Магдалена закашлялась и сиплым голосом еле слышно произнесла:
— Его зовут… Диего… Диего Доминго… Молинас.
— Ну и в добрый час. Он твой любовник?
Не похоже, чтобы Магдалена всерьез испугалась, хотя и была сильно встревожена.
— Нет… Нет… Он пытался… Причинить мне зло…
— Причинить тебе зло? Будто я тебя не знаю! — Мишель придвинул свое лицо к лицу жены. — Ты скажешь мне все, правда? Отвечай! Правда?
Магдалена, казалось, приготовилась сопротивляться, но в этот момент сверху раздался детский плач.
— Да, я все скажу, — прошептала она.
Мишель отпустил ее и втолкнул перед собой в гостиную. На пороге она обернулась и умоляюще на него взглянула.
— Позвольте мне сходить за детьми. Я не могу оставить их одних.
Он мотнул головой.
— Это твои дети. Учитывая твое поведение, у меня нет никаких доказательств, что они мои. Успокойся, много времени это не займет. — Он зажег свечу от висевший над столом лампы и, держа ее в руке, подошел к жене, сжавшейся в комок на диване. — Диего Доминго Молинас… — пробормотал он. — Так кто же он?
Магдалена ответила без обиняков:
— Агент инквизиции Испании. Фамильо, как он себя называет.
Мишель вздрогнул.
— Испанская инквизиция! Что же им от нас надо?
— Молинас уверен, что ты занимаешься некромантией и происходишь из семьи колдунов.
— Вот оно что! Все нелепые истории моего отца, которые он сочинял, чтобы облагородить прошлое семьи, теперь обернулись против меня. — Мишель размышлял вслух, и лоб его прорезали морщины. В глубине души он понимал, что главное обвинение может быть гораздо серьезнее, но не хотел об этом даже думать. Он снова наклонился к жене. — Как давно ты с ним общаешься?
— О, еще с тех пор, как вы были студентом.
— И ты говоришь это без малейшего стыда, словно это обычное дело!
— Постарайтесь меня понять. Для меня рассказать вам все означает освободиться от тяжкого груза.
Мишелю пришлось отвести взгляд. В глазах Магдалены не было ни любви, ни покорности, ни раскаяния. В них только вспыхивало беспокойство, когда сверху доносился непрекращающийся детский плач. Мишель провел рукой но лбу, покрытому каплями пота.
— Постарайся не врать. Ты была его любовницей?
— Нет, никогда.
— Но ты шпионила за мной!
— Вот это правда. Он меня шантажировал, угрожал донести как на ведьму.
Мишель пожал плечами.
— Нынче во Франции ведьм почти не жгут. Инквизиция занята лютеранами, и ведьмы не идут с ними в сравнение.
— Несколько лет назад все было по-другому.
— Времена изменились, ты хорошо это понимаешь. Однако ты продолжала шпионить за мной. Зачем?
Магдалена была абсолютно спокойна, словно собственная дальнейшая судьба ее не волновала.
— Да, это правда, — сказала она.
— Но почему? Дай ответ, чтобы я понял причину.
Она ответила с неожиданной горячностью:
— Потому что, хоть Молинас и мерзкая тварь, он все-таки гораздо лучше вас!
Мишель словно получил сильный удар под ложечку. Чуть не выронив подсвечник, он рухнул на другой конец дивана и долго не мог вымолвить ни слова. Потом дыхание вернулось к нему.
— Неужели я тебе так ненавистен, шлюха?
— Ненавистны. Наш брак принес мне только унижения и побои. Сотрудничая с Молинасом, я мстила за себя, хотя он и змея в человеческом облике.
Воцарилось долгое молчание. Такое долгое, что даже дети наверху затихли, задохнувшись темнотой и собственным страхом. Мишель сидел, упершись локтями в колени и стиснув руками голову. Потом поднял глаза.
— Магдалена, — впервые за долгие годы он назвал жену по имени. — Знаешь, что я сделаю с тобой?
Она повела плечами.
— Наверное, убьете. Сначала побьете или изнасилуете, а потом все равно убьете. Этого требует ваша обожаемая респектабельность.
Обращение на «вы», оставшееся только у нее, теперь подчеркивало дистанцию, сверкая отточенной холодной сталью.
Мишель оторопел. Он смотрел на жену, словно увидев ее впервые. Длинные распущенные волосы были по-прежнему великолепны, как и глаза необычной синевы. Но лицо, с которого он свел веснушки, избороздили морщины, вокруг глаз залегли тени. Рот, который раньше все время улыбался, обвела глубокая скорбная складка.
Однако времени на сантименты не было. Мишель поднялся с видом властным и решительным.
— Ты приписываешь мне намерения бандита, и это только доказывает твою лживость. Но у тебя есть еще возможность оправдаться, если ответишь искренне: принимала ли ты участие в краже рукописи или нет?
Магдалена с удивлением развела руками.
— Нет. В то время мы еще не были знакомы, разве вы не помните?
— Однако ты прекрасно понимаешь, о чем идет речь. Теперь рукопись у Молинаса?
— Думаю, да. Он то и дело упоминал ее как предмет, сбивший вас с пути истинного.
— И ты знаешь, что он там нашел интересного?
— Нет… Но он все время повторял одно слово, которое, наверное, было для него мучительной загадкой.
— Что за слово?
— Абра… Абразакс.
Мишель разразился такими неистовыми проклятиями, что, находись он в Тулузе, его бы сразу приговорили к позорному столбу. Он вскочил на ноги и указал пальцем на жену:
— Я не стану тебя ни бить, ни насиловать.
