: второй, видимо, этаж. Громадные кусты сирени, незнакомый двор, мусорные баки.
…На столе — стакан с окурками. И тут же всплывает — очень четко, но вне какой бы то ни было связи с предыдущим и последующим: этот стакан, высокий, узкий — и поднимающаяся из него тонкая, ровная, идеально вертикальная струйка белого дыма. Мне еще как обычно подумалось: кадр!..
Опять звонит труба. Я стою, жду, ответят ли. Опять не отвечают.
…Ага, вот и остатки. «Рыгалия». Совсем остатки, граммов сорок.
Пекло убивает. Разлагается недоеденная закусь. Ну, с богом! Зажмуриваюсь, задерживаю дыхание… Торопливо запиваю из крана мойки. В ведре под раковиной весело блестят расковыренной фольгой пластинки от таблеток. Колеса, говорите?.. Пока люди по-прежнему занимаются сексом безо всякого разбору со многими незнакомыми партнерами и без всякого предохранения, одновременно экспериментируя с расширяющими сознание наркотиками, не заботясь о последствиях, я буду счастлив. Подпись: Остин Пауэрс. Вдруг неприятное ощущение возвращается — оно, оказывается, и не делось никуда, просто сейчас резонирует сильнее. Остервенело плещу себе в рожу хлорированную воду. На мгновение что-то приоткрывается — нет, не ухватить…
На белом пластмассовом кране — бурые мазки. Ковыряю ногтем. Опускаю взгляд на себя. Погуляли…
Шипя себе под нос, хромаю по коридору к прихожей — на стертом линолеуме остаются расплывчатые кровавые запятые. Так-так-так… Полуоткрытая дверь в какую-то комнату — и на ее пороге щедрая, узнаваемая, желто-коричневая, с протяжными веерными отростками, с аппетитными комочками лужа…
Оглядываюсь на входную дверь. Смотрю на дверь в комнату.
Делаю полтора осторожных шажка, стараясь не вляпаться. О-о, какой запашок… Еще шаг. Не знаю, что происходит сначала: я отдаю себе отчет, что пахнет не только рвотой, а чем-то еще — сильнее, как-то более сыро… душно… — или вижу… что вижу?.. Забрызганную стену, или лужу на полу комнаты — другую, гораздо больше, темнее… или то, что… кто… что на этом полу лежит — ничком… головой к двери…
Нет никакого шока. Точнее, никаких эмоций, тем более мыслей — я окостеневаю телом и сознанием. Стою на пороге, глядя на все это, мертво вцепившись левой рукой в деревянный косяк. Понятия не имею, как долго. Потом наконец отступаю обратно в коридор. Прислоняюсь спиной к стене, откидываю голову, стукнувшись затылком. Тела я не чувствую — только сердце корчится в вакууме. Чужая рука самостоятельно поднимается к животу, оттягивает майку, чужое лицо опускается, вглядываясь в засохшее бурое пятно на всю грудь и брюхо… и на джинсах спереди — то же самое… Кто-то уже прекрасно понял — что. Кто-то… Не я. Не я.
Часть первая
2
Она
Москва, январь 2006-го
— Короче! Буратино — это клон, — с ходу объявляет он не допускающим возражений тоном. — Клон Ленина!..
Это его первые (после «привет-проходи») слова. Ксения, готовая, вроде, к чему угодно — знакома с визави не первый день, — все равно моментально теряется и автоматически складывает на лице нечто вежливо-внимательно-ироническое, надеясь по дальнейшим репликам хотя бы определить: он все-таки стебется — или?.. Но продюсер Липченко говорит, говорит, говорит, избыточно интонируя, загребая руками воздух, непрерывно елозя всей подвижной востроносой рожей, то подаваясь вперед (едва не соскальзывая с табуретки), то откидываясь на холодильник, — минуту, две, пять, десять — и она чувствует, что все безнадежней вязнет в какой-то гипнотической заторможенности: до такой степени произносимое им вне любых категорий ее сознания.
…То есть Буратино — «их» Буратино, современный Буратино, — кажется, в буквальном смысле клон, генетический двойник… Ну да, Ульянова-Ленина Вэ И. Втайне от мира он воспитывался на секретной базе КГБ-ФСБ.
— Он ловит радиосигналы! — продюсер конвульсивно отмахивает одной рукой. — Он буквально сбивает взглядом самолеты! — другой. — Но… — тут Липченко вдруг осекается и затуманивается взглядом, — любви он не знает!..
На продюсере клетчатый сине-зеленый халат, распахивающийся на костлявой груди, где отсверкивают в буйных порослях сразу три золотые цепочки: с гимнастом, с чем-то еще и со здоровенным мутно-голубоватым камнем, похожим на самоцвет: четвертая цепь мерцает на мосластом запястье. Болезненный блеск светлых продюсерских глазок подозрительным образом гармонирует с гипертрофированной расхлябанной жестикуляцией — и каким-то задним планом сознания Ксения в который раз задается вопросом, на чем сидит ее заказчик, в который раз склоняясь к амфикам…
— …Мальвина — нимфоманка! — Липченко добрался тем временем до второстепенных персонажей. — Артемон — голубой! Пьеро — вообще импотент…
Это должно быть комедией. Молодежной комедией. Неким парафразом толстовской сказки в современных реалиях. Когда Липченко впервые вывалил на нее свою очередную идею, Ксения равнодушно отнесла ее на счет привычных продюсерских глюков (с ним это бывало: звонил ей в самое неожиданное время суток и ошарашивал чем-нибудь эдаким). Но чертов Буратино оказался на удивление цепким идефиксом.
Ксения не первый год варилась в этом, по-аксеновски говоря, «блядском бизнесе живых картинок», перезнакомилась со многими его деятелями и давно перестала удивляться чему бы то ни было. Но по-прежнему совершенно не способна была представить, как подобным персонажам удается выбивать под подобные проекты вполне серьезные суммы — у тех, кто это бабло заработал. И сколь бы условно последний глагол ни звучал применительно к российским реалиям, но ведь так или иначе наварил — САМ. Для СЕБЯ. А тут — вот это вот чмо. С Буратиной своим… (Вдруг всплывает какая-то древняя хохма: «Водка „Буратино“. Почувствуйте себя дровами!..»)
Но ведь удается же, блин, — и когда чмо предложило ей за сценарий двадцать штук баксов, причем треть авансом, Ксения, даже уже перед собой почти не комплексуя (более того — не без мазохистского удовольствия), деловито прикинула: две недели, «не приходя в сознание». Ну, три. К тому же ушлый Липченко намеревался воспользоваться ноу-хау авторов другой доморощенной молодежной га-га-медии, придумавших поместить действие в Гоа — и замечательно оттянувшихся там за спонсорский счет (экранный результат Игорь оценил так: «Это даже не детский лепет — это детская неожиданность»; Ксении из всего фильма запомнился только штабель североамериканских долларов размером 3x3x3 м). Липченко же нацелился на Ибицу — и Ксения всерьез надеялась вырваться «для освоения натуры» к испанским пидорам и торчкам хоть на неделю.
