Ричард Пол Эванс

Рождественская шкатулка

Моей любимой сестре Сью, по которой я скучаю
Ни одна малышка не остановит свой мир, чтобы дождаться меня. Натали Мерчент[1]


Глава первая

Особняк вдовы

Возможно, я старею и уже использовал больше слов, чем мне было отмерено в жизни. Возможно также, что я уже исчерпал отведенную квоту внимательных читателей. А может, я просто все сильнее устаю от скептического возраста, препарирующего мое произведение на манер школяра, который на уроке биологии терзает усыпленную лягушку в стремлении постичь то, что заставляет ее жить, и в конечном счете обрекает несчастное существо на смерть. Так или иначе, но я понимаю, что с каждым Рождеством история о рождественской шкатулке звучит все реже, а слышать ее хотят все меньше. И сейчас я записываю ее для всех грядущих поколений. Пусть сами решают, принять эту историю или отмахнуться от нее. Вот она.

Мои романтические друзья, верящие в Санта-Клауса, высказывали предположения, что эта темно-коричневая, украшенная затейливым орнаментом рождественская шкатулка была сделана святым Николаем из ствола самого первого рождественского дерева (вероятно, кедра), который он много-много веков назад, холодным декабрьским днем, принес из заснеженного леса. Другие считают, что шкатулку искусно изготовили (а затем отполировали) из куска грубого растрескавшегося дерева, из которого изготовили крест, и на этом кресте распятый Господь Иисус явил свою бесконечную любовь к людям.

Моя жена Кери придерживается мнения, что магия шкатулки не имеет ничего общего с ее материальным обликом, а обусловлена исключительно содержимым — тем, что некогда хранилось внутри шкатулки, чья крышка поднимается на медных петлях в форме листьев остролиста и удерживается в закрытом состоянии застежками с серебряными пряжками. Каково бы ни было истинное происхождение этой шкатулки, более всего я дорожу тем, что нынче она пуста. А еще я дорожу памятью об одном особенном Рождестве, когда рождественская шкатулка меня нашла.

* * *

Я родился и вырос в тени увенчанного снегами хребта Уосатч, протянувшегося по восточной оконечности долины Солт-Лейк. За два месяца до моего четырнадцатилетия отец потерял работу. Кто-то подсказал ему попытать счастья в Южной Калифорнии. Мы продали дом и подались в теплые края, манившие благоприятными возможностями. Привычное мне белоснежное Рождество стало зеленым. Меня сильно огорчало отсутствие снега, но я все равно ждал прихода Рождества почти с тем же религиозным трепетом, что и местные розничные торговцы. Не считая кратковременного момента славы после моего участия в школьном мюзикле, где я сыграл главную роль, мои подростковые годы проходили весьма заурядно и, кроме меня, никого не интересовали. Я окончил среднюю школу и поступил в колледж, где изучал тонкости ведения бизнеса. Учеба не помешала мне постичь и тонкости жизни. Я познакомился с Кери — кареглазой студенткой дизайнерского колледжа. После не слишком долгих ухаживаний я сделал ей предложение, и мы поженились. Через пятнадцать месяцев Кери родила нашу первую дочь Дженну — очаровательное создание весом в семь фунтов и две унции.[2]

Нас с Кери никогда не манило многолюдье большого города. Когда через несколько недель после окончания колледжа мне предложили работу в родном городе, мы оба подпрыгнули от радости. Как здорово вернуться туда, где прозрачный воздух и снежные зимы! Почти все наши накопления мы вложили в новый бизнес. Первые доходы обещали кое-что в будущем, но их размер оставлял желать лучшего. Это научило нас расчетливости и умеренности. Тяжелее всего было мириться с нашим более чем скромным жильем — двое взрослых и ребенок просто задыхались в двухкомнатной квартирке. Нашей дочери было почти четыре года, однако покупка детской кроватки означала бы изрядную дыру в семейном бюджете, поэтому Дженна по-прежнему спала в колыбели. Но даже колыбель с трудом влезала в крошечную спальню. Между нею и нашей кроватью оставался какой-то жалкий дюйм пространства. Мы с Кери были придавлены к стене и вылезти из кровати могли только со стороны изножья. На кухне, куда ни глянь, стояли коробки с игрушками Дженны, сундучок с портняжными принадлежностями Кери и многоэтажная конструкция из коробок с консервами. Мы шутили, что Кери может шить и готовить обед, не вставая со стула.

Месяца за два до Рождества теснота нашего жилья стала просто невыносимой. Мы лихорадочно придумывали выход. С этого-то и началась история о рождественской шкатулке. Началась весьма буднично, за завтраком, состоявшим из вареных яиц, слегка обжаренных ломтиков хлеба и апельсинового сока.

— Взгляни-ка вот на это, — сказала Кери, подавая мне газету, раскрытую на странице объявлений.


«Пожилая женщина, владелица просторного дома в районе Авеню, ищет супружескую пару для необременительного ухода за домом и двором и приготовления пищи. Предоставляется несколько комнат для отдельного проживания. Отдых в праздничные дни. Наличие детей (в т. ч. маленьких) приветствуется. Обращаться к миссис Паркин по телефону 445-3983».


Я прочитал объявление и отложил газету.

— Что скажешь? — спросила Кери. — Если у этой женщины дом в районе Авеню, места в нем наверняка предостаточно. Там полно магазинов, ходить за продуктами будет несложно. И разве трудно приготовить обед еще на одного человека и вымыть лишнюю тарелку? — риторически спросила она, потом наклонилась и откусила кусочек от моего хлебца. — Ты по вечерам все равно работаешь или куда-нибудь уходишь.