С этой минуты я с тобой развелся. Пойди забери своих детенышей и ступай вон из моего дома. Я не желаю тебя больше видеть.
Ее била дрожь, но она и бровью не повела. Сглотнув, она тихо сказала:
— Теперь ночь, я не знаю, куда идти. Прошу вас, дайте мне остаться до утра. Обещаю, что на рассвете навсегда покину ваш дом.
— Нет, уходи сейчас. Ты оскверняешь мое жилище.
Мишель стоял, наклонив голову, и не шелохнулся, когда Магдалена устало вышла, потом вернулась с узлом вещей, на ходу одевая детей. Он спросил себя, как бы он поступил, если бы она все-таки попросила прощения, но отогнал эту мысль прочь. Теперь ему надо было сосредоточиться на другом: как объяснить горожанам изгнание своего семейства. Ясно, что он потеряет расположение многих из них, если заведет разговор о неверности жены и своем сомнительном отцовстве. Что же придумать, чтобы себя не скомпрометировать?
Он так углубился в эти мысли, что вовсе не заметил бы Магдалены, если бы не плачущие дети. С детьми на руках и с узлом вещей она брела к выходу. Мишель отвернулся, по-прежнему низко наклонив голову. Раздалось бряцанье дверной щеколды, потом порыв ветра захлопнул дверь.
С улицы донесся колокольчик чумной телеги, медленно катившей под разудалые песни пьяных alarbres. Мишель подошел к одному из окон, выходивших на освещенную луной улицу. Магдалена шаталась, еле удерживая на руках детей и узел с вещами. Она сделала несколько неверных шагво и затопталась на месте, не зная, куда пойти. Дорогу ей преградила телега alarbres.
Один из них свесился к Магдалене и что-то прокричал. Слов Мишель не расслышал, но догадался, что речь шла о шутливом и развязном предложении подвезти. К его удивлению, Магдалена кивнула. В мгновение ока движения alarbres изменились: двое поднимали детей, третий — узел с вещами, главный подал руку Магдалене и что-то сказал. Видимо, предупреждал не прикасаться к телам больных и умирающих. Она, казалось, его не поняла и повалилась между больными, увлекая за собой детей.
Немыслимая тоска охватила Мишеля. Он попытался открыть окно и предупредить жену, но руки дрожали, и ему не удавалось поднять шпингалеты. А когда наконец удалось, телега уже укатила, громыхая по булыжной мостовой.
Этот звук был непереносим. Мишель рванулся на чердак в поисках ястребиной травы, испытывая отчаянную потребность хоть на короткий миг забыться, уйти из этой реальности.
ЛИЦОМ К ЛИЦУ
В Агене не было настоящей тюрьмы, поэтому избитого, окровавленного Молинаса заперли в подвале одной из таверн с дурной репутацией. Как только двое солдат из службы бальи приволокли пленника и бросили его на пол импровизированной камеры, наместник по уголовным делам, меняла по имени Серро, усмехнувшись, указал на единственное окошко, через которое в подвал проходил воздух.
— Не стройте себе иллюзий! Решетка только кажется слабой, но вам ее не перепилить и не выломать. — Видя, что пленник не шевелится, он добавил: — В обычное время суд состоялся бы в несколько часов и вас приговорили бы к смерти. Теперь в городе чума, поэтому не удастся быстро собрать трибунал. Приготовьтесь ждать долго и не скулите! Может, для вас это и к лучшему.
Молинас еще долго оставался на полу, лицом к сырому потолку. Сырость немного успокаивала боль. Потом он очень осторожно попытался встать на четвереньки, и после многих попыток это ему удалось. Раны болели и сочились кровью. Так, стоя на четвереньках, он стал просить прощения у Бога за то, что снова позволил демону плоти одолеть себя и тем самым помешал делу борьбы с загадочной сектой иллюминатов. Молился он, как и всегда, долго, лихорадочно, дрожа всем телом. Однако вестготский Христос, который, по его понятиям, был посредником между ним и Творцом, по всей видимости, был настроен враждебно, хотя по его лицу ничего нельзя было понять.
Молинас догадался, что от него требуют покаяния, равного совершенному греху. Возможно, и смерти, к которой его приговорят, будет недостаточно, а может, небо готовит ему иную судьбу. Неимоверным усилием он поднялся на ноги и, шатаясь, подошел к окну. У него больше не было плаща, жилет из черного бархата изорвался в клочья, а плотно облегающие панталоны были в крови. Скудный свет, проникавший сквозь решетку, позволил ему разглядеть свои свежие раны. Наверное, на спине их было не меньше.
Он осмотрелся. В подвале стояли бочки, и одна из них, совсем рассохшаяся, была стянута ржавым обручем. Хромая, кое-как добрался до этой бочки и осмотрел ее. Не без усилий ему удалось выдернуть длинный витой гвоздь. Гвоздь оказался весьма кстати.
Оставалось решить, что делать дальше. Логичнее всего было бы себя оскопить. Может, вестготский Христос этого и требовал, как некогда потребовал от Оригена. Молинас соблазнился было этой идеей, но быстро ее отверг. Такое тяжкое испытание могло вызвать летальное кровотечение, а если бы он и выжил, то наверняка остался бы во власти своих врагов.
Надо было придумать что-нибудь не менее болезненное, но не ведущее к греху самоубийства.
Он развернулся к окну и левой рукой отодвинул ткань над глубокой раной на животе. Края раны еще не сошлись, но кровь начала сворачиваться в густую бурую массу. Стиснув зубы, он быстрым, точным движением провел гвоздем по краю раны. Нечеловеческая боль пронизала тело, и свежая кровь, хлынув из-под спекшейся, залила живот.