…И, естественно, получилось все ровно наоборот. Выяснилось, что ни три года сериальной практики, ни многократное кидалово со стороны деятелей полного метра так ничему ее и не научили: Ксения сама не заметила, как двинулась путем наибольшего сопротивления и сделала то, от чего давно старалась беречь себя пуще всего, — стала ДУМАТЬ. После беспрерывного двухмесячного мучения (так что и на Ибицу Липченко со своей кодлой полетел без нее) на свет родился результат противоестественного и невероятного сочетания совершенно маразматической идеи с качественным, вопреки всему, исполнением. Самое дикое, что у нее вышел приличный сценарий!.. Злобный, почти чернушный, смешной, замешанный на актуальных реалиях.
Разумеется, она, пуганая и ученая, скрупулезно согласовывала его с заказчиком не только на этапе заявки и синопсиса — но и слала Липченко по мере написания каждые пятнадцать-двадцать сцен. И неизменно получала добро. И чем дальше, тем больше тревожилась. Потому что выходило по меньшей мере пристойно — а ни на что пристойное в этой стране давно уже не было спроса (тем более в кино!). Потому что выходило неглупо — а Липченко был стопроцентный, хотя местами и милый, дурачище. Под конец она стала надеяться, что именно в силу дурости и амфетаминного энтузиазма он таки примет работу и, чем черт не шутит, даже остатние тринадцать штук заплатит… Поставила точку, «замылила» продюсеру готовый черновой вариант и получила бодрое приглашение к нему домой на проспект Мира.
И по прибытии — слова не успев сказать — выяснила, что два месяца парилась абсолютно впустую, что всеми липченковскими «добро» она (разумеется!) вольна распорядиться согласно народной идиоме, что присылаемый ею материал никто, видимо, даже не читал. Что как раз к окончанию ее работы продюсер, мыслитель, на хрен, наконец-то решил, о чем будет фильм. Родил. И к ее сценарию его сюжет не имеет никакого отношения. Совсем никакого. Ибо фильм будет о том, что Буратино — это клон. Клон Ленина.
…Когда мышцы лица, так и застывшего в любезной полуулыбке, отчетливо заболели, когда задергалось проклятое веко, она покосилась на часы: липченковский монолог длился уже без малого сорок минут. За все это время Ксения не издала ни звука — но никакой реакции от нее и не требовалось. Продюсер продолжал фонтанировать, перебивая сам себя, всхохатывая, вдохновенно домысливая на ходу, — Ксения давно перестала вникать в содержание «полива», лишь механически регистрировала, что все у него затевается, кажется, ради обладания золотом партии и в сюжете уже объявился Дзержинский. В принципе, делать тут давно нечего — можно вставать и уходить вместе с заботливо притараненной распечаткой. По крайней мере, с тринадцатью штуками она распрощалась еще на первой минуте липченковского выступления. Впрочем, с этого урода чего доброго станется потребовать назад аванс — ему, по всей видимости, пока в голову не приходит, что Ксения откажется воплощать всю эту «клонированную» ахинею. Причем воплощать — это она тоже уловила — уже не за тринадцать штук, а за шесть: половину Липченко решил оставить себе как автору идеи…
Она стряхивает, наконец, скисшую идиотскую лыбу и прихлопывает веко пальцем. Продюсер, однако, ничего не замечает — он как раз добрался до кульминации, разгоряченный, восторженно придыхающий, явно готовящий под конец какой-то сногсшибательный поворот. Она смотрит на него участливо.
— …И тут! — Липченко чуть подпрыгивает на табуретке и делает эффектную паузу… — И тут Дзержинский просыпается!!!
Московская зима, дотянувшая до середины. Перепачканные сугробы вдоль дорог, наледи на тротуарах; замызганные тачки, буксуя, швыряются грязными комьями, самоуверенные столичные тетки, по-куриному растопырясь, подхватывают полы дорогих шуб и несут их над черной слякотью. Яростно топочут входящие в подъезды, сбивая налипшую на обувь дрянь, чавкают размякшие в кашу упаковочные картонки у порогов киосков-стекляшек…
Смешно, думает Ксения, волочась через пробки на Новослободскую, к Ирке в «Собес», раздраженно дергая коробку передач. Вроде сколько уже было говорено себе, и понято, и принято к сведению… — и опять на те же грабли.
Чего тебе неймется? Что у тебя свербит? Что за мазохистская тяга заведомо бессмысленно напрягаться?..
(На самом деле все просто и почти физиологично. «Охота пуще неволи». Мозг — он по-своему тоже железа, и фантазия… творчество, на хрен… — вроде ее секрета. А против организма переть трудно. Ему ХОЧЕТСЯ!..
Ну и получается род интеллектуальной мастурбации. Бесплодной и унизительной.
Если продолжать аналогию — то я, наверное, извращенка. Странная моя натура желает не того, что принято и востребовано вокруг. И следование ей, натуре, — прямая дорога в маргиналы. Хочешь успеха в системе — преодолевай себя. Как бы ни было противно…)
…Желтые снегоуборочные ящеры. Вовсе уж нечеловечески раздувшиеся менты. Нервные гудки, толчея красных задних огней…
Да… Что да, то да — противно. Брезгливость одолевает. В чем себя ни убеждай, а уважать «все это», «всех их» — ну никак не выходит.
Когда Ксения только приступала к празднованию данного праздника жизни, пристроившись автором диалогов (одним из не то восьми, не то десяти; были еще несколько разработчиков сюжета и пара начальников всей сценарной бригады из двух десятков человек) на сто-с-лишним-серийное костюмное «мыло» про гусар и княжон, биг-босс «Художественного телеобъединения» — сериальной фабрики, где в разных павильонах со скоростью серия в день херачатся одновременно по нескольку «теленовелл», — знаменитый продюсер одного из главных каналов, маленький толстенький лысенький говорун, на полном серьезе втирал ей как-то, что возможностей для творчества и самовыражения (именно такими словами) в сериале ничуть не меньше, чем в кино. Причем в какой-то момент преданно заглядывающая ему в рот (она знала, как вести себя с Начальником Поучающим) Ксения поняла, что босс вовсе не канифолит мозги новой «зеленой» сотруднице, а совершенно искренне верит в то, что несет!..
Тогда до нее вдруг дошло, насколько начальник, работодатель, царь и бог ТУПЕЕ ее. Человек, учащий ее профессии, уверенный в своей власти над ее будущим, был самым обыкновенным, полновесным и очевидным дураком. Ничтожеством. И очевидность эта — вопреки неподдельному желанию Ксении перенять его систему ориентиров! — полностью систему оную нивелировала.
…Здорово подмораживает — внешняя мертвящая стылость воспринимается даже визуально, даже изнутри теплой машины. Густые белые хвосты мотаются за бамперами. Ранний закат раскрашивает заиндевевшие трамвайные стекла и протяжные султаны из повсеместных громадных труб…
В чем все-таки моя главная проблема? Почему я одна без конца напрягаюсь «на пустом месте»? Ведь почти никто совершенно искренне не понял бы моих заморочек!
