– Джастин? Это худо.

– Ничего, я постараюсь все уладить. Оказывается, ростовщик ему угрожает. А он не хотел мне ничего рассказывать. Он попросил у Дианы денег взаймы, и... Ох, Сэнди, ты не знаешь, полиция делала обыск в ее столе? Дело в том, что Диана отказала Джастину, и он написал ей, по его словам, \"гневное письмо\".

– Но убили-то не Диану, правда? – сказал Сэнди, точь-в-точь как Джастин. – Не знаю, как там насчет стола и писем, но... они нашли пистолет.

– Сэнди! Где?

– Тебе будет неприятно это услышать. В кухне, в холодильнике.

– Пистолет Ди!

– Вне сомнения. Зарегистрирован на ее имя. Вероятно, там ее отпечатки пальцев. Они проверят. Главное в том, что полиция склонна считать: только женщина способна сунуть пистолет в холодильник, вместе с морковкой и прочей чушью... и, боюсь, они решат, что эта женщина – не кто иная как Ди... Эмми, ты ведь не прикасалась к пистолету?

– Нет! Я же тебе говорила. Мы не нашли его. Искали, искали... а потом приехала полиция.

Сэнди вздохнул:

– Ладно. Но там было всего две женщины – Диана и ты. По крайней мере, насколько известно полиции. И, конечно же, тот факт, что пистолет найден среди салата и морковки, еще не доказывает, что его положила туда именно женщина... А это правда, что Гил повсюду появлялся с Дианой?

– Да, но только потому, что Дуг был слишком занят – репетиции, поездки, все такое – и не мог ее никуда водить. Но, если честно, Сэнди, – Диана была равнодушна к Гилу. К тому же, он был помолвлен с Корриной Харрис. Ди не была влюблена в него. Поверь. Господи, Сэнди, ну не думаешь же ты, что она убила его в приступе ревности и тому подобную чушь?

Сэнди выпрямился и уперся локтями в колени:

– Ди хочет, чтобы приехал старик Бигэм. И я тоже этого хочу.

– А он берется за уголовные дела? – Эмми замерла, пораженная собственными словами. – Сэнди... но они же не могут обвинить Ди в убийстве?

– Могут, – спокойно ответил Сэнди, – если соберут достаточно улик. Причем веских; иначе Хейли не передаст дела в суд.

– Сэнди, ты обещал мне: если ее обвинят, ты будешь вести дело.

Он задумался:

– В моей практике были уголовные дела, правда, мелкие. Мне давали их вести, потому что я моложе всех в фирме и не имею права отказаться. Вообще, мы крайне редко беремся за уголовные дела, однако иногда приходится. Но Ди может и отказаться от моих услуг... Ладно, зачем искать брод, не дойдя до реки. А вот и сэндвич.

Действительно, подоспел сэндвич, кривой и громоздкий. Принесший его Джастин выглядел удрученно.

– Тебе надо выпить, мой мальчик, – он направился к столику с напитками. – Виски? С содовой или с водой?

– С содовой. Спасибо.

Джастин налил ему виски, критически осмотрел свой кулинарный шедевр и произнес:

– Ну? Расскажи нам.

Сэнди отхлебнул, откусил огромный кусок и с набитым ртом ответил:

– Пока нечего.

– Гм-м, – Джастин сел и эффектно закинул ногу на ногу. – Я бы не удивился, если бы оказалось, что это – дело рук Дианы. Весьма крутая особа.

– Боже правый! – Сэнди поперхнулся. – Что вы говорите? Она же ваша падчерица!

– О да. Но она вся в своего отца. Внешностью, конечно, в мать, зато характером... Я знал его немного. – Джастин деланно вздрогнул. – Жесткий был человек. Эмми тоже порою бывает крута, но на самом деле она больше похожа на мать. Когда я признался ей, что – то есть вынужден был признаться, – что мой кредитор мне угрожает, она сразу сказала, что выручит меня. – Джастин перевел взгляд бледно-голубых глаз на Эмми, затем снова на Сэнди. – Нельзя сказать, чтобы она пришла в восторг от этой новости. Не мудрено. Я понимаю. Но она пообещала помочь. А Диана отказала наотрез. Заявила, что ей наплевать, что со мной случится, и что это послужит мне уроком. Вся в папашу. Говорю вам: в жилах у него текла не кровь, а ледяная водица!

Может, внезапно подумала Эмми, потому ее мать и вышла за Джастина? Она почти не помнила отца, зато отлично помнила нежность и привязанность матери ко второму мужу.

Джастин вздохнул:

– Да, я не удивился бы, если бы Ди попросту схватила пистолет и пальнула в этого Гила Сэнфорда. Подозреваю, он этого заслуживал. Слишком много женщин...

– Слишком много? – уставился на него Сэнди. – Но откуда вы знаете?