Он нащупал еще одну рану, на груди, и повторил операцию. На этот раз ему не удалось сдержать крика. Когда он терял сознание, ему показалось, что угловатое лицо Христа сложилось в благосклонную улыбку.
Очнулся он от невыносимой боли и хорошо знакомого запаха паленого мяса. Рискуя свернуть себе челюсти, он заорал что было силы. Человек, сидевший над ним, резко отвел от раны кусок раскаленного железа, который держал пинцетом, и отбросил его.
— Готово, — послышался голос, — раны обезврежены. Не будь это полной чушью, я бы сказал, что он сам пытался их инфицировать.
Лихорадочные глаза Молинаса различили в темноте подвала еще двоих людей. Он едва видел их сквозь слезы боли, но слова, сказанные одним из них, расслышал хорошо:
— У нас и без того дел по горло, а мы теряем время с этим бедолагой. Если бы мы оставили его подыхать, никто бы не заплакал. Что тебе до него, Мишель?
— А ты его не узнаешь, Гийом? Это тот самый испанец, которого мы отделали палками в Монпелье.
Мишель де Нотрдам! Голос, несомненно, принадлежал ему. А второй, должно быть, Гийом Рондле… Голова у Молинаса вдруг совершенно прояснилась, и ясность эта затмила собою боль, которая волнами накатывала на него. Третий, самый высокий, был, конечно, Франсуа Робине. Он попал в руки своих заклятых врагов!
— И правда, это он. Ну и досталось же ему! Вроде он приходит в себя. Еще несколько минут, и мы сможем его кое о чем спросить.
— Нет, я сам им займусь, — ответил Нотрдам. — У меня с ним старые счеты. Заберите с собой железо и угли. Я догоню вас, как только смогу.
Молинас увидел, как Робине положил руку на плечо друга.
— А не опасно оставаться с ним наедине?
— Нет, ты же сам видишь, он не в состоянии мне навредить. И потом, наместник дал мне дворян для охраны: они тут неподалеку, на улице. Идите, я долго не задержусь.
Новая острая боль заставила Молинаса сомкнуть веки, и он не видел, как вышли двое медиков, но услышал, как цепочка, на которой был подвешен тазик с углями, забрякала уже на лестнице. Он чувствовал полное согласие с самим собой. Принятое мучение очистило и тело, и душу. Теперь он мог со сладострастием отдаться волнам искупительной боли.
— Не притворяйся, что ты без сознания, — жестко сказал Нотрдам. — Ты в здравом уме, как змея, которой оторвали кончик хвоста.
Отвлекшись от своей боли, Молинас открыл глаза.
— Да, я в сознании, но мне нечего вам сказать. Убирайтесь.
Первые слова дались ему с трудом, но последнее легко слетело с губ.
Нотрдам нахмурился.
— Может, я только что спас тебе жизнь. Но благодарность твоя мне не нужна. Единственное, что я хочу, это узнать, зачем ты преследуешь меня столько времени с упорством разозленного пса.
— Вы ничего не знаете и ничего не узнаете обо мне. Оставьте меня.
Сухие губы Нотрдама скривились в усмешке.
— Говоришь, ничего о тебе не знаю? Ошибаешься. Твое имя Диего Доминго Молинас, ты подданный Карла Пятого и фамильо испанской инквизиции. Ты годами преследовал меня и использовал для слежки мою жену. Ты украл у меня рукопись и возвел на меня гору обвинений, основанных на самой неприкрытой лжи. Как видишь, ты напрасно отказываешься говорить.
Несмотря на новые приступы боли, Молинас улыбнулся про себя. Ему надо было узнать, до каких пределов простирается информация, известная Нотрдаму, и теперь картина складывалась. Магдалена открыла мужу многое, но не все. Чтобы выудить из Мишеля как можно больше сведений, Молинас воспользовался не совсем невинным приемом.
— Святому трибуналу, которому я подчиняюсь, ведомо, что вы колдун, продавшийся демону, посвященный в тайны черной магии Ульрихом из Майнца во время эпидемии чумы в Бордо.
Нотрдам вздрогнул.
— Тебе это известно? — воскликнул он, потом, побледнев, сглотнул и не сразу пришел в себя. Обретя дар речи, он пробормотал дрожащим голосом: — Если ты располагаешь такой информацией, так узнай, что я уже отказался от прошлого. Я вовсе не прислужник демона и Ульриха не видел уже десять лет. У меня нет ничего общего ни с ним, ни с другими колдунами.
— Ложь! — огрызнулся Молинас. — Вы происходите из рода астрологов и колдунов! В Испании, откуда родом ваше семейство, вам уже долгие годы уготован процесс. Мы не забываем обвиняемых вашего ранга.
По измученному лицу Нотрдама пробежала тень удивления.
— Да никто из моих предков никогда не был в Испании! Все это выдумки отца… — Внезапно он заметил, что от обвинения перешел к защите, и тут же сменил тон: — Хватит! Ты, верно, придал слишком большое значение ошибкам моей молодости и явно переоценил опасность, которую я представляю. Излишне тебе возражать, тем более что ты скоро умрешь. Я убедил наместника и бальи судить тебя завтра, несмотря на эпидемию. Прижигание, которое тебе сделали, — только прелюдия к тем мукам, что ждут тебя. Ты разрушил мою жизнь и мою семью, и, Бог меня прости, я буду рад твоей смерти. Разве только… — Нотрдам сделал хорошо рассчитанную паузу. — Разве только ты скажешь мне, куда спрятал украденную рукопись. Кто дал тебе приют в Агене? Подозреваю, что рукопись у него в доме. Ну, говори, и я попытаюсь замолвить за тебя слово.