Одно точно — дело тут не в наличии мозгов. Что — у Игоря нету мозгов? Да побольше, чем у меня. Не говоря об эрудиции. Но Игорь ведь не парится. То есть парится и еще как — только совсем иначе и по другому поводу. Хотя нет… Ни черта он не парится. Это он изображает. Не только перед другими — перед собой в первую очередь. Дабы был повод себя пожалеть, по шерстке погладить, за ушком почесать…
Все. Хватит.
…Она цепляется взглядом — и привычно шизеет. Растяжка поперек улицы: «Насилие в семье? Участковый — от слова „участие“! Звоните 02!» Да. Блин. Менты наши себя рекламировать любят и умеют. Хотя и бизнес старается не отставать (свежее с Ленинградки: «Гробы на ваш вкус!»). Участие… Они сами-то поняли, что написали?!
Никогда мне не освоиться в этом городе по-настоящему. И пытаться бесполезно… Ксения много лет искренне стремилась стать стопроцентной, «до кости мозгов», москвичкой — но до сих пор ее регулярно отбрасывало к той завороженной оторопи, с которой у нее ассоциируется (кажется, навсегда) «милый город, сердце родины моей» (здравствуй, здравствуй… жопа новый год). С тех пор ассоциируется, как в былинные незапамятные времена она въезжала в Москву на междугородном автобусе. Первым, что она увидела в окно, проснувшись с некоторого похмелья, оказалась то ли строящаяся, то ли перестраиваемая высотка, затянутая по всему фасаду громадным багряным транспарантом, на котором могучими белыми буквами значилось: «ЭТО ДОМ ПОМИДОР ЭТО ДОМ». Без знаков препинания.
После «Собеседника» помчалась в Сбербанк — в отделение, что там неподалеку, на Сущевской. Выдравшись откуда, вдруг обнаружила, что проголодалась. Вообще-то аппетит у нее неважный, совсем, можно сказать, никакого, на кофе живет (зато килограммы с калориями… килокалории… считать не надо) — а тут на тебе. Ксения мысленно прикинула дальнейшую диспозицию, нахмурилась на часы… Стоит где-нибудь перехватить, неизвестно, когда еще получится.
Тут же, впрочем, через дорогу, сыскалась и кофейня, как бы итальянская: некая «Торт-а-рула». И насчет потрескать там был порядок — томатный суп с креветками, по крайней мере, оказался выше всяких похвал. Даже жалко было отвлекаться на телефон между каждыми тремя ложками. Хотя после очередного звонка — с номера, распознанного, но не узнанного определителем, — Ксения, поговорив и ткнув красную клавишу, на добрые полминуты застыла, бессмысленно пялясь в остывающие густые остатки… крутя мобилку на пластмассовой столешнице…
УБЭП, механически повторила она про себя, словно пробуя на вкус (было не то что невкусно — несъедобно, как гравийный голыш). УБЭП. Самое, говорят, коррумпированное из всех ментовских ведомств… Почему-то все ихние аббревиатуры — как демонологическая номенклатура. Оглавление какого-нибудь «Лемегетона». УБНОН, герцог ада… Впрочем, логично.
Она внимательно прислушалась к себе. Беспокойство было, конечно, — но нормального, дежурного градуса. Любому бы стало не по себе от предложения (пусть и безукоризненно вежливого) наведаться в Управление по борьбе с экономическими преступлениями. На Люсиновскую, 44. «Ответить на несколько вопросов»…
Помедлив еще чуть, невидяще глянув через высокое окно на закутанных торопливых прохожих, она осторожно, вдумчиво, то ли преодолевая себя, то ли боясь впопыхах оплошать, вновь взяла телефон, нашла в памяти номер, нажала зеленую кнопку, приложила трубку к уху. Один гудок и нетерпеливое «да».
— Это я, привет. — Она старалась, чтобы тон был совершенно нейтральным.
— Ну?
— Мне тут звонили только что…
3
Очень у нас все хорошо. Хорошо живем. В нашей стране Эр Эф. Богато и праздно. И это не аутотренинг и не пропрезидентская пропаганда, а объективный факт. Запросто доказуемый.
Потому что у нас все снимают кино.
Это топовая мода уже второго — если не третьего — сезона подряд: и все, похоже, только начинается. Это же так престижно нынче. Это отличный повод пропиариться и серьезная имиджевая акция. Возможность, загнув пальцы, одновременно расписаться если не в повышенной духовности, то по крайней мере в некоей культурной элитарности. Да в конце концов, нехило — при удачном раскладе — заработать!
Год от года бюджеты все толще, понты все круче, а прокатные сборы все выше. Что неопровержимо свидетельствует о наличии свободных денег в стране и свободного времени у граждан (в сочетании с лишним, опять же, баблом)…
Правда, кино у нас получается очень плохое. Даже поразительно, до какой степени. За ре-едким исключением. По Игоревой дефиниции — в лучшем случае детский лепет… Но качественный критерий у нас нынче не то вовсе упразднен, не то игнорируется по какому-то негласному патриотическому соглашению: сам себя не похвалишь… Так что сами себя снисходительно нахваливаем в СМИ, ежегодно прогнозируя неминуемый (в этом уже году!) качественный перелом, во всю глотку промеж себя пиаримся и главное — сами все это хаваем, причем в охотку. Народ мы невзыскательный. Чай, не баре.
Свое — и впрямь — кино: во всех смыслах.
Хотя Ксения давно и целенаправленно удерживает себя от оценок и обобщений, в свое время с Игорем, треплом редкостным, она, принявшись как-то под его влиянием «тележничать», выдала, что нынешнее русское синема до странности буквально отражает происходящее со страной в целом. Оно столь же второсортно, как все, что делается (причем далеко не только в смысле «производится», а вообще — совершается) в России; оно так же провинциально: провинциально-самодостаточно и провинциально-самодовольно. Оно внезапно разбогатело по тем же самым случайным и посторонним причинам, что и «путинские закрома», причем богатство его — как и пресловутая нефтяная стабильность — не то что не спешит конвертироваться в цивилизованность: наоборот, окончательно «консервирует» убожество.
…Если уж совсем точно… — Ксения снимает руки с баранки и трет лицо, — кино отражает реальность даже не столько страны, его смотрящей, сколько столицы, его снимающей (во всяком случае спонсирующей). И не столько итоговый продукт — отражает, сколько процесс. Варка. Это, как убедилась Ксения, такая Москва в степени…
Она смотрит на часы, берет телефон:
— Фим? Вы уже? Я скоро, я в пробке…
…Поскольку даже в данном гротескном городе, мировом чемпионе по судорожному бесплодному ерзанью, дутым претензиям и тотальной безответственности, ни в одной другой сфере человеческой деятельности не совершается такого количества бессмысленных физических, финансовых, организационных и так сказать интеллектуальных движений, не затевается столько заведомо неосуществимых проектов, нигде не берут на себя так много, не сулят столь щедро — и в мыслях при этом не держа отвечать за базар и выполнять обещанное. Ксения, разумеется, знает, что во всем мире кино — самый суетливый и необязательный бизнес, но специфически киношная наглая халявность в сочетании со специфически расейским хамски-разудалым похуизмом дают совершенно неописуемый результат. Ее, скорее, поражает, как при подобной концентрации жульничества и раздолбайства наша киноиндустрия вообще умудряется доводить фильмы до проката. Впрочем, фильмы эти в подавляющем большинстве столь беспросветно-беспомощны, что малейшее беспокойство по поводу неубывания энтропии сразу пропадает.