Джастин беспечно пожал плечами:

– У него это было на лице написано. Помяни мое слово, мальчик мой, здесь замешена особа прекрасного пола. А то и не одна, – добавил он мрачно.

Сэнди глубоко вздохнул и снова взялся за сэндвич:

– Но стреляла-то в него только одна особа, и нужно еще доказать, что это была женщина.

– А тут и доказывать нечего. Вот увидишь. – Джастин помолчал несколько мгновений, затем спросил: – Что они там делают? Я имею в виду полицию.

– Обыскивают дом. У них уже есть ордер на обыск. Ищут улики. Допрашивают Ди и Дуга. Те говорят, что ничего не знают.

– Полиция нашла пистолет, – сказала Джастину Эмми.

Он едва не подпрыгнул:

– Пистолет, из которого убили Гила? Постой-ка, это ведь оказался пистолет Ди, верно?

– Да, – с набитым ртом подтвердил Сэнди, – но это еще не значит, что стреляла именно Ди.

– А где был пистолет?

Сэнди вкратце рассказал. Джастин взъерошил свои редеющие волосы:

– Ну, что я тебе говорил? Только женщина могла выбрать такое место.

– \"Могла\" – не значит \"выбрала\", – сказала Эмми. – Джастин, ты не должен так говорить о Ди. Кто-нибудь может услышать и подумать, что ты серьезно.

– А я серьезно, – парировал Джастин. – Еще виски, Сэнди?

– Нет, спасибо. Кажется, я начинаю приходить в себя.

– Тогда кофе? – Джастин встал, проворно подскочил к кофейному подносу и налил кофе. – С сахаром? Нет? А зря. Это придало бы тебе энергии. Ну, как знаешь, – снисходительно добавил он.

Эмми спросила:

– Сэнди, а что они делают? Я имею в виду Ди и Дуга.

– Когда я уходил, – сухо сказал Сэнди, – Ди как раз пыталась оторвать Дуга от телефона, чтобы заказать ужин на дом. Дуг обзванивал актеров и каждому говорил, что это трагическое событие, разумеется, никак не должно отразиться на премьере. Это его слова.

– Но в них есть резон, – заметила Эмми. – Он в ответе перед актерами. Спектакль – их хлеб.

– Кроме того, это первая постановка Дуга на Бродвее. – Сэнди вздохнул. – Кажется, я так и не смог вбить ему в голову, что свершилось убийство. Он... понимаешь, он ведет себя так, словно все это происходит на сцене.

– Это естественно для Дуга. Он живет в театральном мире, а не в реальном.

– Это уж точно. Мне пора домой, Эмми. Я зашел только рассказать тебе, что случилось после твоего ухода. И еще... может быть, это звучит глупо, но я думаю, что лучше бы тебе в ближайшие дни поменьше выходить из дому.

– С какой стати?! Почему?

– Во-первых, ты – важный свидетель. Есть старое правило: беречь свидетеля!

Эмми остолбенело глядела на него.

– Сэнди! – воскликнула она наконец. – Но я же ничего не знаю об убийце! Я не видела, как он выходил из дому! Я не опасна ему – и никому другому.

– Давай считать, что это так. Но погоди, что с тобой?

– Просто... нет, это глупо...

– Что глупо?

– Понимаешь, пока я шла домой, я не могла отделаться от ощущения, что за мной следят. Буквально идут по пятам.

Серо-зеленые глаза Сэнди сузились, взгляд их стал пронизывающим:

– Ты видела кого-нибудь?

– Ну, я заметила одного мужчину – он стоял рядом со мной на переходе, в середине Парк-Авеню. А потом, когда я дошла до дому, вроде бы он же прошагал мимо швейцара и направился дальше. Но, наверное, мне все это померещилось.

– Как он выглядел?

– Совсем неприметный. Тщедушный, среднего роста... даже ниже среднего. Серый костюм, серая шляпа. Большие очки... такие, знаешь, как глаза у совы... Но, Сэнди, скорей всего, он вовсе меня не преследовал! Просто показалось.

– А знаешь, это мог быть полицейский в штатском. Впрочем, не думаю, чтобы Хейли установил за тобой слежку. По крайней мере, не сразу.

Тем не менее, Сэнди выглядел хмурым и встревоженным. Он обернулся к Джастину:

– Что там у тебя за чертовщина с ростовщиком?

Джастин взъерошил волосы и снова тщательно пригладил их:

– Очень неприятная история.

– Неприятная? Мягко сказано. Вот если бы Эмми отказалась заплатить, была бы неприятная – как дырка в черепе.

– Дырка в черепе? – оживился Джастин. – А я почему-то представлял Ист-Ривер и камень на шее.

Рука Сэнди непроизвольно дернулась. Эмми узнала это движение – с ней часто происходило то же, когда ей до смерти хотелось закатить Джастину оплеуху.

– Что дырка, что камень – одинаково неприятно. Из-за каких-то пустяков...