Я откинулся на спинку стула и стал думать.

— В объявлении все просто замечательно, на то оно и объявление. Но мы никогда не знаем, куда на самом деле попадем. Мой брат Марк однажды снял комнату у одного старика. Прельстился низкой платой. Это был полуподвал, но брата это не пугало. И хозяин казался тихим безобидным старичком. Все шло замечательно, пока не настала ночь. Марка разбудили крики старика. Вначале брат не понял, кого тот ругает. А ругал он свою жену, умершую около двадцати лет назад. Брат думал, что привыкнет. Не смог. Ночи превратились в кошмар. Марк лежал и ждал, когда у старика начнется очередной приступ безумия. Он выдержал дней десять и сбежал.

Кери недоверчиво посмотрела на меня.

Мне не хотелось разочаровывать жену. В конце концов, не всем же попадаются сумасшедшие старики.

— Несколько комнат для отдельного проживания — это здорово, — сказал я.

— Учти: зима на носу. Сквозняки здесь так и гуляют. Представляешь, сколько денег придется выложить за отопление? Ума не приложу, откуда нам взять дополнительные средства. А так мы бы сэкономили…

Против такой логики не поспоришь, да я и не видел причин спорить. Как и Кери, я радовался любой возможности выбраться из тесноты и холода нашего нынешнего жилища. Через несколько минут Кери позвонила по указанному номеру и спросила, остается ли предложение в силе. Ей ответили, что да. Кери поинтересовалась, когда можно прийти для разговора. Хозяйка особняка согласилась увидеться с нами тем же вечером. Я сумел пораньше уйти с работы. У кого-то из соседей по дому Кери узнала дорогу. Мы проехали по весело освещенному центру и выбрались на широкую, обсаженную деревьями улицу, что вела в сторону Авеню.

Дом миссис Паркин оказался великолепным особняком Викторианской эпохи. Он был сложен из красного кирпича и снаружи отделан затейливыми деревянными панелями кремового и малинового цвета. Мне понравилась темно-зеленая черепичная крыша. Эркер на западной стороне служил опорой просторному крытому балкону второго этажа. Балкон, как и крыльцо, украшали большие круглые столбы и декоративный фриз, увитый позолоченными листьями. Чувствовалось, что за домом хорошо ухаживают: все деревянные части были недавно покрашены. Посередине крыши, над деревянными и чугунными шпилями и башенками, возвышалась массивная кирпичная труба. Дом окаймляли аккуратно подстриженные вечнозеленые кустарники. В просветах между ними виднелось чугунное кружево невысокой решетки, протянувшейся вдоль массивных глыб фундамента. От ворот к крыльцу вела мощеная дорога. В одном месте она огибала черный мраморный фонтан. Фонтан окружала заснеженная подпорная стенка.

Я затормозил почти у самого крыльца. Мы поднялись по ступеням и оказались возле двойных дверей. Внешние двери со стеклянными филенками почему-то были открыты. Их стекла украшал цветочный орнамент.

Я позвонил. Внутренняя дверь приоткрылась.

— Добрый вечер. Должно быть, вы и есть Эвансы?

— Да, это мы.

— Мэрианн вас ждет. Пожалуйста, входите.

Мы прошли через вторые двери, не менее великолепные, чем первые, и очутились в вестибюле с мраморным полом. Я давно заметил, что старые дома отличаются не только особым убранством, но и особым запахом. Не всегда этот запах бывает приятен, однако нос его сразу же улавливает. Особняк миссис Паркин не явился исключением. В нем пахло довольно приятно — корицей и керосином. Мы прошли по широкому коридору с матовыми, отделанными «морозным» узором стенами. С них свисали керосиновые светильники, переделанные под электричество. Лампочки не были слишком яркими; вероятно, хозяйке нравилась некоторая сумрачность коридора.

— Мэрианн в задней гостиной, — сообщил наш провожатый.

Коридор оканчивался небольшим тамбуром и изящной дверью из вишневого дерева. Когда мы вошли, навстречу нам поднялась миловидная седовласая женщина. За ее спиной виднелся стол из палисандрового дерева с круглой мраморной столешницей. Вид хозяйки вполне сочетался с убранством в стиле рококо.

— Здравствуйте, — сердечно приветствовала она нас. — Меня зовут Мэрианн Паркин. Рада вашему приходу. Пожалуйста, располагайтесь.

Мы уселись. Наше внимание притягивала красивая и богатая обстановка гостиной.

— Вы позволите предложить вам мятного чая? — спросила миссис Паркин.

Перед ней на серебряном подносе стоял чайник в виде груши. Чайник тоже был из серебра, причем высшей пробы. Его украшал гравированный узор — переплетение птичьих перьев. Носик чайника изгибался наподобие журавлиной шеи и заканчивался птичьим клювом.

— Спасибо. Я, пожалуй, откажусь, — ответил я.

— А я с удовольствием выпью, — сказала Кери.

Седовласая женщина подала ей чашку и налила чая почти до краев.

— Вы родом из этого города? — спросила миссис Паркин.

— Я здесь родился и вырос, — сообщил я. — Мы сравнительно недавно вернулись из Калифорнии.

— Мой муж был родом из Калифорнии. Из окрестностей Санта-Розы.

Хозяйка внимательно смотрела нам в глаза, ловя искорки понимания. Мы бывали в Санта-Розе.

— Вот уже четырнадцать лет, как мой муж покинул этот мир.

— Печально это слышать, — тоном благовоспитанной девочки ответила Кери.