Это — как раз то, что нужно. Гораздо хуже любого банковского дела, любого паразитарного посредничества, любой чиновной коррупции — ни в одной из этих энтропийных молотилок участие интеллекта и творческий подход изначально и не предполагаются. Кинобизнес же с его миллионными оборотами — не только один из крупнейших в стране коллекторов денежно-каловых масс, но и одна из самых эффективных фабрик по выхолащиванию ума и таланта. Никуда более разнообразные гонористые гуманитарии не лезут столь массово (учитывая гонорарные ставки) — и нигде их так же быстро и эффективно не превращают в поставщиков мусора… Нет, в профессиональных приоритетах я не ошиблась, с усталой злобой непонятно в чей адрес думает Ксения, проезжая — проползая — Настасьинский переулок и высматривая, где припарковаться.
Правда, в большом кино у нее до сих пор не очень выходит зацепиться. И сколько раз вроде все было на мази, и контрактов сколько было подписано — а в итоге… Она вспоминает Липченко (словно не пару часов назад бред его выслушивала, а по меньшей мере неделю) и настроение совсем падает.
К счастью, существуют сериалы. И как существуют!.. Больше десяти тысяч часов показали, по статистике, только главные каналы в минувшем году. На сериалах Ксения поднялась, благодаря им в значительной мере сумела сориентироваться в реальности. Ради них и ломится сейчас, в восьмом часу, механически, с интонацией мантр матерясь, в это «Ле гато».
Кабак рядом с Театром Станиславского, в квартале от Пушки. Заведеньице любимого Ксенией типа: дорогое, понтовое, не столько стильное, сколько претенциозное. Модное у всяческой отморози с разной степенью около-, квази- или впрямь богемного уклона: от по-московски лихорадочных варщиков и терщиков из разнообразных театрально-киношных шобл до откровенных упырят в костюмчиках-галстучках-очочках, полагающих себя, вероятно, тоже не чуждыми эстетической продвинутости… Здоровенное, с проходами, поворотами, залами и лестницами, и, конечно, битком набитое: еще не сразу и найдешь своих «контрагентов»…
А вот и они, родимые. Сидят такие два толстяка. Один — старый знакомец Фима Скоков, журналист-писатель-телезвезда, тридцати-с-полтиной лет жизнерадостнейший пузырь, как выражался в позапрошлой жизни Гоша: «врун, блядун и хохотун», подобно Ксении — кандидат в сценаристы. Второй — на десяток лет старше, Саша Дуплевич — «мотор» всего проекта. Театральный художник с мировой репутацией, из тройки крутейших в России: лысый, бородатый, немаленький, в цветастом неимоверном свитерке с пальмами-слонами. Излагает. Делится. Вербует — то есть «дает шанс». Как же они все-таки любят монологический жанр! И неутомимы в нем, что твой Фидель… И все фонтанируют творческими идеями. Причем идеи — как на подбор…
Эвентов Вадим
Это тебе, впрочем, не Липченко с Буратиной. Это будет сериал «последнего поколения»: одновременно с патриотизмом, с приобщением к высокому, с мелодрамой и клубничкой. Разом. Сериал о любовных историях наших классиков. Точнее, об адюльтерах наших классиков. С погружением в нюансы-детали (Дуплевич делается особенно азартен) ихних ориентаций и перверсий. «Вы же в курсе, с чего на самом деле начался Серебряный век? С того, что лесбиянка Гиппиус не дала педерасту Дягилеву!..» Нет, все-таки от Липченко (Пьеро-импотент, Мальвина-нимфоманка) он мало чем отличается — точно такое же Буратино…
Бабушка
Ксения, снова ощущая, как немеет от застывшей неестественной гримасы лицо, опускает взгляд в кофе, невзначай оглядывается. И официанты тут, понятно, нагловато-холуеватые… На галерейке второго этажа блондинка в вечернем тряпье поскуливает в микрофон.
…И это их общее, уверенно-пренебрежительное: все схвачено, и бабла до того самого, и люди давно подписаны (одну серию уже строчит Квирикадзе, причем долго набивался)… У них так у всех. Всегда. И такие они, мать их, все корифеи… деловары…
ВАДИМ ЕВЕНТОВ
Бабушка
Кстати, о деловарах. В их теплой компании пополнение. Господин продюсер прибыли. Очередной. Всем продюсерам продюсер. Двадцати восьми лет, ровесница Ксении, девка с самопародийной овощной фамилией Репко. По первому впечатлению (джинсовая мини-юбка, красные высокие сапоги, бубсы вываливаются из маечки) уличная блядища, по второму (села, коленками взмахнула, зазывно обморгала господ офицеров) тоже… Однако Ксения знает, что овощ сей активно делает за международный бизнес, башлями ворочает немереными, имеет собственную фирму, резиденцию в Ницце (!), сам же, оборотистый до умопомрачения, живет в самолете…
Папа и мама Волошины собирались на мировое первенство по дельтапланам в Гималаи. Они немного повздорили из-за Генки.
Господи, что за паноптикум… Пандемониум. Ксения еще раз втихаря оглядывает переполненное, галдящее, дымящее, нагло ржущее пространство. Точно ведь — локус инфернус…
- Нет, нет и нет! - не терпящим возражения тоном заявила мама.- Ребенок только что перенес ангину - перемена климата может ему повредить.
Тут вдруг наверху, у подвывающей блондинки, что-то происходит с аппаратурой, глючит какой-то усилок — происходит мощный и неожиданный акустический удар… Ксения, получив без предупреждения по барабанным перепонкам, ничего еще, разумеется, не поняв, рефлекторно втягивает голову в плечи; в голове мелькает: взрыв? теракт?.. И она даже успевает испытать острое злорадство при уже не вполне, к сожалению, серьезной мысли, что окружающих сейчас разнесет в кровавую вермишель…
- Понимаешь, друг, придется тебе посидеть дома. Будь мужчиной,сочувственно сказал папа хныкавшему Генке.
А ведь если бы… — то и меня бы… С ними… Здесь… Что ж, вышло бы символично. До навязчивости.
Папа долго уговаривал расстроенного сына, потом позвонил по видеофону в бюро добрых услуг. Мягко засветилась и исчезла стена, уступив место просторному залу с уходящим вдаль гулким пространством. Миловидная девушка в золотистом платье возникла между столом и книжной полкой, угол стола упирался ей в бедро, но девушка из бюро добрых услуг этого не замечала. Она внимательно выслушала папу и пыталась смягчить отказ вежливой улыбкой.