– Пустяков?! – голос Джастина задрожал от благородного негодования. – Лично я не рискнул бы назвать сорок тысяч долларов пустяками!

– Сорок ты... Господи! Джастин! И как раз сейчас, когда так туго с деньгами...

– Не с деньгами туго, – парировал Джастин, – а Ди скряга! И всегда была такой. Говорю тебе: вся в отца. А у него, можешь мне поверить, зимой снега было не выпросить.

Сэнди тряхнул головой, точно вынырнув из воды:

– Ну ладно. Эмми, проводи меня до двери.

Когда они вышли в холл, Сэнди с ужасом спросил:

– Он что, всегда такой?

– Ты же не первый день его знаешь.

– Так-то так; но мне он всегда казался этаким безобидным попрыгунчиком. На что он потратил такую уйму денег? Женщина?

– Говорит – ставки на бегах.

Сэнди подумал и покачал головой:

– Может быть, во мне говорит шотландская кровь, но я вот что скажу тебе, Эмми: если так пойдет дальше, вы останетесь без единого цента – и ты, и Ди.

– Ох, да это чепуха. То есть, конечно, никакая не чепуха. Знаешь, иногда мне кажется, что деньги Ван Сейдемов для того и существуют на свете, чтобы причинять мне головную боль.

Он ухмыльнулся – и снова превратился в прежнего, до боли знакомого Сэнди:

– Есть люди, которое многое отдали бы за такую головную боль. Спокойной ночи, Эмми. Никого не впускай в дом и сама не выходи – то есть выходи, конечно, но будь осторожна.

– Ну, что со мной может случиться?!

– Время от времени, – с расстановкой произнес Сэнди, – людей избивают до полусмерти. Или сталкивают с тротуаров под колеса. Или... – Он оборвал себя на полуслове и ласково поглядел на Эмми сверху вниз: – Что, запугал? На тебе лица нет. Ну-ка, верни его на место. Я хочу тебя поцеловать.

Поцелуй, неожиданно для обоих (как думала потом Эмми), оказался жарким и долгим. Затем Сэнди велел ей запереть двери на все замки, сказал, что прикажет швейцару никого не впускать к Ван Сейдемам без предварительного звонка по домофону, и велел ей утром сказать то же самое управляющему. Эмми согласилась, хотя это все и казалось ей ужасной глупостью.

Вернувшись в гостиную, она увидела, что Джастин вприпрыжку удаляется вверх по лестнице, и отправилась гасить свет во всем доме – но, вопреки своему обыкновению, оставила в нескольких комнатах горящие лампы. Верхнюю дверь она решительно заперла на задвижку. Если Агнес явится поздно (или вообще явится), то без малейших колебаний начнет трезвонить в дверь до тех пор, пока Эмми не проснется. Ну, а Джастин всегда спит безмятежным сном младенца.

Наконец, точно в спасительную гавань, Эмми вошла в собственную комнату. Она огляделась – и вспомнила, как после прогулки с Ди по магазинам вернулась сюда, сняла перчатки и надела новые, чтобы идти на собрание... Неужели это было только сегодня?! Неужели всего несколько часов назад она просматривала письма, лежащие теперь на столике у шезлонга, рядом с серебряным ножом для бумаги?.. Знать бы, чем кончилось собрание, мельком подумала она. Затем мысли ее вновь обратились к Джастину. Нужно завтра же расплатиться с ростовщиком! Правда, Эмми не знала, как нужно разговаривать с ростовщиками, но убедила себя, что это совсем не сложно.

Она пыталась уснуть и не думать об убийстве Гила Сэнфорда; но дневные события снова и снова вставали у нее перед глазами. Тогда Эмми решила вспомнить, что ей вообще известно о Гиле.

Ей казалось, что она знает о нем довольно много; но когда она попыталась разложить эти знания по полочкам, оказалось, что раскладывать-то и нечего. Гил всего-навсего принадлежал к тому же кругу, что и она. Как и когда Гил вошел в этот круг, она не могла припомнить. Кажется, он окончил колледж – где? какой? – и имел собственное дело. Гил был архитектором, но, похоже, не слишком процветающим: у него всегда было полно свободного времени. Эмми никогда не слышала, чтобы Гил был богат; следовательно, рассудила она, он зарабатывал ровно столько, сколько требовалось для поддержания образа жизни бонвивана. Сэнфорда знали все, но Эмми не помнила, чтобы у него был хотя бы один близкий друг.

Гил время от времени приглашал Эмми к ужину или в театр, и пару раз она даже отвечала ему согласием, но ни он, ни она не испытывали при этом особого энтузиазма. Зато сам он охотно принимал приглашения на ужины в качестве, любезном сердцу всякой хозяйки, – \"свободный молодой человек\". Интересно, не без ехидства подумала Эмми, есть ли в Нью-Йорке хотя бы один \"подающий надежды\" молодой холостяк, который не пользуется этим обстоятельством ради дарового ужина?