— Я постепенно свыклась с его уходом. Четырнадцать лет — большой срок. Я научилась жить одна.

Она поставила чашку на стол и выпрямилась, опершись о плюшевую спинку полукруглого кресла.

— Прежде чем мы начнем разговор, мне бы хотелось обсудить особенности моего предложения. Есть круг обязанностей… назовем их постоянными. Здесь я принципиальна и буду требовать неукоснительного их соблюдения. Мне нужен человек, чтобы готовить пищу. — Миссис Паркин повернулась к Кери. — Поскольку у вас есть семья, готовить вы умеете.

Моя жена кивнула.

— Ранние завтраки не нужны, но к одиннадцати часам утра должен быть готов поздний завтрак, а к шести вечера — обед. Мою одежду необходимо стирать дважды в неделю, желательно по вторникам и пятницам. Стирка постельного белья — не реже одного раза в неделю. Во все остальное время, когда вы не заняты стиркой моих вещей, вы можете свободно пользоваться прачечной и всем ее оборудованием для ваших нужд.

Теперь взгляд миссис Паркин устремился на меня.

— Что касается мужской работы. Лужайку необходимо подстригать раз в неделю, за исключением того времени, когда она покрыта снегом. В снежное время нужно очищать все дорожки и проезд и посыпать их солью. Для всех прочих работ внутри и снаружи дома я нанимаю других людей, об этом вы можете не беспокоиться. За оказываемые мне услуги я отдаю в ваше полное распоряжение восточное крыло дома. Я же беру на себя оплату счетов за электричество, отопление и прочие расходы по дому. От вас обоих требуется внимательное отношение к обязанностям, о которых я только что рассказала. Если мои требования не кажутся вам чрезмерными и у вас нет возражений, мы можем продолжать.

Мы с Кери утвердительно кивнули.

— Отлично. А теперь, с вашего позволения, я задам вам ряд вопросов.

— Мы готовы отвечать, — сказала Кери.

— Начнем с главных.

Миссис Паркин надела бифокальные очки в серебряной оправе, взяла со стола листок, по-видимому исписанный ее рукой, и начала задавать вопросы.

— Кто-нибудь из вас курит?

— Нет, — ответила за нас обоих Кери.

— Хорошо. Я не позволяю курить в доме. Табачный дым портит обивку мебели и портьеры… Вы позволяете себе выпить лишнее? — спросила она меня.

— Нет.

— У вас есть дети?

— Да. У нас дочь. Ей почти четыре года, — ответила Кери.

— Прекрасно. В распоряжении вашей малютки будет весь дом, за исключением этой гостиной. Возможно, я излишне беспокоюсь насчет собранного здесь фарфора, но он мне дорог, — с теплой улыбкой добавила миссис Паркин.

За ее спиной я увидел черную этажерку из орехового дерева, и на каждой из пяти полок стояло по изящной фарфоровой фигурке.

— Вы любите громкую музыку?

Вопрос и взгляд хозяйки снова были обращены в мою сторону.

— Нет, — коротко и честно ответил я, уловив в ее тоне деликатное предостережение.

— Поскольку, как вы поняли, работа не предполагает денежного вознаграждения, я вынуждена спросить: чем вы зарабатываете на жизнь для себя и семьи?

— Я недавно окончил колледж, получил диплом в сфере экономики. В Солт-Лейк-Сити мы приехали с целью организовать и наладить прокат одежды для торжественных случаев.

— Фраки, смокинги и все такое? — спросила она.

— Совершенно верно.

Миссис Паркин мысленно отметила это и одобрительно кивнула.

— Теперь что касается рекомендаций. — Она взглянула на нас из-под очков. — Я могу где-либо и у кого-либо справиться о вас?

— Конечно. Вы можете обратиться вот к этим людям.

Кери достала из сумочки сложенный вдвое лист, где ее размашистым почерком были написаны фамилии и телефоны наших прежних квартирных хозяев и работодателей. Миссис Паркин скрупулезно просмотрела весь список и отодвинула лист на край стола. Похоже, наша подготовленность к разговору ей понравилась.

— Отлично. Если отзывы будут благоприятны, мы сможем заключить соглашение. Думаю, правильнее всего установить испытательный срок в полтора месяца, после чего мы, к обоюдному удовольствию, закрепим это в официальном порядке. Вы согласны с таким предложением?

— Да, мэм, — ответил я.

— Можете называть меня Мэри. Мое полное имя Мэрианн, но друзья зовут меня Мэри.

— Благодарю вас, Мэри, — сказал я.

— У меня вопросов больше нет. Теперь я готова ответить на ваши.

— Нам бы хотелось осмотреть комнаты, которые вы нам предоставите, — сказала Кери.

— Разумеется. Ваши комнаты в восточном крыле, на втором этаже. Стив вас туда проводит. Они не заперты. Думаю, обстановка придется вам по душе.

— У нас есть кое-что из своей мебели, — сказал я. — Здесь она нам не понадобится. У вас найдется место, где ее можно оставить?

— В конце коридора второго этажа есть лестница на чердак. Там достаточно места. Полагаю, вашей мебели там понравится.

Я взял крекер с серебряного подноса.

— Скажите, а это ваш сын встретил нас у дверей и проводил сюда? — спросил я.

Миссис Паркин сделала несколько глотков мятного чая.

— У меня нет детей. Стив — мой сосед и давний друг. Он живет напротив. Я нанимаю его, когда нужно что-нибудь починить.

Она умолкла, будто о чем-то задумалась. Потом снова глотнула чая.

— Когда вы сможете переехать? — спросила Мэрианн, явно желая сменить тему разговора.