В духе плохого сценария.
- К сожалению, мы не сможем в срок выполнить вашу заявку. Сегодня у нас огромный спрос на нянек.
Папа растерянно посмотрел на маму, мама - на папу. Обоих волновал вопрос - с кем оставить Генку?
Покончив, наконец, с «деловой» частью, она перезванивает Андрюшке — тот уже прореза́лся во время полуторачасового без малого (во силен бродяга!) моноспектакля Дуплевича, но Ксении пришлось сбросить звонок… Нет, я уже, кажется, всё. (Неужели всё? Поверить не могу… Вспоминай! Да нет, вроде действительно всё.) Давай. Ты где? Я? Там-то. Можно в «Синдбаде» — да, как раз недалеко. Ну подгребай, я буду в течение получаса.
В это время из глубины зала вышел мужчина с деловым озабоченным лицом,наверное, начальник девушки, в комнате раздался его уверенный красивый баритон:
В «Синдбад» Ксения еще с Игорем ходила более-менее регулярно: кормят вкусно, и в самом центре. Под вечер, правда, напряженка с местами… Нет, один столик таки имеется свободный. Ксения садится (оседает умученно), вдыхая кальянный сибаритский аромат, — и максимум через пять минут объявляется Андрюшка. Словно в насмешку над ней — свеже-глянцевитый, безупречный и боеготовый, как только что распакованная дорогая бытовая техника. По своему обыкновению. И по обыкновению всем видом словно насмехается над ближними. Необидно, незло и даже с симпатией. Хотя и не без превосходства.
- Наш девиз - никаких отказов клиенту. Вашу заявку на няню мы постараемся выполнить. Ставлю на контроль ваш вызывной блок.
Клюнул в щеку, заглянул в глаза, за руку тронул: «Ну ты как? Устала?..» — участливо, но мимолетом, и сразу меню поддел, ртутно-живой, ртутно-блескучий и ртутно же увертливый. Впрочем, ртуть металл тяжелый, а чем Андрюшенька наш Ксению попеременно то восхищает, то раздражает — эдакой эльфийской своей легкостью. Ну, или легковесностью. «Непа́рочностью».
Папа поблагодарил предупредительного служащего, мама подарила ему очаровательную улыбку - все устроилось как нельзя лучше.
В этой породе — к которой, она знает, ее явственно тянет — Ксении тоже видится что-то специфически московское. Все-таки в очень сытом и самодостаточном биоценозе надо сформироваться, чтобы уверенность в себе столь плавно переходила в уверенность в окружающем: в том, что оно справедливо, закономерно и незыблемо. Причем в них, в этих «богемных и буржуазных» обаятельных оптимистах, начисто ведь отсутствует какое-либо натужное самоутверждение. Они совершенно искренне милы и доброжелательны — и совершенно искренне не привыкли иметь дело с проблемами. Невезение для них всегда — досадная случайность, а отнюдь не одно из условий игры.
Уставшему за день Генке захотелось спать, он лег и сразу уснул, овеваемый целебными аэрозолями хвойного леса. Он даже не пошевелился, когда на рассвете мама коснулась губами его припухшей щеки. Супруги Волошины сели в лучелет, и по магнитному лучу похожий на перевернутое блюдце летательный аппарат устремился в окрашенное утренней зарей небо.
А разве неправильно? — Только не для этой страны. — Значит, живя в ней, в стране этой, лучше уподобляться мрачному гоблинью: просто потому, что таково большинство ее населения? — Нет. Но нельзя жить так, словно творящаяся в ней, в ТВОЕЙ стране, жуть тебя никоим боком не касается. — Но их… ВАС! ВАС! она действительно не касается! — Вот в том-то и засада…
Генка проснулся и несколько минут лежал в сладкой полудреме, глядя, как в окошко пробиваются косые солнечные лучи. Потом его взгляд упал на коробочку вызывного блока, он вспомнил вчерашние уговоры и свои слезы, скривив губы, собираясь заплакать, но передумал. Зеленая лампочка блока светилась заманчивым кошачьим глазком. Что на этот раз пришлют ему из бюро добрых услуг?.. Может быть, говорящего крокодила Тошку? Тошка совсем как настоящий, с ним можно играть, строить из кубиков дома - Тошка быстро схватывает строительную премудрость, смешно раскрывает рот, усеянный тусклыми пластиковыми зубами. Если просунуть ладошку ему в пасть, Тошка замирает и не двигается до тех пор, пока не уберешь руку. Еще на Тошке можно ездить верхом и плавать в бассейне, держась за пупырчатый подрагивающий хвост. А может, сегодня его ждет похожий на учителя кибер?
Интересно, что я на них «ведусь». По принципу притяжения противоположностей? Уж меня-то, пожалуй, никто легким человеком не назовет. Тем более — жизнерадостным. Впрочем, я ведь и не москвичка. Генетически, по крайней мере…
С ним можно сразиться в шахматы или \"крестики-нолики\" и получить ответ на любой вопрос. Кибер добрый и все на свете знает, но все-таки с ним скучновато. Он будетхледить за Генкой неестественно выпученными голубыми глазами, ходить за ним тенью, то и дело напоминая медлительным скрипучим голосом: \"Не ешь немытых фруктов - может заболеть живот... Не болтай за столом ногами - это вредная привычка\".
Игорь ведь тоже — из них. При всей своей готовности скроить плаксивую рожицу — водоотталкивающий слой на нем как на «экстремальной» одежке… Тот же ясный комсомольский взор в сочетании с блудливой улыбочкой… Ладно. Только не о нем сейчас. Только не сегодня…
Генке надоело лежать в постели, он потянулся к блоку вызова и нажал кнопку. Тотчас же в комнату вплыла девушка в золотистом платье и приветливо сказала:
Ага, ну вот и знакомые… Конечно. У них всюду знакомые. На каждом углу и в каждом кабаке. Ксения в данный момент прекрасно бы обошлась без большой компании — и Андрюшка, понимая это, успевает извиниться глазами: я, дескать, не виноват, но раз уж встретились…
- Доброе утро, Гена!.. Мы приняли твой вызов. Сейчас пришлем тебе няню.
Не просто знакомый — Ксенин землячок. Мало того — полуколлега. Питерский кинокритик, некто Илья Ломия, он же Лом. Черняво-залысый коротыш при бородке; щедрая и довольно, в общем, приятная улыбка — демонстрирующая почему-то отсутствие одного клыка. И девица его — молодая, лупоглазая и совершенно, кажется, безмозглая.
Через четверть часа Генка выглянул в окно - к дому подъехал электромобиль. Из электромобиля вышла маленькая старушка в белом платочке. Наверно, это была древняя модель - сейчас таких не строили, видно, в бюро услуг не нашлось ничего поновей.