Вообще-то она не могла не признать, что Гил Сэнфорд был весьма мил, но на ней он ни разу не испробовал свои чары. Зато для Дианы Гил оставался бессменным и, безусловно, приятным кавалером.

В Гиле было неуловимое \"нечто\", льстившее дамам. Лица юных девушек вспыхивали румянцем, едва Гил приближался к ним. Но ей, Эмми, он никогда не нравился. Возможно, от того, что его веселые карие глаза казались ей бездумными и пустыми... Вспомнив, какими были эти глаза сегодня днем, Эмми вздрогнула всем телом, зажмурилась и помотала головой, отгоняя страшное видение.

А его семья? Не из яйца же он вылупился! Должны у него где-то быть мать, отец, братья, сестры... Но Эмми, хоть убей, не могла припомнить, откуда, из какого города, из какого уголка взялся Гил Сэнфорд. Он просто был – и все.

Может, Диана и Дуг что-то знают о его родных? Если да, то Дуг, наверное, уже уведомил их...

Нью-Йорк, полусонно думала Эмми, – это не город, а мириады крохотных городков, которые накладываются один на другой; житель одного из них запросто может познакомиться и подружиться с жителем другого. А вот Гил, похоже, был своим в каждом из этих городков. Он знал всех, и все знали его. И эта загадочная помолвка с Корриной Харрис... Сама не отдавая себе в этом отчета, Эмми когда-то раз и навсегда причислила Гила Сэнфорда к мужчинам, которые наслаждаются обществом многих женщин, но женятся только на деньгах. Она почти не знала Коррину, разве что видела ее на сцене да время от времени слышала, что в запале говорил о ней Дуг; и все же она чувствовала, что деньги тут ни при чем. Но кто может понять, почему люди совершают те или иные поступки? Эмми знала одно: она не хотела, чтобы Гил умер такой смертью – и уж, конечно, не в доме Дианы...

Она снова, в который раз, взбила подушку и обреченно подумала, что, наверное, так и не уснет.

И тут зазвонил телефон.

5

Эмми в темноте пыталась нашарить телефонный аппарат. Диана, думала она, это Диана! Наконец она поднесла трубку к уху, и чей-то тихий голос произнес:

– Только попробуй, скажи полиции. Пожалеешь. Я не шучу.

Раздался щелчок. Несколько секунд в трубке стояла тишина; затем снова щелчок – и долгий гудок. Значит, Джастин снял трубку первым!

Эмми спрыгнула с кровати, накинула халат и босиком побежала в большую угловую комнату, которую Джастин продолжал занимать и сейчас, после смерти матери. Дверь была закрыта. Эмми постучала – сначала робко, затем требовательней, – но ответа не последовало. Тогда она открыла дверь и позвала:

– Джастин! Джастин!

Легкий храп был ей ответом. Джастин умел быть увертливым, как угорь, когда хотел. Эмми нашарила выключатель – и ослепительно яркий свет люстры затопил комнату. Джастин заворочался, сел на постели и зевнул – пожалуй, чересчур правдоподобно.

– Кто звонил? – спросила Эмми.

– Звонил? – недоуменно переспросил Джастин, снова зевая.

– Да, кто-то звонил по телефону. И говорил с тобой. Кто это был?

Джастин широко раскрыл блекло-голубые глазки:

– Никто не звонил. С чего ты взяла? Тебе приснилось, Эмми.

– Нет, не приснилось. Ты снял трубку, и вы разговаривали.

Джастин поморгал и с детским простодушием спросил:

– А о чем?

– Он сказал: \"Только попробуй, скажи полиции – пожалеешь!\" Вот что он сказал! Кто это был – твой ростовщик? Или кто-то из его вышибал – так ты это называешь? Кто, Джастин?

Отчим растерянно покачал головой и снова зевнул:

– Понятия не имею. Я не брал трубку, Эмми. И, ради всего святого, погаси ты этот свет. Ты меня совсем ослепила. – Он на несколько мгновений задумался, затем добавил: – А может, это тебе звонили, Эмми? Из-за убийства Гила. Вдруг ты знаешь что-то такое, что могло бы разоблачить убийцу?

Джастин, конечно, большой ребенок, беспечный и наивный; однако в его словах могла быть доля истины. Но главное Эмми уже поняла: честного ответа от него не добьешься.

– Ну ладно, – сказала она и кулаком стукнула по выключателю. – Ладно же!

– О, можешь не извиняться, – голос Джастина из темноты буквально источал любезность. – Я вовсе не сержусь, что ты меня разбудила. Спокойной ночи, голубушка!