Молинас приподнял угол верхней губы.
— Вы намекаете на «Arbor Mirabilis»? На заметки этого сарацина Аль-Фараби? Ваш интерес говорит о том, что вы вовсе не порвали с Ульрихом, как пытаетесь меня убедить.
И тут Нотрдам впервые по-настоящему испугался.
— А ты что об этом знаешь? — спросил он глухо. — Ты хочешь сказать, что расшифровал…
Его прервало появление наместника Серро в сопровождении солдат.
— На счастье, население не знает, что этого испанца содержат здесь, — сказал он, спускаясь по ступенькам. — Его обвиняют в распространении чумы. Говорят, видели, как он по ночам обмакивал платок, смоченный зараженной сывороткой, в источники воды. Весь Аген просит его выдачи.
Нотрдам указал на пленника.
— Берите его, господин наместник, он ваш. Выдайте его населению безо всяких сожалений. Несколько минут беседы с ним убедили меня, что он действительно повинен в эпидемии.
Молинас вздрогнул. Он ожидал чего угодно, но не такого поворота событий. Неужели колдун снова от него ускользнул? Благословенный Господом план уничтожения этого человека рухнул! Нет, не может быть! Должен же существовать какой-то выход! Боль, мучившая его, перестала быть наслаждением и снова превратилась просто в боль.
Серро удовлетворенно кивнул.
— Услышать эти слова от такого уважаемого человека, как вы, месье Нотрдам, все равно что услышать приговор трибунала. Конечно, я должен проконсультироваться с бальи, но думаю, что наилучшим решением будет выдать иностранца народу, который давно уже гудит у магистратуры в нетерпении свершить акт правосудия. Следуйте за мной, бальи будет рад вас видеть.
В отчаянно работавшем мозгу Молинаса всплыла подсказка, похоже, единственного пути к спасению.
— Да здравствует Лютер! — заорал он что было сил, с трудом выталкивая воздух из отбитых легких. — Смерть Папе и его прихвостням! Лютер приказал умертвить их, заразив чумой, и я выполняю его приказ! Во Франции не останется в живых ни одного католика!
Наместник, уже начавший подниматься по ступенькам, удивленно обернулся.
— Это еще что за новости? При чем тут Лютер?
Не менее удивленный Нотрдам удержал его за рукав.
— Подозреваю, что в словах этой змеи кроется ловушка. Я вовсе не убежден, что он лютеранин, иначе…
Молинас поднял палец.
— Скоро кончится тирания коррумпированной церкви-паразита! Сотни таких, как я, во всех уголках Франции будут сеять чуму, чтобы покончить с Великой Блудницей! Армагеддон, очищение! Предадим огню рассадницу греха, землю Франции!
Наместник был потрясен.
— Боже мой! Да это дикий зверь! И где-то действуют еще такие же? — Он попытался успокоиться, но безуспешно. — Но этот случай выходит за пределы обычного правосудия. Мы должны передать его в инквизицию Тулузы!
И тут Нотрдама осенило. Он схватил наместника за руку.
— Нет! Он как раз этого и добивается! Чтобы его передали инквизиции! Он сам работает на инквизицию!
— Лютер прав, пора покончить с проституцией церкви! — орал Молинас. — И ваш король Франциск должен покориться! Настало время отмщения для гугенотов, и чума станет их инструментом!
— Вы слышали? Он угрожает даже королю! — воскликнул наместник, раздраженно отстраняясь от Нотрдама. — Решать, конечно, будет бальи, но это заговор против власти! Надо, чтобы этим еретиком занялась компетентная магистратура!
— Да неужели вы не понимаете, что это трюк? — вскричал Нотрдам. — Чума не щадит и гугенотов! Этот тип просто боится толпы и нашего суда. Он никакой не еретик и никогда им не был!
Молинас заметил колебание на лице наместника. Надо было еще добавить.
— Саразен показал мне дома папистов, подлежащих суровой каре, — просипел он. — Не успеет пройти и недели, как все они умрут. Потом чума сломит сопротивление Марселя, и северные братья-лютеране повторят «римский мешок». А потом и сам король Франциск падет под ударами моих друзей, если он уже не умер!
Наместник побледнел, как мертвец, его солдаты тоже были выбиты из колеи.
— Он знает Саразена и знает, что тот принадлежит к гугенотам. Нет, за всем этим стоит нечто ужасное, тут надо разбираться. Дело идет о спасении нашего суверена и несчастного Прованса. — Он поднялся по последним ступенькам. — Месье Нотрдам, следуйте за мной, вам нельзя здесь оставаться!
— Неужели вы не понимаете, что он несет чушь? — Нотрдам был в отчаянии. — С каких это пор Карл Пятый стал лютеранином? Что же до Саразена…
Наместник покачал головой.
— Изложите свои соображения бальи. Мой долг — немедленно ему доложить. Пойдемте, не заставляйте меня терять время. — Он обернулся к одному из солдат. — Пойди и приведи всех своих товарищей, кого сможешь найти.
Толпа не должна добраться до подвала. Этот тип нужен мне живым.
Нотрдам вздохнул и пошел за магистратом. У порога он обернулся. На бескровном лице Молинаса играла мерзкая дьявольская усмешка. В этот момент стража загородила видимость, захлопнула дверь и закрыла ее на ключ.
Молинас остался один. Охватившая его на миг радость вылилась в короткий сухой смешок. Но раны и ожоги быстро напомнили о себе. Нестерпимая боль заполнила тело, затуманив сознание. Он рухнул на иол, заливаясь кровью, и стал извиваться, как червь, чтобы не впасть в беспамятство. Мозг повиновался, но ценой нечеловеческой боли, криком вырвавшейся из горла.