Разумеется, Ксению представляют как Ксению Петербуржскую. Разумеется, сначала шутят на тему взаимоотношений двух столиц. «Петербуржская» в очередной раз воспроизводит байку тридцати-эдак-летней выдержки (она забыла, от кого слышала ее сама), из репертуара покойного коллекционера Леонида Талочкина. О том, как шел он по летней застойной Москве и встретил тяжелопохмельного художника Владимира Немухина. В шлепанцах и с бидоном. В поисках пива (каковое тоже, как это дико теперь ни звучит, было тогда дефицитом). «Пиво в „Эрмитаже“ есть», — напутствует его Талочкин, подразумевая, конечно же, «Эрмитаж» в Каретном ряду. А спустя пару дней слышит от питерского знакомого, что надысь на Дворцовой площади был замечен Немухин в тапочках, интересовавшийся насчет опохмела…
На лестнице послышались тяжелые шаги, дверь в комнату отворилась. Генка самозабвенно прыгал на кровати, пружины под ним ходили ходуном.
Дальше — хуже. Начинается разговор о кино. Ксении на ум приходит другая неновая хохма: про гинеколога («За что вы девочку убили?..»). Илья осведомляется, не посещает ли Ксения сайт «Синефобия.ру». Не посещает. А что это за сайт? Илья рассказывает о русском киноманском ресурсе, где на форуме эрудиты и энтузиасты занимаются странным делом: выстраивают некую тайную историю кино. Конспирология, что ли, опять? Ну, скажем так, пародийная.
- Ты что делаешь, неслух такой!.. А ну вставай!
Андрюшка, дохлебывая чечевичный супчик, поглядывает с заинтересованным непониманием.
Вошедшая бабушка с укором смотрела на Генку, от этого взгляда Генке сделалось не по себе, он перестал подпрыгивать и заинтересованно спросил у гостьи:
— А почему — «фобия»? — спрашивает Ксения.
- Ты кибер старой модели?
— В смысле — поосторожнее с ним… С кино, — Илья хмыкает, прикладываясь к кружке нефильтрованной «Балтики». — Оно ведь — шутка, как известно, мистическая. Причем не по-доброму мистическая…
- Старая, старая, внучек!.. Старей уж некуда,- закивала бабушка.Вставай, однако, пора. Солнышко вон уже где стоит!..
— Серьезно? — Андрюшка азартно стягивает мясо с подобугленного деревянного шампурчика.
Генка, не слушая бабушку, снова запрыгал в постели - он привык к тому, что наставления кибернетических нянек выполнять не обязательно.
— Почти. Вот Ксения подтвердит. Слишком буквально иногда снятое на пленку повторяется в реальной жизни… Или, скажем так, отыгрывается.
- У, баловник!..- в сердцах сказала бабушка. Она подошла к Генке, поймала за руку и стащила на пол.
— Шэрон Тейт… — кивает Ксения.
Генка испуганно смотрел на странную няньку. Он знал неизменное правило: никто из киберов ни при каких обстоятельствах не смел и пальцем тронуть ребенка, их дело развлекать, учить, читать наставления, но и только!..
— Брендон Ли… — кивает Илья. — Кристофер Рив…
Присмирев, Генка оделся. Нянька заставила его умыться и почистить зубы, а потом так крепко потерла полотенцем лицо и шею, что Генка порозовел, как созревающий помидор.
— Этот парализованный, что ли?.. — Эндрю жизнерадостно макает аккуратно отчлененный кусок говяжьего языка из мясного ассорти в плошку какого-то ихнего восточного майонеза. — А в чем мистика?
Затем бабушка повела Генку на кухню, недовольно бурча, заглянула в шкафы и холодильник. Она не спешила, как другие киберы, кормить Генку питательными смесями в тубах, поставила на электрическую печь сковородку от аппетитного запаха у Генки потекли слюнки. Никогда в жизни он не ел такой вкусной еды, как эта брызжущая салом яичница.
Генка насытился и с ожиданием посмотрел на бабушку.
— Ну он же самый известный из кино-Суперменов… — обтирает усы Илья. Оглядывается на свою девицу, покорно поясняет: — Комиксовый Супермен, — быстро чертит пальцем в воздухе латинскую S, — он же, в отличие от всех прочих коллег, наделен буквально всемогуществом. Вплоть до время вспять повернуть и людей воскрешать. С явным замахом сами понимаете на чьи прерогативы… Кристофер Рив прославился, сыграв эту роль в фильме 1978 года, ставшем коммерческим суперхитом, и в трех сиквелах. А в 1995-м Рив упал с лошади, сломал позвоночник и девять лет, пока не помер, провел полностью парализованным. Едва шевеля одним пальцем и нечетко бормоча.
- Теперь ты должна играть со мной. Ты что умеешь?
- А ничего, внучек, не умею... Старенькая я - все позабыла. Я вот посуду перемою, а ты ступай поиграй - сколько их у тебя, игрушек!
— Всемогущий, да?.. — смотрит Ксения на Андрюшку. Она вдруг очень четко вспоминает, как в свое время на эту — то есть буквально — тему разливался Игорь…
Генка пожал плечами и отправился в свою комнату, в угол, заваленный игрушками. Здесь дожидались Генкиного внимания космодром с управляемыми по радио ракетопланами, кибернетическая музыкальная игра - джаз-оркестр из шестнадцати музыкантов, каждый по знаку дирижера играл на крохотном инструменте свою партию, набор крикливых цветных попугайчиков, беззаботно порхающих по комнате, стоило нажать кнопку - и попугайчики послушно залетали в клетку,- все так знакомо и давно наскучило Генке. Он вернулся на кухню, нянька раскатывала тесто и не обратила на Генку никакого внимания - это была очень старая модель с притупленным слухом и зрением. Генка постоял и потихоньку вышел во двор, радуясь предоставленной ему свободе: еще ни один кибер не оставлял его одного, непременно увязывался следом.
Щелкала в кустах какая-то птица, пахло спелыми яблоками, над головой синело высокое небо. Чтобы быть поближе к небу, Генка решил взобраться на старую яблоню с раскидистыми ветками.
Флэшбек. Питер, июнь 2003-го
Он вообразил себя скалолазом, покоряющим неприступную вершину, цепляясь за ветки, карабкался по стволу выше и выше, ветки яблони становились все тоньше, одна из них дрогнула под ногами, сухо треснула, и покоритель вершин стремглав полетел на землю.
Ничего белого в этой белой ночи не наблюдалось — Ксения покосилась в окно, — темень и темень. Но воздух оттуда сочился славный: теплый, свежий, пахнущий недавним недолгим дождем.
Падая, Генка зацепился рубашкой за сук, рубашка лопнула, но спасла Генку от худшей доли. Генка шлепнулся на вскопанную землю, вскочил на ноги и со страхом смотрел на темную струйку крови, сочившуюся из разбитой коленки.
— …С кино… — Он сделал глазами что-то вроде: «ну ты, мать, скажешь тоже». — С кино все совсем непросто, — внезапно заговорщицки подмигнул. — По краю, можно сказать, ходим…
- Кибер!.. Нянька!.. - истошно закричал Генка. Он с надеждой глядел на дом, откуда должна была выбежать приставленная к нему кибернетическая бабка. Но нянька старой модели оказалась глуховатой - Генке пришлось долго надсаживать глотку, прежде чем бабка услышала его.