— Обычно нужно уведомлять хозяина за две недели, но у нас с ним хорошие отношения. Полагаю, он не будет возражать.

— Ну и отлично. Как приятно, что мне не придется встречать выходные в одиночестве.

Глава вторая

Рождественская шкатулка

Я вовсе не намерен превращать свои рассказ в длинный и нудный трактат об общественной ценности и влиянии предметов, внешне схожих между собой, но отличающихся по виду и предназначению. Отсюда и разница в их названии: одни из этих предметов мы называем ящиками, другие — шкатулками, а третьи — коробками. Разумеется, восточные ларцы для драгоценностей, чьи крышки украшены яшмой или кораллами, весьма отличаются от обычных солонок, какие были в ходу у пенсильванских немцев.

Культурные традиции и географическое положение тоже повлияли на внешний вид шкатулок, ящиков и коробок. Людям не прожить без этих предметов, и для каждого из них человечество определило свое назначение. Ящички для сигар, табакерки (по сути — миниатюрные шкатулочки для хранения нюхательного табака), шкатулки для денег, ларцы для драгоценностей (порой более прекрасные, чем их содержимое), ящики для льда и для свечей. На твердый каркас натягивали воловью кожу, закрепляли ее латунью и медью на деревянной раме. С распространением бумаги и появлением картона возникло собственно то, что мы привыкли называть коробками. Сразу же упомяну столь любимые женщинами шляпные коробки (или, как их еще называют, картонки) и коробки для обуви. А как не сказать об изящных, с красивыми картинками конфетных коробках, при одном виде которых замирают сердца всех сладкоежек?

Если вдуматься, весь круговорот человеческой жизни так или иначе связан с ящиками и коробками. Первая коробка, куда попадает пришедший в мир человек, называется колыбелью. Порою она проста, порою прихотливо устроена, имеет плетеный верх или особый полог. Но эта коробка будит в нас только радостные чувства и надежды на будущее. Тех, кто завершил свой земной путь, тоже кладут в ящик. Только вид у этого ящика совсем иной, и чувства, связанные с ним (полагаю, вы уже догадались, что я имею в виду гроб), совсем иного свойства.

По сути, с ящика началось и Рождество, а значит — все христианские истории. Что такое ясли, в которые положили новорожденного Иисуса? Ящик из грубого рассохшегося дерева, заполненный сеном. И волхвы, явившиеся поклониться родившемуся «царю всех царей», принесли ему шкатулки (или, говоря библейским языком, ларцы), полные драгоценностей и благовоний. А когда Господь Иисус кровью Своей искупил грехи человечества и Его сняли с креста, Он был положен в каменный ящик.

Наступает Рождество, и мы все ожидаем увидеть под елкой красиво упакованные коробки с подарками. Детям не терпится поскорее развернуть упаковку и открыть эти коробки. Вспоминая случившееся, я не слишком удивляюсь тому, что моя рождественская история тоже связана со шкатулкой. Но для меня по-прежнему удивительно, что эта шкатулка помогла мне понять смысл главного рождественского дара.

* * *

Мы решили не тянуть с переездом. На субботу я арендовал на работе грузовичок и обратился за помощью к Барри, брату жены. Других родственников в радиусе двухсот миль у нас не было.

Пока мы с Барри выносили мебель, Кери упаковывала посуду, заворачивала ее в газетные листы и укладывала в картонные коробки. Дженна играла в гостиной и даже не замечала, как исчезают вещи. Наш скарб был немногочисленным — почти все удалось запихнуть в кузов грузовичка. Остальные коробки отправились в багажник и на заднее сиденье нашего «плимута» — розово-красного, с изящными плавниками задних крыльев и хромированной радиаторной решеткой, напоминавшей широкую улыбку зубастого Чеширского кота.

Закончив погрузку, мы едва взглянули на покидаемое тесное и холодное жилище. В последний раз нам было тесно во время переезда в район Авеню — мы едва поместились в забитом вещами грузовичке и салоне «плимута».

Увидев, где нам предстоит поселиться, Барри присвистнул.

— Вы что же, в особняке будете жить? — с завистью спросил он. — Как это вы смогли?

— Твоя аристократическая сестра нашла. А будем ли жить, пока еще вопрос. Хозяйка установила полуторамесячный испытательный срок, — сказал я, чтобы несколько притушить его зависть.

Я открыл задний борт. Барри снял брезент, накинутый на наши пожитки.

— Помоги мне с вашим плетеным сундуком, — попросил он. — Неужели он вам здесь понадобится?

— Нет, конечно. Сундук и прочее мы отнесем на чердак, — сказал я.

— Это что же, она одна живет в таком громадном доме? — недоумевал Барри.

— До недавнего времени жила одна. А теперь нас будет четверо.

— Здесь же полно комнат. Почему ее семья не живет вместе с нею?

— У хозяйки нет семьи. Она сказала, что детей у нее нет, а муж умер четырнадцать лет назад.

Барри обвел взглядом прихотливо украшенный фасад викторианского особняка.

— У таких домов — богатая история, — задумчиво произнес он.

Мы доволокли тяжелый сундук до чердака, занесли внутрь и встали, чтобы перевести дух.

— Знаешь, давай-ка мы сначала подготовим место, куда будем ставить ваши вещи, — предложил Барри, — Думаю, хозяйка не будет возражать, если ее вещи мы немного передвинем и освободим уголок у стены.

Я согласился, и мы принялись расчищать чердачное пространство.

— Ты вроде сказал, что у хозяйки нет детей, — напомнил мне Барри.