Он застыл, пытаясь вспомнить хоть какую-нибудь молитву, но на ум приходили всего два-три слова. Потом, к своему удивлению, он снова услышал голос Нотрдама. На этот раз голос шел из окна и говорящий казался очень взволнованным.
Окошко было далеко от того места, где лежал Молинас. Движимый любопытством, испанец пополз на животе, толкаясь локтями и коленями и пытаясь добраться до луча света. Каждое движение сопровождали спазмы жестокой боли, но усилия его были вознаграждены. Он ясно и отчетливо услышал разговор.
— Мишель, пойдем с нами, — говорил голос, который Молинас распознал как голос Рондле. — Дорогой тебе человек заразился чумой и теперь умирает.
— Дорогой мне человек? Но кто?
— Конечно, прошло много лет с тех пор, как мы видели ее в последний раз… Но мы с Робине убеждены, что это Магдалена, твоя жена.
Молинас подскочил. Нотрдам вскрикнул:
— Но этого не может быть! Вчера вечером она уехала из города вместе с детьми…
— Если это была она… я не уверен… она согласилась проехать часть пути на повозке alarbres. Контакт с больными и умершими… Сам понимаешь. Alarbres и рассказали мне… Она сошла с повозки уже в лихорадке.
— А… дети? — заикаясь, спросил Нотрдам.
— Они все время были при ней. Двое. Малышка уже умерла, а мальчик умирает рядом с матерью.
До ушей Молинаса донеслось глухое рыдание, потом хриплый голос Нотрдама произнес:
— Проводите меня к ней, прошу вас! Я не хотел…
— Чего не хотел? — спросил Робине.
Рондле вмешался:
— Оставь, Франсуа. Пойдем, Мишель, это недалеко.
Когда голоса стихли, Молинас перевернулся на спину. Несмотря на лихорадку, а может, благодаря ей мозг работал интенсивно и четко. Исчезновение Магдалены было бы ему очень на руку. Главный свидетель уходил со сцены. Из груди Молинаса вырвался вздох облегчения. Нет, не перевернута еще страница книги Божественного провидения. Все кусочки мозаики встали на свои места. Ради этого стоило принять такую жестокую и спасительную муку.
АГОНИЯ
Услышав слова друзей, Мишель бегом кинулся к лазарету, так что остальные еле за ним поспевали. Он обливался потом под жарким солнцем, висевшим над Агеном. Ему надо было добраться до лазарета раньше, чем случится непоправимое.
Теперь город имел явные черты поразивших его трагических событий. На опустевших улицах попадались только телеги alarbres да собаки, ищущие, чем бы поживиться. Поживы было предостаточно. Казалось, все горожане — лавочники и нищие, аристократы и священники, — прежде чем покинуть жилища и отправиться куда глаза глядят, спешили выбросить на улицу все, вплоть до орудий труда. Вот штука дорогой ткани, брошенная на палку; вот пивное заведение с перевернутой стойкой — в опрокинутых фьясках блестят еще капли жидкости. Дарохранительница валяется в сточной канаве, темной от чернил, вытекших из разбитых чернильниц писаря. Вероятнее всего, что нечистые на руку солдаты или воры-профессионалы в первые же дни эпидемии забрались в жилища умирающих, а потом и сами умерли после таких грабежей. Только alarbres казались неуязвимыми и — уже с утра под хмельком — то и дело пересекали сцену в спектакле, который разыгрывала смерть.
В Агене имелся свой лазарет, укрытый за мощными стенами, но больных скопилось столько, что матрасы стали класть прямо на траву перед зданием. Часть из них была закрыта тентом, а часть располагалась на солнце. На открытом воздухе невыносимый запах гнойных язв рассеивался быстрее, а лучи солнца служили бальзамом для больных, которых бил непрерывный озноб.
Растерянный Мишель бросился к травяной поляне, но навстречу ему попался сердитый Широн.
— Где вы шляетесь? — накинулся он на Мишеля. — Так-то вы мне помогаете?
Робине подошел к светилу.
— Среди больных его жена, — шепнул он.
Смущенный Широн отступил.
— Сожалею, месье Нотрдам. Конечно, позаботьтесь о ней. Если я могу вам помочь…
Они двинулись вдоль матрасов, на каждом из которых разыгрывалась своя трагедия. Дети, покрытые чумными бубонами, прижимались к матерям, лица которых изменились до неузнаваемости; бок о бок в ожидании смерти лежали супруги; сильные мужчины, не веря в болезнь, ощупывали грудь руками, а из-под пальцев сочились потоки зловонного гноя. Среди этого кошмара, как призраки, бродили медики с птичьими головами и стеклянными глазами. Движения их были замедленны из-за тяжелых кожаных жилетов.
— Мы пришли. Она под этим тентом, — сказал Робине, который показывал дорогу.
Поначалу Мишель заметил только широкую спину человека, склонившегося над чем-то, завернутым в тряпку. Услышав и, он с недовольным видом обернулся. Распахнутая белая рубаха обнажала мощный торс, среди густой растительности на груди поблескивала золотая цепь, которая одинаково могла бы принадлежать и рыцарю, и прелату.
— Можешь идти, добрый человек, — сказал ему Робине. — У тебя нет больше причины здесь оставаться. Пришел муж.
— А, это и есть муж? — взревел гигант, выпрямившись во весь рост перед Мишелем. — Слушай, парень, я каналья и того не отрицаю. Но ты в тысячу раз меня хуже. Ты самый отвратительный из убийц и сам это знаешь, правда?