Ксения сидела с ногами в кресле, обхватив колени руками, уткнув в них подбородок и следя исподлобья, как Игорь изымает — чпок! — из горлышка пробку, заливает на треть стакан, взбалтывает его задумчиво — все с эдакой барменской (непроизвольной, скорее всего) рисовочкой.
- Коленка!.. Больно!.. - размазывая слезы, жаловался мальчик подошедшей бабушке. Он ждал, сейчас нянька откроет у себя на боку потайную дверцу и нажмет кнопку вызова \"Скорой помощи\" - так поступали все киберы, даже крокодил Тошка, когда Генка нечаянно загнал в палец занозу и захныкал. Но нянька этой модели вела себя непонятно - напрасно Генка, пытаясь показать всю серьезность своего положения, размазывал по лицу слезы и громко плакал, его опекунша не спешила подавать сигнал.
— Точно не?.. — он перехватил ее взгляд и, ехидно улыбаясь, потряс бутылкой. Там был кизиловый «Арцах», спецом купленный — за дикую цену — в армянском магазине «Арарат» близ метро «Достоевская» (Игорь, московский сноб, любил потешаться над здешней топонимикой: «Станция „Достоевская“. Следующая станция — „Кафкианская“»…). Прозрачная жидкость пятидесятиодноградусной крепости — ацетоновый ее запах Ксения чувствовала даже в полутора метрах.
- Ну чего ревешь, как бычок!.. Большой уже... Сейчас я тебя полечу, полегчает.
— Че, и разбавлять не будешь? — вяло осведомилась она.
Нянька сорвала с земли листок, послюнявила и приложила к разбитой Генкиной коленке. Листок был прохладный - боль уменьшилась наполовину, Генка перестал плакать и дал няньке вытереть у себя под носом сухим передником. Бабушка взяла Генку за руку, и они пошли туда, где за кустами малинника кончался сад и начиналось поле. Здесь сладко пахли цветы и травы, гудели пчелы - от яркого солнца и пряного ветра кружило голову. Бабушка ходила по полю, рвала стебельки и говорила Генке певучим голосом:
— Еще не хватало продукт портить!
- Это, гляди, детка, шалфей - горлышко когда застудишь, помогает, это змеиная травка от золотухи, а это заячьи ягоды от лома глаз и от слабости в ногах первейшее средство...
Потом они сидели вдвоем на берегу мелководной речушки, Генка положил голову бабушке на колени и устало закрыл глаза.
Пижон он все-таки был невыносимый. «И пью все, что горит лучше навозной жижи». Но предпочитаю — экзотическое, изъебистое и за несусветные бабки… Когда-то Игорешенька и при ней любил пускаться в небрежно-профессиональные рассуждения о том, например, что японцы — единственная нация-неофит в производстве виски, чьи pure malt’ы вполне, вполне на уровне иных хайлендов… — но уж от этого Ксения его отучила быстро.
- Поспи, поспи, внучек, а я сказку скажу,- говорила бабушка, гладя Генку теплой мягкой рукой.
— Так чего с кино? — Она зевнула и развалилась в кресле: откинула голову на спинку, забросила за нее одну руку, а оба колена — на подлокотник. Хрупнула голеностопом, пошевелила пальцами на приятно гудящих от усталости ногах.
- А что такое сказка, бабушка? - Генка поднял голову и снизу вверх посмотрел на няньку.
— Не, шутки шутками, — пригубив, он поставил стакан на стол и, привалившись к последнему бедром, смотрел, ухмыляясь глазами, на Ксению, — но местами и правда же такое ощущение, что кто-то там, — он поднял взгляд к потолку, — или, может быть, там, — попинал пяткой паркет, — подобно основоположнику, полагает его важнейшим из. И, — осклабился, — прилежно цензурирует… Да из совсем свеженького! — Он оживился. — Ты не в курсе, как сиквелы-то «Матрицы» эти несчастные снимали?
- Сказка?.. Сказка - это когда все хорошо кончается,- ответила бабушка.- Слушай, я буду сказывать, а ты слушай... \"В некотором царстве, в тридевятом государстве жили-были старик со старухой, и было у них три молодца-сына, один краше другого...\" Голос у бабушки ласковый и певучий, будто ручей журчит, убаюкивает Генку, хорошо Генке, уютно устроился на коленях, слушал сказку и незаметно уснул.
— Пробуксовки там у них какие-то дикие были… Помер по ходу кто-то… — Она рассматривала Игоря нарочито-внимательно. Так они и елозили друг по другу глазами. — Только мистика тут при чем?
Проснулся он в своей постельке, увидел над собой улыбавшееся мамино лицо, сладко потянулся и спросил:
— Ну как! — Он глотнул хачевского пойла. — После успеха оригинального фильма братцев Вачовски переклинило — и оба сиквела, снимавшихся, как ты знаешь, одним куском, они решили делать уже не киберпанковскими боевиками, пусть и с подтекстами, а вот так вот в лоб — религиозным откровением. Причем Ривз-Нео превратился в некоего нового не то мессию, не то творца…
- А где бабушка?..
— Я слышала…
- Какая бабушка? - озабоченно сказала мама и потрогала Генкин лоб.
— Ну вот. И начинают они снимать… Не против?.. — Он помахал зеленой пачкой «More». — То есть даже еще даже начать не успевают — когда в утробе матери за три недели до рождения умирает дочь Ривза, первый его ребенок. У сестры Ривза диагностируют быстро прогрессирующую лейкемию… — Игорь открыл окно шире и подвинул к себе пепельницу. — Только начинаются съемки — сам Ривз разбивается на мотоцикле, выживает (говорят, чудом), но ломает в нескольких местах ногу. Съемки приостанавливают. И тут его, Ривза, подружка, Дженнифер Сайм, так и не оправившаяся от депрессии после смерти неродившейся дочери, врезается, нанюхавшись, по всей видимости, коксу, на своем джипе сразу в три припаркованные на стоянке машины. Гибнет на месте…
- Хочу бабушку, которая умеет рассказывать сказки,- захныкал Генка.
- Что ты, мальчик!.. Какие сказки?.. Сказки - это антинаучный вымысел. Придет кибер, лучше поиграй с ним в викторину.
Излагал гад по обыкновению артистично — Ксения не могла не оценить. И ведь чешет как по писаному: его памяти на факты и цифры она поражалась всегда.
- Не хочу викторину!.. Не хочу кибера!.. Хочу бабушку! - упорствовал Генка и колотил кулаком по подушке.
— …Съемки возобновляют — и сразу же Тринити, Кэри-Энн Мосс, прямо на площадке получает травму от того, что бутафорский нож в руках ее противника вдруг оказывается настоящим. Через десять дней она же ломает ногу…
Не терпевший Генкиных слез папа вызвал по видеофону дежурную из бюро добрых услуг.