— Да.

— Тогда откуда здесь колыбель? — спросил он, снимая пыльную тряпку, закрывавшую колыбель с пологом.

— Трудно сказать. Вряд ли они с мужем — первые владельцы этого особняка. Может, колыбель осталась от прежних хозяев. В таких домах чердаки не разбирают десятилетиями.

Я передвинул несколько пыльных коробок и тоже сделал открытие.

— А вот этой штучки я не видел со времен детства.

— Что ты нашел? — спросил Барри.

— Галстучный пресс.[3] Должно быть, им пользовался муж хозяйки.

Барри поднял тяжелую раму с большим портретом мужчины с усами в форме велосипедного руля. Чувствовалось, этот человек стоически позировал художнику, писавшему портрет. Рама была позолоченная, с орнаментом из листьев.

— Наверное, их банкир, — пошутил Барри.

Мы оба засмеялись.

— А вот тоже интересная штучка, — сказал я, доставая еще одну, явно фамильную вещь.

То была красивая шкатулка из орехового дерева, украшенного изысканной резьбой. Шкатулка была отполирована до зеркального блеска. Ее ширина составляла десять дюймов, длина — четырнадцать, а высота — полфута.[4] Крышка откидывалась на двух больших медных петлях в виде остролиста и не запиралась на замок. По бокам ее удерживали два кожаных ремешка с серебряными застежками. На крышке с большой искусностью и многочисленными деталями была выгравирована сцена рождения младенца Иисуса.

— Никогда не видел ничего подобного, — признался я.

— Что это? — спросил Барри.

— Так называемая рождественская шкатулка, куда складывались рождественские подарки. Какие-нибудь безделушки, небольшие игрушки, открытки.

Я слегка потряс шкатулку. Похоже, она была пуста.

— Как по-твоему, сколько ей лет? — спросил Барри.

— Полсотни, если не больше. Смотри, какая тонкая работа.

Пока брат моей жены разглядывал шкатулку, я осмотрел оставшийся фронт работ.

— На чердаке, конечно, интересно, но давай продолжим разгрузку. У меня вечером еще куча работы.

Я поставил шкатулку, и мы продолжили расчистку пространства для привезенных вещей.

Когда мы управились, за окном стемнело. Кери давным-давно распаковала посуду, и нас ждал приготовленный обед.

— И как тебе, сестрица, новое жилище? — спросил Барри.

— Постепенно я привыкну к такому количеству комнат и мебели из другой эпохи, — отозвалась Кери.

— Кстати, а чердак оказался очень интересным местом, — вставил я, но мою реплику заглушил вопрос Дженны.

— Мам, а как Санта-Клаус отыщет наш новый дом? — с тревогой в голосе спросила малышка.

— Санта-Клаус умеет находить дорогу, — успокоила ее Кери.

— Главное, чтобы олени Санты благополучно приземлились на крышу и не напоролись на острые шпили, — пошутил я.

Кери бросила на меня косой взгляд.

— Что значит «напоролись»? Кто их там будет пороть? — насторожилась Дженна.

— Не обращай внимания. Папа шутит.

Должно быть, Барри представил себе оленя, угодившего прямо на шпиль, и рассмеялся.

— Кстати, а ваша хозяйка будет обедать позже? — спросил он.

— Наша работа начнется с понедельника, — ответила Кери. — А завтра хозяйка сама приготовит обед. Во всяком случае, она нас пригласила.

— Ты не шутишь? — спросил я.

— Ни капельки. Пока вы возились с мебелью, миссис Паркин приходила сюда и пригласила нас на завтрашний обед.

— Наверное, это будет очень интересно, — предположил я.

После обеда мы горячо поблагодарили Барри за помощь и проводили его. Потом я погрузился в дела своей фирмы, а Кери стала укладывать Дженну спать.

— Папочка, ты мне почитаешь? — спросила дочка.

— Не сегодня, радость моя. Сегодня у папы очень много работы.

— Совсем чуточку! — не отставала Дженна.

— Не могу, дорогая. В другой раз.

Дмитрий Силлов

Дженна горестно вздохнула и свернулась калачиком в новой кровати, мечтая, чтобы «другой раз» наступил поскорее.

ЗАКОН СНАЙПЕРА

Глава третья

Шкатулка для Библии

Автор выражает искреннюю благодарность Митенкову Андрею Федоровичу, начальнику отдельной группы радиационной разведки города Припять, «Рыжего леса», кровли 3-го энергоблока, с июля 1986 по март 1987 года выполнявшего особо опасные работы по локализации высокоактивных отходов в районе 3-го энергоблока и «Саркофага», а также его отцу Митенкову Федору Михайловичу, непосредственному участнику ликвидации последствий аварии на Чернобольской АЭС за неоценимую помощь в создании этой книги.
Как известно, воскресенье — день отдохновения от трудов праведных. В этот день полагается ходить в церковь, а оставшееся время проводить в благочестивых размышлениях. Но когда разворачиваешь новый бизнес, зачастую воскресенье становится седьмым рабочим днем. В свое первое воскресенье в особняке миссис Паркин мы позволили себе отдых.

Вернувшись из церкви, каждый занялся своим делом. Прежде теснота жилища вынуждала нас куда-нибудь идти или ехать. И вот впервые нам не было тесно. Я дремал у камина в гостиной, Кери читала в спальне, а Дженна тихо играла в детской. И то, что мы находились в разных комнатах, ничуть не уменьшало чувство семейного единения.