Эмми прошлепала в свою спальню и включила ночник. Телефонный аппарат матово поблескивал в полумраке. Она села на постель и принялась искать объяснения странному звонку. Конечно, скорей всего, Джастин лжет – по причине, известной только ему. С одной стороны, Джастин – непревзойденный мастер по части всяческих уверток и \"лжи во спасение\", которую вовсе не считал ложью; с другой – вдруг он прав? Вдруг кто-то решил, что она, Эмми, обладает некой информацией, которая, стань она известна полиции, может разоблачить убийцу? Если – точней, когда – дело дойдет до суда, она, как и предупреждал ее Сэнди, будет очень важным свидетелем – по меньшей мере, свидетелем того, что происходило непосредственно после убийства. Но ведь она, Эмми, не знает ничего такого, что ей самой казалось бы важным, и уже тем более – ничего такого, что означало бы опасность для других! Однако убийца-то может считать, что она знает – а это ничуть не лучше, чем если бы она знала на самом деле...

Эмми бросило в дрожь. Прав был Сэнди: нужно беречься! Людей убивают, говорил он, толкают под колеса... Ладно. Она будет очень, очень осторожна. Незнакомый голос в телефонной трубке или человечек, который шел за ней от дома Дианы, действительно могут таить в себе опасность. Голос в трубке был тихим, почти ласковым, но в каждом слове ощущалась угроза...

Эмми решительно сказала себе, что в такой поздний час ничего путного не придумаешь, а только запугаешь себя до полусмерти, и скользнула в постель – но свет не погасила. Остаток ночи оказался сплошным кошмаром. Сначала Эмми стало жарко, и она отшвырнула одеяло; затем у нее застучали зубы, и она начала кутаться; потом, наконец, забылась тяжелым, неспокойным сном – и ей приснилось, будто она танцует с Гилом Сэнфордом; на нем – элегантный смокинг; Гил кружит ее в танце, и она видит на груди его белоснежной рубашки алое пятно; она поднимает голову – пустые, бессмысленные мертвые глаза глядят поверх ее плеча... Эмми проснулась в холодном поту, вскочила, выпила холодной воды и села на край постели – подождать, пока кошмар окончательно рассеется. И тут ее внезапно сморил сон, да такой крепкий, что она проснулась на несколько часов позже обычного и ужаснулась – ведь впереди было столько дел!

Когда Эмми спустилась вниз, Джастина уже не было дома, но перед уходом он явно побаловал себя плотным завтраком – стол был уставлен кофейными чашками, рюмочками для яиц всмятку, тарелками из-под каши, молочными кувшинчиками; а поверх всего лежали утренние газеты.

Уборщица уже пришла – из соседней комнаты доносился шум пылесоса. Под его успокаивающее гудение Эмми принялась за газеты. И \"Таймс\", и \"Дейли Ньюс\" поместили вчерашнюю историю на первой полосе. Заголовки, однако же, были набраны скромным шрифтом и не слишком бросались в глаза. Обе статьи содержали только сухие факты – без каких-либо намеков, связанных с личной жизнью сестер Ван Сейдем, без упоминаний о том, что в последние несколько месяцев Гил зарекомендовал себя преданным рыцарем Ди. Было только сказано, что убийство произошло в доме драматурга Дугласа Уорда, супруга урожденной Дианы Ван Сейдем, премьера новой пьесы которого состоится на днях на Бродвее. Среди деталей биографии Гила Сэнфорда не оказалось ничего такого, о чем Эмми не знала бы прежде.

\"Уолл-Стрит Джорнал\" лежал на стуле, аккуратно сложенный, – Джастин никогда не питал интереса к миру финансов. За чашкой кофе Эмми внимательно просмотрела журнал и с карандашом в руках попыталась разобраться, какие акции она сможет продать с наименьшим ущербом для себя. То, что получилось, совершенно ей не понравилось, и она – в который раз! – мысленно посетовала на то, что не может раз и навсегда переложить груз финансовых дел на чьи-нибудь надежные плечи. Впрочем, поступить так означало бы не оправдать отцовских надежд, а это было не в натуре Эмми. Банковский доверенный давал ей советы, но решения она всегда принимала сама.

– Ну, ничего, – с усмешкой пробормотала она, – уж в следующей жизни я ни за что и ни за кого отвечать не буду!

Эмми допила кофе, поднялась наверх и позвонила своему брокеру. Она почти что видела, как он там, на другом конце провода, неодобрительно качает головой. Тем не менее, брокер не только дал ей дельный совет, но и пообещал тщательно все обдумать и продать то, что она велела, с наименьшими потерями. Затем, под нажимом Эмми, он дал ей слово отправить посыльного с чеком в банк за акциями.

– По рыночной цене? – с грустью переспросил он, и Эмми твердо ответила:

– Да, по рыночной.

Потом она позвонила в банк, мистеру Эллердайсу, и попросила назначить ей встречу на одиннадцать тридцать.

– Разумеется, – ответил тот. – Всегда счастлив вас видеть.