— Стойкий они народ — если все равно не бросили свою затею…
- Что вы нам присылали?.. Ребенок просит какую-то бабушку. Нельзя ли снова направить к нам эту модель?
— Бабки! Такими деньгами не шутят, Белкин. Съемки опять возобновляют — но через несколько месяцев эта самая Аалия, певица или кто она там, игравшая одну из второстепенных ролей, попадает уже в авиакатастрофу. Из девяти пассажиров «Сессны», на которой она разбилась, летя с Багам, не выжил никто. Через месяц у Глории Фостер, «Оракула», делается внезапное и совершенно необъяснимое с медицинской точки зрения обострение сахарного диабета — угадай с каким итогом? — Он размял в пепельнице остаток тонкой сигаретки.
Девушка из зала вежливо улыбнулась, обратилась к компьютеру и пожала плечами.
— Летальным. Знаю.
- В нашем реестре кибер по кличке Бабушка не значится. Может быть, в порядке исключения вам прислали списанный экземпляр?
— Ну так какая тебе еще мистика нужна?.. — Игорь присел на подлокотник ее кресла. С одной стороны оголтелый синефил, с другой азартный любитель всяческих «очевидных невероятностей», с третьей эрудит, с четвертой трепач («автопогрузчик», как формулировал некогда Гоша), такого рода истории он мог травить часами — вроде как реальные, но не только связанные с кино, а и разыгранные по его законам.
- Одну минутку,- вмешался в разговор знакомый начальник бюро. Он оставил свое место за пультом и вышел вперед.- Вы понимаете, девиз нашего бюро - ни одного отказа клиенту. Ваша заявка пришла с опозданием - киберы были разобраны. Пришлось обратиться за помощью... Сейчас я вас соединю.
— М-м… — Ксения отстранилась. — Перегаром от тебя несет… — Вывернувшись из-под его руки, села на другой подлокотник. — А ты что, действительно когда-то байку писал про киношных и настоящих маньяков? Про то, как они друг друга копировали?
Начальник бюро добрых услуг и девушка исчезли, вместо просторного зала выплыла маленькая, слабо освещенная комнатка.
В глубине ее, в кресле-качалке, сидела старушка.
— Откуда ты знаешь? — Он протянул руку к ее плечу, но она дернула им отрицательно.
- Бабушка!... Бабушка!.. Это я, Генка! - закричал мальчик.- Ты придешь ко мне рассказывать сказки?
— Да кто-то как-то обмолвился, не помню…
Морщинистое старушкино лицо расплылось в доброй улыбке.
- Приду, приду, милый!.. Вот только поясницу отпустит - приду, расскажу сказку.
— Ага. Писал, — утвердив поджарый зад на ручке кресла, балансируя верхними конечностями, Игорь осторожно подтянул ноги и сел на ней по-турецки. — Сильно давно, правда. И она все равно не вышла.
ГОЛОСА ЗЕМЛИ
— Чего?
- Ну и земля!.. Как камень! - Виктор отшвырнул кирку и вылез из траншеи. Его загорелое до черноты тело лоснилось от пота. - Может, довольно? - Виктор, отдуваясь, подошел к Алферову, возившемуся около машины с громоздкими индикаторами. Алферов критически оглядел канаву, взял горсть сухой рассыпавшейся почвы.
— Обанкротился как раз журнальчик. Был один такой. Глянцевый…
Земля потрескалась от зноя. Не умолкая стрекотали кузнечики, пересвистывались застывшие в сторожевой стойке суслики. В раскаленной синеве над степью кружил коршун.
- Аркозовый песчаник, хорошо держит звук.- Алферов задумчиво пожевал губами и махнул мне рукой: - Ладно, иди включай.
Она соскочила на пол, демонстративно морщась от сигаретной вони, подковыляла вразвалку к окну. Перегнувшись через подоконник, высунулась по пояс наружу. В темноте орали пьяные гопники. «Трехсотлетие»… — подумала невпопад. Все серьезные люди сейчас в Питере. Путин в Питере (а ведь это и правда, видимо, его кортежик пронесся вчера вечерком по Каменноостровскому). И мы — в Питере… Ксения качнулась обратно, развернулась к Игорю:
— Что — действительно копировали?
Над ухом зудел вентилятор, но и он был бессилен ослабить духоту в тесной будке машины. Три года мы жили этим прибором, чьи дышащие жаром блоки делали тесной кабину вездехода. Давнишняя идея шефа лаборатории акустики Алферова вылилась наконец в сложнейшую электронную схему. Из области сумасшедших гипотез она перекочевала в область практического применения. Сто лет назад Эдисон, заставив иглу огибать микрорельеф бороздки на обернутом фольгой валике фонографа, сумел воспроизвести искусственно законсервированный звук. С тех пор звук стал принадлежностью культуры, такой же, как и изобретенная тысячелетиями ранее письменность. Звуки же, раздававшиеся на земле прежде, казалось, были потеряны для человечества навсегда. Алферов пытался доказать, что это не так. Некоторые минералы гранитогнейсовых и песчаных пород могут хранить в себе информацию о давно умолкших звуках.
— Ха! Там такие истории были…
Алферову удалось обнаружить явление, названное им \"заторможенным пьезоэффектом\". Рожденный в лаборатории прибор - реставратор звуков РЗ-1 использовал это явление, заставив заговорить камни уже не в переносном, а в буквальном смысле слова.
— Расскажи. Про маньяков.
Колеся по стране на вездеходе, мы собрали богатую коллекцию \"ископаемых\" звуков. У подножия гор, на берегах озер и рек, на лесных полянах и в степи - везде, где на поверхность выходили нужные нам породы, записывали мы сигналы былых геологических событий: гул древних землетрясений и извержений потухших вулканов, громовые раскаты доисторических гроз и грохот прибоя давно исчезнувших морей. Наша уникальная коллекция могла служить великолепным дополнением к геологической истории планеты.
— С патологоанатомическими подробностями? — Он оскалился провокационно.
— Желательно.
Набрав обороты, тонко, по-комариному, пел умформер. Разомлевшие от жары Виктор и Алферов вернулись в кабину. Они уселись позади меня и приготовились слушать голоса Земли. Я включил магнитную запись и начал медленно вращать верньер настройки. Из динамика неслись загадочные щелчки, потрескивания, тихие шорохи - привычный шумовой фон, записанный на небольшой глубине.
- Кажется, ничего интересного,- заметил я.- Обычная шумовая картинка.
4
- Попробуй, прогони еще разок,- задев меня плечом, произнес за моей спиной Алферов.
Cinephobia.ru
Я довел верньер до упора и стал передвигать настройку в сторону уменьшения частот. Из динамика снова доносились уже знакомые звуки. Я с тоской подумал о том, что придется опять сворачиваться, пускаться в путь и колесить по степи в поисках другого, более удачливого места.
Форум
Вдруг в динамике послышался необычный дробный звук, напоминавший тарахтенье швейной машины. Я добавил громкость, теперь можно было отчетливо разобрать торопливую частую дробь пулеметной очереди.