Рондле тронул его за руку.
— Ладно, иди. Ты и так сделал больше, чем должен был. — Он подождал, пока тот отвернется, потом шепнул Мишелю: — Это тот самый alarbre, который вчера вечером подобрал твою жену. Если это действительно она…
Это была она. Завернутая в тряпье, переодетая в рубаху, которая не могла скрыть жуткие темные пятна под мышками, она была по-прежнему прекрасна. Она крепко прижимала к себе Рене, но, похоже, мальчик уже не дышал. Видимо, врачи оставили ей ребенка из чистого милосердия.
— Будет лучше, если мы тебя с ней оставим, — прошептал Рондле. — Мы будем рядом.
Подай знак, если понадобится помощь.
Этой минуты Мишель боялся больше всего. Магдалена подняла на него блестящие от лихорадки синие глаза и долго вглядывалась, словно силясь понять, кто это. С ее губ слетел сиплый шепот, никому не адресованный:
— Где моя девочка? Почему ее у меня отобрали?
На Мишеля постепенно сходило просветление. Он с радостью убежал бы далеко отсюда, но понимал, что не сможет. Он глядел на завернутое в тряпку тело, которое столько раз бил и насиловал, подчиняя, как вещь, своим желаниям. Он старался думать о той Магдалене, что шпионила за ним и предавала его, но ничего не получалось: все обвинения утекали, как песок между пальцев. Теперь же ему предстояло то, что пугало больше всего: заговорить с ней.
— Ты поправишься, Магдалена, я уверен, ты поправишься.
Она прищурилась, стараясь пристальнее вглядеться в говорившего.
— Мишель? — сказала она наконец, борясь со спазмом, сводившим губы. — Это ты?
— Это я. — В горле застрял комок, и Мишель закашлялся, не сразу обретя дар речи. — Поверь, сейчас я охотно обменял бы свою жизнь на твою.
Ответ Магдалены был абсолютно неожиданным.
— Ты бы лучше поменялся жизнью с Присциллой. Ее унесли совсем недавно. Наверное, она умерла.
Он содрогнулся и не нашел ничего лучше, чем продолжить вранье.
— Нет, нет, она жива, наша девочка жива!
— Вчера она не была нашей, она была только моей. Как и Рене. Но боюсь, он тоже умер.
Мишель был потрясен. Он ожидал слез, упреков, на худой конец, болезненного безразличия, но поведение Магдалены не укладывалось ни в одну схему. Может, это от жара? Надо было ей помочь.
— Послушай, — сказал он взволнованно. — Я знаю, что очень виноват перед тобой и всю жизнь буду искупать свою вину. Но ты должна выздороветь. Я верю, мы будем счастливы вместе. Мы должны быть счастливы! У меня есть средства от чумы, известные только мне. Я пойду домой и принесу…
— Нет, не уходи.
В словах, сказанных сдавленным голосом, прозвучала страстная настойчивость. Слезы заволокли глаза Мишеля, в носу защипало и захлюпало. Он нашел руки жены, сжимавшие трупик ребенка, и нежно их погладил.
— Я знаю, ты поправишься, многие поправляются!
Магдалена, казалось, не слышала его.
— Не уходи, — повторила она, встряхнув рыжими волосами. — Неопознанные трупы сбрасывают в общие могилы. Я хочу, чтобы меня похоронили в собственной могиле, и моих детей тоже. Ты один можешь гарантировать опознание. Я бы хотела, чтобы и Присцилла была здесь, но боюсь, ее уже похоронили.
Мишель впал в безграничное отчаяние. Он словно к стенке обращался: его не слышали. Сдерживая слезы, он обрушился на виновника своих бед:
— Это все Молинас! Если бы эта змея не вползла в нашу жизнь, как мы были бы счастливы! Этот человек — настоящий Вельзевул, зло во плоти!
Магдалена дернулась всем телом, может, от приступа озноба. Рене выскользнул из ее рук и остался лежать на земле — маленькое тихое тельце. Но она ничего не заметила и продолжала прижимать к себе пустые руки. По запекшимся губам вдруг пробежала усмешка.
— Как все странно в жизни! — прошептала она. — Молинас казался последним негодяем, а в этой комедии получился лучшим. Он использовал меня, веря, что делает благое дело. Он пользовался моим телом, но ни разу ко мне не прикоснулся: ему просто надо было избавиться от наваждения, которое мучило его. Он знает, что такое быть мышью, и думаю, страдает от этого. И в глубине души первый себя за это презирает. И не добивается никакой респектабельности.
Мишель не понял. А если бы и понял, то отогнал бы от себя эту мысль, все списав на лихорадочный бред. В здравом уме ни одна женщина не смогла бы произнести таких сложных и дерзких фраз. Он перестал плакать и подозвал к себе Рондле, облаченного в кожаный жилет, увенчанный «курьей головой». Тот сразу подошел.
— Что случилось?
Нагнувшись над Рене, он попытался приподнять его голову, но тут же выпустил, и она снова упала.
Мишель указал на Магдалену.
— Можно перенести ее ко мне в дом? Я сам буду за ней ухаживать…
— Конечно. Указом бальи это, правда, запрещено, но я уверен, что мэтр Широн…
— Я не хочу к нему в дом, — сказала Магдалена дрожащим, но решительным голосом. Она смотрела в пустоту, а руки ее были сложены под грудью так, словно все еще держали ребенка. Она, казалось, уже ничего не видела и не чувствовала, но разум оставался ясным, и болезнь только обостряла эту таинственную просветленность. — Я не хочу к нему в дом, — повторила она. — Его дом был тюрьмой.