Ну, и как мы будем расплачиваться с ростовщиком, спросила себя Эмми. Хорошо было задать этот вопрос Джастину – но что он может сказать? Она набрала номер Сэнди – уж он-то даст дельный совет! – но девичий голос в адвокатской конторе ответил, что мистера Путнэма нет, и когда придет – неизвестно. Эмми поняла, что в ближайшее время ей не удастся узнать ничего нового ни об уплате долгов Джастина, ни об убийстве Гила Сэнфорда.

Она решила позвонить Джастину. Он наверняка торчал в одном из своих клубов, о которых непочтительно отзывался как о \"Храмах Предстательной Железы\". Названий такого рода в справочнике не найдешь, и Эмми пришлось мучительно вспоминать, как на самом деле называется излюбленный клуб отчима. Она и вспомнила, и дозвонилась – но Джастина там не оказалось.

Уборщица тем временем перебралась в холл верхнего этажа. Она сообщила Эмми, что накануне виделась с Агнес. Агнес сказала ей, что уезжает к племяннице на длинный уик-энд (бесконечно длинный, вздохнула про себя Эмми) и дала ключ от черного хода в квартиру, который располагался возле кухни.

Эмми с досадой попеняла себе за то, что вчера не заперла черный ход – даже не проверила, закрыт ли он на задвижку! Впредь надо быть в сто раз осмотрительней! Но сейчас не до рассуждений... Она второпях надела костюм, схватила сумочку и перчатки, стремглав сбежала вниз и поймала такси.

Мистер Эллердайс, как обычно, принял Эмми с таким радушием, точно банк принадлежит ей. Эмми подозревала, что подобное обращение – ласковое, почти отеческое – банкиры культивируют специально для молодых богатых клиентов. Ей, как ни печально, пришлось без утайки поведать мистеру Эллердайсу историю о том, как Джастин наделал долгов. Банкир качал головой, цокал языком, возводил глаза к потолку и разве что не стонал. Потом он сказал, что всему на свете есть предел, даже богатству Ван Сейдемов; сказал, что Эмми слишком часто запускает руку в основной капитал; сказал, что она должна понимать всю меру своей ответственности; сказал, что Джастин никогда не умел распоряжаться деньгами и что она, Эмми, должна его контролировать.

– Контролировать Джастина?!

Мистер Эллердайс снова горестно покачал головой:

– Да-да, понимаю. Те же трудности были и у вашей матушки. То есть, я не припоминаю, чтобы прежде он делал такие – Боже, Боже! – такие чудовищные долги; но он всегда был ужасно расточителен, и ваша матушка знала, что свой кошелек нужно держать на замке... И все равно она то и дело потакала его безумным прихотям. Конечно, после ее кончины, когда треть ее состояния была разделена между вами и Дианой, остаток капитала Ван Сейдемов уменьшился больше чем наполовину... Мы не хотим, чтобы богатство Ван Сейдемов превратилось в легенду. – Он ласково улыбнулся Эмми и внезапно нахмурился: – Я читал утренние газеты. Это ужасно!

– Да, – кивнула Эмми. – Знаете... полиция нашла пистолет.

Мистер Эллердайс поднял брови:

– В газетах об этом ничего не сказано.

– Наверное, когда его нашли, газеты уже печатались. Или... или они решили молчать, пока факты не подтвердятся. Но Диана не убивала его, мистер Эллердайс!

– Я не сомневаюсь в этом – и не хотел бы усомниться, – строго ответил банкир. – Посыльный вашего брокера принес чек. Боюсь, ростовщику это не понравится. Опыт показывает, что они не любят иметь дело с чеками. С другой стороны, я не доверил бы Джастину такую сумму наличными. И я не хотел бы, чтобы вы носили при себе такие деньги... – Он потер переносицу, снял очки, тщательно протер их и снова надел. – Честно говоря, я не знаю, как поступить. Я не привык к такого рода сделкам.

– Я думала, Сэнди мне поможет.

– Сэнди?

– Сэнди Путнэм. Он работает у мистера Бигэма.

– Ах, да, помню. – Он побарабанил холеными пальцами по столу. – Господи, как же я не хочу выпускать вас на улицу с такой суммой! У вас дома есть сейф, не правда ли?

– Есть; но его откроет и ребенок шпилькой для волос.

– А где вы храните свою долю драгоценностей?

– Здесь. В банковском сейфе.

– Ах, да, конечно. Эмми! Я очень хочу, чтобы вы осознали: нельзя разгуливать по городу, имея в сумочку столько денег! Я настаиваю!

– Понимаю. – Эмми лукаво усмехнулась. – Когда-то вы мне говорили, что нельзя иметь при себе больше трех долларов.

– Ну, теперь вы выросли, и я думаю, что эту сумму можно увеличить до двадцати. Но не больше! И если кто-то попытается вырвать у вас сумочку – не сопротивляйтесь. Конечно, у вас там ключи и клубные карточки с вашим адресом. Но ведь всегда можно сменить замки...

Эмми послушно кивнула. Ей было смешно, но в то же время она испытывала признательность.