Без четверти шесть Кери разбудила меня. Мы умылись, переоделись и втроем спустились в столовую Мэри. Там изумительно пахло ростбифом с подливой и свежеиспеченными булочками.

Столовая была просторная, убранство — типично викторианское. На полу лежал многоцветный персидский ковер. Между ним и стенами оставалось место, где блестел безупречно натертый паркет. В центре комнаты стоял массивный прямоугольный обеденный стол, накрытый белоснежной кружевной скатертью. С потолка свисала большая венская хрустальная люстра, освещавшая стоявшую на столе вазу с живыми, недавно срезанными цветами.

У восточной стены располагался сервант, за стеклами которого виднелась старинная фарфоровая посуда. Противоположную стену занимал камин. Он несколько отличался от камина в гостиной — панели по обе стороны были из более светлых пород дерева (хотя их тоже украшала прихотливая резьба). Камин был сложен на старинный манер: вытяжная труба не пряталась в стене, а, наоборот, выступала и тянулась до самого потолка. Очаг и пространство за ним покрывали белые и голубые изразцы. По обе стороны от камина стояли стулья из орехового дерева с резными «готическими» спинками и сиденьями, обитыми волосяной тканью.

Мэри встретила нас в дверях и поблагодарила за то, что составили ей компанию.

— Как я рада, что вы пришли пообедать со мной! — сказала она.

— Не стоило так хлопотать из-за нас, — сказала Кери.

Но Мэри была хозяйкой высочайшего класса и не считала званый обед удавшимся, если он не требовал предварительной подготовки.

— Мне это не доставило никаких хлопот, — вежливо возразила она.

Мы почувствовали себя как в королевском дворце. Впервые нам предстояло есть с фарфоровых тарелок, украшенных золотом в двадцать четыре карата.

— Прошу садиться, — пригласила Мэри, кивнув в сторону наших стульев.

Мы сели, ожидая, когда же сядет и она.

— Перед едой я всегда молюсь, — сказала Мэри. — Вы помолитесь со мною?

Мы склонили головы.

— Дорогой Господь, благодарю Тебя за изобилие, явленное нам Тобой в эти благословенные предрождественские дни. Особо благодарю Тебя за новых друзей, которых Ты привел ко мне. Благослови же их в их нуждах и желаниях. Аминь.

Мы подняли головы.

— Какая прекрасная молитва, — почти хором сказали мы с Кери.

Мэри сняла салфетку с корзинки, где лежали горячие булочки, и положила по одной нам на тарелки. Затем наполнила водой наши хрустальные бокалы, после чего принялась раскладывать еду.

— Как вам понравились ваши комнаты? — спросила Мэри. — Вы перевезли все свое имущество?

— Да, — ответил я. — Хватило одной поездки.

— А на чердаке достаточно места? Боюсь, там все слишком плотно заставлено.

— Что вы! У нас не много мебели.

Глава 1. Закон Долга

Я откусил еще кусочек упоительно вкусной булочки.

— У вас на чердаке хранятся замечательные вещи.

— В основном это приобретения Дэвида, — улыбнулась хозяйка. — Мой муж сочетал в себе бизнесмена и коллекционера. Дела заставляли его ездить по миру, и из каждой поездки он обязательно что-нибудь привозил. Своей коллекции он посвящал почти все свободное время. Дэвид любил антиквариат и хорошо в нем разбирался. А за несколько лет до смерти он начал собирать старинные экземпляры Библий.

Неопознанные личности, задержанные в зоне влияния группировки «Долг» и не имеющие индентификационного штрих-кода подлежат опознанию и индентефикации в ближайшей комендатуре. Граждане Зоны, находящиеся на территории влияния «Долга», обязаны сообщать в комендатуры группировки обо всех подозрительных личностях и способствовать их задержанию для опознания и индентификации. Граждане Зоны, уклоняющиеся от выполнения данной статьи Закона лишаются гражданских прав и подлежат ссылке на каторжные работы. Закон Долга, ст. 12, ч. 1
Меня охватило любопытство.



— Видите вон ту Библию? — Мэри указала на тяжелый фолиант в кожаном переплете, лежавший на столике из черного лакированного папье-маше, украшенного жемчугом. — Ей больше двухсот пятидесяти лет. Дэвид особенно ее любил, — с теплотой в голосе сообщила Мэри. — Он купил ее в Англии. Коллекционеры называют ее греховной Библией. В первом тираже наборщик допустил ошибку и в Книге Исхода, в седьмой заповеди «Не прелюбодействуй» пропустил слово «не».[5]

— И на хрена ты притащил сюда труп? Он же свежак, к ночи зомби будет. Немедленно выброси эту погань и не забудь отрубить голову.

— Какая прискорбная оплошность! — рассмеялась Кери.

— Я знаю, что делать со свежими трупами, Сидорович. Но у тебя есть связи в комендатуре, а Закон…

Ее замечание заставило рассмеяться и миссис Паркин.

— Плевать мне на Закон! Сегодня «Долг», завтра «Свобода» или еще «Монолит» какой-нибудь, не к ночи будь помянут. И все издают законы. У меня свой закон, парень, и плевать мне на «Долг». Выкидывай его отсюда, говорю тебе, да побыстрее!

— Да. После обеда, если интересно, можете полистать эту Библию. Британская корона обвинила издателя в небрежении и оштрафовала на триста фунтов.

Голос того, кто не привык уважать законы был дребезжащим и на редкость противным. Голос второго гудел ровно и монотонно.

— Представляю, каково было бедняге издателю, — сказал я. — Триста фунтов в те времена — целое состояние.