Заметив смущение Мишеля, Рондле сказал:
— Подумайте хорошенько, мадам. Вы же знаете, что ваш муж — талантливый врач и он вылечил многих зачумленных. Ваша судьба в руках Господа.
И тут Магдалена еще раз всех удивила.
— Лучше уж руки Господа, чем руки респектабельного господина.
Рондле пристально взглянул в лицо Мишеля.
— Наверное, это была очень умная женщина.
— О да. — Мишель стиснул руки. Однако отчаяние не помешало ему прибавить: — Хотя и очень низкого происхождения.
В этот момент Магдалена хрипло вскрикнула. Должно быть, к ней вернулась чувствительность, и она поняла, что руки пусты.
— А где Рене? Его вы тоже куда-то унесли?
Рондле склонился над матрасом.
— К несчастью, мадам, Рене больше нет. — Он не решался прикоснуться к лежащему на земле тельцу: боялся, что мать его увидит. — Обещаю, что его похоронят по-христиански.
— Тогда у меня больше никого нет. Если бы сестры были живы, они пришли бы сюда. Мне осталось только самой умереть.
— Где священник? Не может быть, чтобы тут не было священника! — спохватился Мишель. Эта странная сцена была ему невыносима, и он изо всех сил пытался втиснуть ее пусть в трагическую, но понятную ему рамку. — Кто отправляет таинства на этом поле? Рондле собрался было ответить, но Магдалена тихо перебила его:
— Священники были моими первыми любовниками. Мне тогда исполнилось одиннадцать… Не хочу, чтобы они же стали последними.
— Хватит! Не богохульствуй! — Мишель наклонился и с усилием поднял на руки хрупкое тело, не обращая внимания на резкий запах гниения. Он с вызовом обернулся к Рондле и подходящему к ним Робине, тоже одетому в кожаный жилет. — Я забираю ее, — сказал он решительно.
Уходя, он явственно услышал голоса друзей.
— У меня нет слов, — прошептал Рондле. — Не знаю, кто эта женщина — ангел или дьявол.
— Ангелы и дьяволы одной породы, — философски заметил Робине. — Пойдем, у нас еще много больных.
При выходе из лазарета, с мукой прижимая к себе жену, Мишель увидел, что ему навстречу движется еще одна «курья голова». Когда существо сняло маску, он узнал Фил ибера Саразена. Нос его раздулся от вставленных в ноздри ватных шариков с дезинфицирующими растворами. Мишель с облегчением рванулся ему навстречу.
— Филибер, нет ли какой телеги? Я должен отвезти Магдалену домой.
— Здесь телеги есть только у alarbres. Хотя я могу для тебя поискать… — Он вдруг осекся, подошел к Магдалене, обвисшей на руках Мишеля, и приподнял ей лицо. — А ты уверен, что она еще дышит? — неожиданно резко спросил он.
— Конечно. Еще минуту назад… — Ужасное подозрение пронизало мозг Мишеля. Тело, которое он прижимал к груди, больше не горело в лихорадке. — Она не могла умереть… Чума не протекает так быстро.
Саразен мрачно положил руку на сердце Магдалены и тут же отдернул.
— Опусти ее на землю, Мишель. Магдалены больше нет.
Мишель сдавленно вскрикнул и крепче прижал жену к груди, словно ограждая от опасности. Руки ощутили холод, которого он раньше не замечал.
Саразен покачал головой.
— Положи ее на землю. Ты добрый христианин и знаешь, что она продолжает жить в ином мире. Тебе же остается только мужаться.
Мишель снова заплакал, но на этот раз повиновался. Он осторожно опустил тело Магдалены на землю. Слезы бежали по его лицу и бороде. Он упал на колени, нежно провел рукой по лбу жены, поправил на ней рубашку.
— Иди домой, Мишель, — медленно и тяжело сказал Саразен. — Я о ней позабочусь. Найду священника. Ее похоронят, как положено.
Смысл его слов не сразу дошел до смятенного разума Мишеля. В последний раз проведя рукой по рыжим волосам — единственному, что напоминало о прежней Магдалене, — он медленно поднялся и прошептал:
— Она хотела, чтобы ее похоронили вместе с детьми… Нашими детьми.
— Я сделаю все, чтобы их найти. Иди домой.
Мишель, как во сне, побрел к центру города. У него было такое чувство, что оторвался кусок его плоти, его жизни, его надежд. В глубине души он сознавал, что чувство это было ему внове. Он оплакивал мертвых детей, которых вовсе не любил живыми, связывая их появление на свет с бесчестным поведением жены. В его сознании зашевелилась недобрая мысль: а ведь и Магдалена могла относиться к нему точно так же. Он любил ее по-своему, но считал причиной всех своих бед. И разве не он прогнал ее? Он сжалился над ней в смертный час, но жалость была только для вида. Нет, он сделал все правильно. Ее упрямое неповиновение выходило за рамки всех приличий. Не говоря уже о том, что она шпионила за ним.
Однако, как он ни старался, ему не удавалось повернуть мысли в этом направлении. Узы религии и обычаев вдруг ослабли. Он молил Бога, чтобы тот дал ему силы избавиться от слез и страданий. Но слезы так и катились по щекам. Может, это яркое полуденное солнце било в глаза… Это неприлично, уговаривал он себя. И вдруг понял: в его борьбу за собственную респектабельность все еще вмешивалась посторонняя злая сила.