Мистер Эллердайс тяжко вздохнул:

– Но эти деньги... подозреваю, что это все-таки будут наличные. Иного пути я не вижу. Распишитесь здесь, Эмми.

Она поставила подпись, и банкир нажал на кнопку. Вошла эффектная молодая женщина. Мистер Эллердайс протянул ей чек:

– Наличными.

Женщина глянула на сумму, и брови ее сами собой поползли вверх. Это не укрылось от взгляда мистера Эллердайса.

– Наличными, – твердо повторил он.

Женщина вышла, покосившись на Эмми. Мистер Эллердайс снова погрузился в размышления. Он хмурился и то и дело протирал очки. Наконец женщина вернулась, держа в руке толстый белый конверт.

– Пожалуйста, мистер Эллердайс.

Она снова посмотрела на Эмми – не то чтобы подозрительно, но удивленно. Мистер Эллердайс поблагодарил сотрудницу, подождал, пока она выйдет и задумчиво постучал пальцами по конверту:

– Я скажу вам, как мы с вами поступим. Я велю одному из наших охранников пойти с вами и сопровождать вас до той самой минуты, пока вы не отдадите деньги ростовщику. И, если удастся, возьмите с него расписку!

Эмми затолкала конверт в сумочку. Только банковского охранника ей и не хватало!

– Вы хотите, чтобы я чувствовала себя бронированным автомобилем? – засмеялась она, но смех прозвучал натянуто.

– Да, хочу. И правильно делаю. Я сейчас все устрою...

– Ох, нет, нет! Не надо! Правда, не надо! Ну кому придет в голову, что у меня в сумочке такая уйма денег? Ради Бога, не беспокойтесь. Я поеду прямо домой, на такси! Я буду очень осторожна!

– С вами поедет охранник.

Мистер Эллердайс снова потянулся к кнопке.

– Нет! – Эмми вскочила. – Нет, нет! Все будет хорошо. Я благодарна вам за помощь, но...

Мистер Эллердайс поджал губы:

– Вы даже не пересчитали деньги!

– Да, но... – Эмми готова была бежать без оглядки при одной только мысли о том, как по пятам за ней ступает дюжий охранник. – Мне пора. Спасибо, спасибо!

Мистер Эллердайс начал было подниматься из-за стола, но Эмми, зажав сумочку под мышкой, уже выбежала из кабинета. На Пятой Авеню она почти мгновенно поймала такси. Деньги через сумочку жгли ей руку! Она вспомнила, как в особо торжественных случаях надевала бабушкино бриллиантовое колье, а на следующий день после праздника колье вновь исчезало в банковском сейфе – и, видит Бог, как же она была рада от него избавиться!

Конечно, размышляла Эмми, глядя в окно на витрины \"Сакса\", \"Бонуита\", \"Бергдорфа\" (юбки в этом сезоне стали длинней, рассеянно отметила она), конечно, что толку в драгоценностях, если они покоятся на дне банковского сейфа! С другой стороны, времена изменились... В дни ее матери (не говоря уж – бабушки) деньги текли золотой Ниагарой... Впрочем, поправила себя Эмми, в случае с их семьей такое сравнение неуместно: Ван Сейдемы тратили деньги осмотрительно, с толком, вкладывая их в вечные ценности. Бриллианты, к примеру. Пускать деньги на ветер – такое было не в правилах Ван Сейдемов.

Возвращаясь мыслями к дню сегодняшнему, Эмми в сотый раз дала себе слово серьезно поговорить с Джастином, хотя прекрасно понимала, что, какие бы весомые аргументы она ни приводила, толковать с Джастином о деньгах – все равно что с несмышленым младенцем.

Когда такси подъехало к дому, никто не прогуливался по тротуару с нарочитой неспешностью, как вчерашний человечек в больших очках. Но ведь Сэнди велел ей быть осторожной!

Эмми решила слушаться. Она расплатилась с таксистом, старательно прикрывая рукой пухлый белый конверт. Швейцар отворил ей двери; в вестибюле она встретила управляющего домом и, памятуя давешние наставления Сэнди, сказала, что ей хотелось бы беседовать с посетителями по домофону прежде, чем впускать их в квартиру. Управляющий участливо покивал:

– Разумеется, мисс Ван Сейдем. Никаких репортеров. Я читал газеты. Мне очень, очень жаль.

Эмми поблагодарила его (ну вот, опять ситуация – глупее некуда!) и двинулась по сверкающему чистотой вестибюлю. В огромных бронзовых вазах красовались свежие цветы. Лифт мягко понес ее вверх; лифтер, как всегда, спросил: \"Девятый или десятый, мисс Ван Сейдем?\" и она ответила \"Девятый\". Джастин, конечно, еще не вернулся...