— И лучше сразу в «холодец». Чтобы ни костей, ни следов. На хрена мне это дежа вю? Было уже однажды, принесли соколика. Потом вся Зона кровью умылась и расширилась чуть не до Киева.

— Думаю, с помощью коллекционеров он быстро компенсировал затраты и, возможно, даже получил прибыль, — лукаво улыбаясь, продолжала Мэри. — А в гостиной, где состоялась наша первая встреча, есть экземпляр французской Библии с картинкой на переднем обрезе книги. Еще там изумительная акварель со сценой рождения Иисуса, что было большой редкостью в те дни. На чердаке лежит шкатулка, которую Дэвид купил для этой Библии, однако книга так красива, что мне жаль держать ее в шкатулке.

Я лежал на чем-то твердом. Это «что-то» неприятно давило на лопатки и затылок. Я попробовал сменить положение и удалось это мне неважно — в затылке словно взорвалась граната и я заорал. Во всяком случае так мне показалось. Наружу вырвался лишь слабый стон.

— Рождественская шкатулка, — произнес я.

— Уже? Что-то рановато для новорожденного зомби.

Мэри удивилась тому, что я, молодой человек, знаю про такие вещи.

Слева коротко лязгнул металл.

— Да. На ее крышке — изумительная гравюра со сценой Рождества. Богоматерь с Младенцем как живые.

— Нервный ты стал, Сидорович, — прогудел голос второго. — Не видишь что-ли? Не зомби это. Человек.

— Значит, я видел эту шкатулку. Очень красивая.

— А мне один хрен… Чужой он. Первый раз его вижу. На Кордоне и без него чужих хватает, каждый день прут из-за периметра. Я в свое время Меченого тоже не выбросил, пожалел — и вон чего получилось. Зона уже сюда добралась, никогда такого не было…

— Но она не французская. Скорее всего, шведская. В скандинавских странах умели делать замечательные шкатулки. Когда Дэвид покинул этот мир, мне неоднократно предлагали продать его коллекцию Библий. Я согласилась. Продала все, кроме четырех. Одну подарила церкви, а с тремя другими просто не смогла расстаться. Дэвид так радовался их приобретению, так дорожил ими.

Я попытался открыть глаза. Удалось это не сразу, словно веки стянула твердая корка. В глаза брызнул свет. Я зажмурился и против воли застонал снова.

— И где же третья Библия? — спросил я.

Металл лязгнул снова, но тише. Потом по мне пробежали чьи-то ловкие пальцы.

— В маленькой гостиной, примыкающей к моей спальне. Я постоянно читаю эту Библию. Узнай об этом ретивые коллекционеры, они бы обезглавили меня за такое обращение с раритетом. Но та книга имеет для меня особую важность. — Мэри перевела взгляд на Дженну. — Впрочем, довольно о прошлом. Расскажите лучше о вашей очаровательной трехлетней малышке.

— Небогатый улов, Странник, — продребезжал тот, кого назвали Сидоровичем. — Выкидуха, два сухаря, сигареты… пять штук в пачке, часы китайские. От силы за все пятьдесят рублей. Идет? Или консервами-патронами возьмешь?

До сих пор Дженна сидела смирехонько и ковыряла в своей тарелке. Великолепие столовой потрясло ее не меньше, чем нас.

— Еще полтинник за утилизацию, если помрет, — прогудел Странник. — Или сам его тащи до «холодца».

— В январе Дженне исполнится четыре, — сказала Кери.

— А ты хорошо освоился в Зоне, парень, — хмыкнул Сидорович. — Принес задаром, а унес за деньги. Только хрен ты угадал. Мне его за двадцатку кто хочешь и куда хочешь оттащит. Бери на семьдесят рублей консервов, своего недобитка — и до свидания. Конечно, если не надумал продать свой нож. Подумай, я тебе за него дам очень хорошую цену.

— Мне будет вот столько! — с гордостью заявила Дженна и подняла растопыренную ладонь с загнутым мизинцем.

— Нож не продается. Смотрю вот я на тебя и все думаю — Сидорович это кликуха, отчество или фамилия?

— Чудесный возраст! — воскликнула Мэри. — Тебе нравится новый дом?

— А поновее ничего нет? — проворчал тот, кого назвали Сидоровичем. — Остряки-самоучки. Что б вы тут делали без меня?

— Мне нравится моя кровать, — с детской непосредственностью сказала наша дочь.

Я не очень понимал, о чем говорят эти люди. Мне было важно открыть глаза. И я сделал это.

— Это первая кровать в ее жизни, — пояснила Кери. — На нашей прежней квартире спальня была настолько тесной, что детская кроватка туда не влезала. Дженне приходилось спать в колыбели. Знали бы вы, как она расстроилась, когда оказалось, что из всех детей в танцевальном классе она одна спит в колыбели!

Глаза, похоже, уже привыкли к свету, как привык к раздирающей боли мозг в районе затылка. А еще я откуда-то знал, что стонать можно только тогда, когда точно знаешь, что рядом никого нет. Иначе будет очень и очень плохо.

Мэри сочувственно улыбнулась.

Я сделал над собой усилие и, рывком приподнявшись на локте, попытался сесть. Меня качнуло, но в общем эксперимент удался.

— Раз уж мы заговорили о танцах, — сказала Кери, поворачиваясь ко мне. — В следующую субботу у Дженны репетиция рождественского выступления. Ты сможешь присутствовать?

Сидел я на подобии стола, грубо но добротно сколоченным из толстых шершавых досок. Пахло подвальной сыростью и чем-то слегка протухшим. Возможно, тухлятиной несло от толстого пожилого человека с маленькими поросячьими глазками на одутловатом лице. Толстяк сидел на дорогом кожаном вращающемся кресле, как-то не вяжущемся с окружающей обстановкой.