Эта сила имела ненавистное имя: Молинас! И с этой минуты Мишель уже не мог думать ни о чем другом. Это Молинас вторгся в его жизнь, искушал Магдалену, заставлял его совершать нелепые поступки. Он должен понести кару, и нечего ждать вердикта ни церковного, ни светского правосудия. Испанец все равно вывернется. Как тогда, в лазарете, он испытал огромное облегчение от возможности назвать по имени козла отпущения, отмести все сомнения, разрешить противоречия. Поэтому, хотя в душе и звучали отголоски угрызений совести, плакать Мишель перестал.
Добравшись до центра города, он направился к ратуше, надеясь застать там толпу, требующую казнить иностранца. Он бы сам повел горожан к подвалу, где сидела пойманная крыса. Однако обилие похоронных повозок быстро заставило людей сообразить, что собираться в толпы небезопасно. Площадь была пуста, и в ратуше, похоже, тоже никого не было. Может, бальи вслед за аристократами отправился в загородный замок? И гвардейцы все куда-то подевались…
Мишель понял, что выбора нет и ему придется защищать свою честь в одиночку. И никто не осмелится его в этом винить. Он побрел среди домиков из серого камня с разрушенными стенами, перешагивая через валяющуюся на мостовой домашнюю утварь. Наконец ему попалась на глаза нужная вещь: кинжал ландскнехта, cinquedea,
[30] как его называли, потому что у основания он был шириной в пять пальцев. Должно быть, это редкое оружие завез в Аген какой-нибудь разбойник или вернувшийся солдат.
Он поднял кинжал и спрятал его за жилет. Не успел он оправить платье, как ему пришлось вжаться в стену: мимо пролетела запряженная четверкой лошадей черная карета, подпрыгивая на валявшихся повсюду вещах. Вероятно, какой-то запоздавший аристократ спешил прочь из города. Оторвавшись от стены, Мишель поправил складки на рубашке, чтобы кинжал не торчал наружу, и направился к кабачку, подвал которого служил арестантской камерой.
Подойдя, он увидел, что какой-то распаренный от жары солдат запирает двери на замок.
— Подождите! — закричал Мишель. — Мне надо повидаться с заключенным!
— С каким еще заключенным?
— С испанцем, которого заперли в подвале.
Солдат — тощий молодой парень — снял с головы раскаленный шлем.
— Поздно пришли. Его увезли отсюда.
— Увезли? Кто увез?
— Ни больше, ни меньше, как сам кардинал делла Ровере, которого в Агене давненько не видели. Кажись, явился по поручению инквизиции Тулузы. Да его карета должна была попасться вам навстречу: черная, без опознавательных знаков.
У Мишеля перехватило дыхание.
— А вы не знаете, где наместник? Мне очень срочно надо с ним поговорить.
— Он сидел в карете с кардиналом и заключенным. — Солдат ухмыльнулся, обнажив гнилые, наполовину выбитые зубы. — Если вы одна из жертв испанца, успокойтесь. Его так отделали, что смотреть жалко. Кровь так и капала, пока его тащили в карету. И потом, инквизиция не жалует тех, кто попал к ней в лапы. Не хотел бы я оказаться на месте этого иностранца.
Ничего не ответив, Мишель повернулся и пошел прочь. Некоторое время спустя он выбросил кинжал в пыль сухой сточной канавы, спугнув сонное гнездо скорпионов.
Потеря личного козла отпущения произвела действие, которого он опасался. В памяти всплыл образ умирающей Магдалены, ее глаза, влажные, бесконечно далекие.
И он почувствовал неодолимую потребность в дозе пилозеллы.
ПЯТЫЙ ИНКВИЗИТОР
Молодой доминиканец оставил Диего Доминго Молинаса под аркадой монастыря Сан-Томмазо, кишевшего фамильи, и удалился. Ждать пришлось недолго.
— Главный прокурор сейчас вас примет, — объявил священник. — Постарайтесь не занять слишком много времени.
— Но я должен видеть Великого инквизитора! — запротестовал Молинас. — Я подчиняюсь только ему!
Доминиканец приподнял бровь.
— Вы, должно быть, давно не были в Испании?
— Да, года два.
— И когда вы в последний раз виделись с Его Святейшеством кардиналом Манрике?
— Лет пять тому назад.
— С тех пор многое изменилось. — Монах указал на распахнутую дверь, украшенную по бокам гербами правящего дома. — Не угодно ли следовать за мной?
Они вошли в просторный зал со стрельчатыми сводами, когда-то служивший трапезной. Теперь он был заставлен длинными столами с кипами бумаг. Человек двадцать писцов скрипели гусиными перьями, переписывая протоколы и мандаты, и тут же запечатывали их вместе с предписаниями для рассылки во все районы Европы и Америки. Два нотариуса, расположившись на возвышении, заверяли работу писцов и разъясняли им непонятные места.
В запутанных лабиринтах основанного самим Торквемадой монастыря Сан-Томмазо, снабженного тремя внутренними двориками, размещался один из самых мощных бюрократических центров Европы. В том была и заслуга Альфонсо Манрике, формально кардинала Севильи, а реально Пятого Великого инквизитора и ангела-хранителя Супремы. С 1523 года, приняв эту должность, он удерживал сложную структуру испанской инквизиции, включая и заморские ее филиалы, в состоянии устойчивого равновесия, своевременно предупреждая все кризисы, которые угрожали ее существованию. Теперь, в 1538 году, инквизиция благодаря своей необычайной разветвленности составляла конкуренцию короне. Она опиралась на тысячи агентов, верность которых подтверждали свидетельства о чистоте крови, и имела глаза и уши во всех сферах повседневной жизни Испании, включая и преступное сообщество, именуемое Притонным братством (Hermandad de la Garduna).