Я наморщил лоб.

Обстановка сильно напоминала продуктовый склад, совмещенный с армейской оружейкой. Вдоль стен громоздились ящики с надписями на разных языках, означающих одно и то же — «Тушеное мясо», «Опасно! Взрывчатка», «Сухой паек», «Патроны. Калибр 7,62»…

— Едва ли. Сейчас субботы — самые напряженные рабочие дни. Помимо рождественских торжеств в декабре устраивают много свадеб.

Там еще много чего было понаписано на тех ящиках. На некоторых из них лежали стопки нераспакованных камуфляжных костюмов, усиленных бронепластинами, какие-то баллоны, картонные коробки…

— Самая горячая пора для вашего бизнеса, — улыбнулась Мэри.

А еще здесь было оружие. Автоматы, гранаты, винтовки, армейские ножи в чехлах и без. Какие-то явно бывшие в употреблении, со сбитым воронением и пятнами ржавчины. Другие новые, блестящие от заводской смазки.

— Да. А в январе наступает спад.

Хозяйка вежливо кивнула и повернулась к Кери.

Все это великолепие стерегли два комплекта уродливых доспехов, сжимающие в руках новёхонькие автоматы Калашникова. За круглыми наглазниками шлемов, защищенных светофильтрами, человеческих глаз видно не было, но я не сомневался, что внутри неподвижных армейских бронекостюмов находятся вполне подвижные люди. Хотя бы потому, что их оружие было направлено точно на меня и на светловолосого парня в застиранном и залатанном камуфляже, не в лучшую сторону отличающемся от новенькой униформы, разложенной на ящиках. Парень мрачно смотрел на меня и в его взгляде ясно читалось недовольство тем фактом, что я когда-то появился на свет.

— Вот и ладушки, — обрадовался толстяк, поворачиваясь к своему столу на котором стоял пожилой компьютер и отбивая на клавиатуре веселую дробь. Столбик цифр на древнем толстозадом мониторе стал на одну строчку длиннее. — Тело очнулось, стало быть, утилизации не требуется и до границы моего участка оно доползет само. А ты его за десятку проводишь. Правда ведь, Странник? — бросил толстяк через плечо.

— Я рада, что Дженне здесь понравилось. Кстати, вы не будете возражать, если вместо Ричарда я пойду с вами на репетицию?

Парень буркнул что-то невнятное, выбрал из ближайшего ящика пяток консервов без этикеток, побросал их в свой тощий рюкзак и направился к выходу. Блестящий от плохо вытертой смазки ствол в руках одного из охранников плавно двинулся за ним.

— А тебе что, особое приглашение?

— Это будет здорово! — воскликнула Кери, а Дженна заулыбалась.

Я понял, что это относилось ко мне. Сцепив зубы, чтобы не застонать, я сполз со стола и нетвердым шагом направился к толстой металлической двери. Ствол автомата словно нос преданной собаки проводил меня до выхода. Краем глаза я заметил, что бронированный урод неожиданно быстро сместился со своего места и захлопнул за мной тяжелую дверь. Изнутри прошуршали металлом о металл невидимые засовы.

— Значит, договорились. А для маленькой танцовщицы я сегодня приготовила шоколадный пудинг. Такой же, как делают на Рождество.

Я вместе со своим провожатым оказался в небольшом коридоре, оканчивающемся ведущими вверх ступеньками. Вдоль сырых стен были свалены в кучу обломки ящиков, пустые консервные банки, какое-то тряпье. От куч мусора зловоние шло просто нестерпимое.

Дженна одарила Мэри нетерпеливой улыбкой.

— Сука беспредельная, — отчетливо проговорил мой спутник, шагающий впереди. Его широкая камуфлированная спина, отягощенная рюкзаком, необъяснимым образом излучала крайнее недовольство. — Барыга хренов.

— Как тебе не стыдно, Дженна! — одернула ее Кери. — Ты еще не доела обед.

Сверху потянуло свежим воздухом. Странник непроизвольно ускорил шаг, слегка припадая на правую ногу. Я последовал его примеру. С каждой ступенькой, приближающей меня к спасительному свежему воздуху, боль в затылке становилась все менее ощутимой.

— Она просто приберегла местечко для шоколадного пудинга, — улыбнулась Мэри.

Наконец мы выбрались наверх.

Хозяйка извинилась, сказала, что вынуждена нас ненадолго покинуть, и ушла на кухню. Вскоре она вернулась с подносом, на котором стояли четыре хрустальные вазочки с дымящимся пудингом. Первой лакомство получила Дженна.

За моей спиной что-то щелкнуло. Я обернулся.

— Какой замечательный пудинг, — восхитился я, проглотив первую ложку.

Логово Сидоровича снаружи выглядело как холм высотой в рост человека, теперь наглухо запечатанный еще одной стальной дверью. Не иначе автоматической. Над дверью имелись две бойницы. Одна пошире, другая, над ней, поуже. В узкой бойнице заговорщически подмигивал глазок видеокамеры, защищенный бронированным стеклом. А из широкой недвусмысленно торчал ствол пулемета. Еле слышно зажужжали сервомоторы и ствол плавно проехался туда-сюда, словно примериваясь, как бы половчее перечеркнуть наши фигуры огненным пунктиром.

— Вся еда прекрасная, — подхватила Кери. — Вы изумительно готовите.

— Пошли отсюда, парень, — буркнул Странник. — Гнилое место.