Но он, как ни странно, оказался дома. Более того, там была и Диана, и, судя по всему, они отчаянно ссорились. Пока Эмми шла по холлу к гостиной, она слышала пронзительные, сердитые выкрики Дианы; а войдя, увидела, что Джастин стоит лицом к окну, крутя в пальцах толстый витой шнур от занавеси, и тихонько насвистывает.

Диана первой заметила Эмми:

– Эмми, представляешь, полиция нашла то подлое письмо от Джастина! Они перерыли все бумаги в доме, перечитали все письма до единого!

Джастин выпустил шнур и повернулся к Эмми; взгляд его блекло-голубых глаз был прикован к ее сумочке:

– Принесла?

– Принесла?! – глаза Дианы округлились; она вскочила с кресла: – Эмми! Уж не хочешь ли ты сказать, что намерена отдавать его безумные долги?!

Эмми положила сумочку и села, внезапно почувствовав себя очень уставшей:

– Не вижу другого выхода. Ростовщик угрожает Джастину...

– Да, – вмешался Джастин, – угрожает! А ты, Диана, и глазом не моргнешь, если в одно прекрасное утро меня выловят в Ист-Ривер. С камнем на шее! – добавил он с пафосом.

– Не моргну! – парировала Диана. – Не понимаю, как ты его терпишь, Эмми!

– А что ей остается делать? – Джастину явно нравилось глумиться над Дианой. – Я имею право жить в этой квартире до конца своих дней. Времена изменились; я просто не мог бы сводить концы с концами, если бы Эмми время от времени не подставляла мне плечо. К тому же, я был хорошим отцом вам обеим!

– Хорошим отцом! – Диана окончательно пришла в ярость. На щеках ее полыхали красные пятна, глаза горели. – Ты считаешь, быть хорошим отцом – значит, играть на бегах и бросаться в объятия к ростовщикам?! Я нарочно не говорила тебе, Эмми! Я боялась, что ты тут же помчишься платить за него! Ну как нам от него избавиться?!

– Она не хочет избавляться от меня, Ди. Она меня любит. – Джастин помолчал минутку, затем добавил: – Она верна памяти вашей матери. Чего никто не скажет о тебе, Диана. Готов спорить, ты даже Дугу не хранишь верность. Взять хотя бы этого несчастного, Гила Сэнфорда. Тебя с ним видели повсюду. Что, далеко у вас зашло дело? Молчишь? Правильно, молчи. Кстати: это ты его убила?

Диана в ярости топнула по ковру хорошенькой ножкой в туфельке-лодочке.

– Осторожно, – сказал Джастин. – Ковер старинный, дорогой; он немного обветшал. Смотри не продырявь его.

– Ты... – у Дианы перехватило дыхание. – Ты просто старый дурак, Джастин. Но вот что я тебе скажу. Если ты намерен на каждом углу кричать, что, мол, это я убила Гила, то... в общем, я не советовала бы тебе это делать.

Джастин приподнял бровь:

– Ты не сможешь подать на меня в суд за клевету. С меня взятки гладки. Равно как и ограничить в средствах – все мои небольшие расходы берет на себя Эмми.

– Эмми проще – ей не нужно содержать огромный дом, – огрызнулась Диана. – К суду я тебя, может, и не привлеку, но найду способ укоротить твой язычок!

Нечего и пытаться их утихомирить, подумала Эмми и попробовала увести разговор в сторону:

– Ди, а что сказала полиция о письме Джастина?

– А, – махнула рукой Диана, – ничего особенного. Мерзкое письмо. С угрозами. Мол, когда-нибудь я получу по заслугам. И прочее в том же духе. Если бы убили меня, Джастин, – ты первый попал бы под подозрение. Но поскольку случилось то, что случилось... Короче, они не придали этому письму особого значения – разве что поняли, что мой отчим – негодяй и мерзавец.

– А моя падчерица – жалкое создание. – Джастин вымученно улыбнулся, и взгляд его снова скользнул по сумочке Эмми. – Они там? Если ты сейчас их мне отдашь, я немедленно пойду и расплачусь, и... – на миг он стал очень серьезен; дыхание его участилось, – ...и, сказать тебе правду, я буду чертовски рад сбросить с души этот камень.

Эмми колебалась, помня о предостережении мистера Эллердайса:

– Джастин, а ты уверен, что... Видишь ли, это очень крупная сумма. Может быть, будет лучше, если ты пойдешь не один?

– Господи, нет! – Джастин подпрыгнул и протестующе выставил холеную ладошку. – Этого еще не хватало!

– Но... я считаю, ты должен взять с него расписку...

Джастин растерянно заморгал:

– Не думаю, чтобы он... впрочем, да, конечно, конечно. Прекрасная мысль, Эмми. Разумеется, я потребую расписку. Да, несомненно. – Он вдруг сделался задумчив. – Правда, мне могут ее и не дать. Но... – тут он так же внезапно повеселел, – но, главное, он получит свои деньги, и угрозы прекратятся. Я отнесу, прямо сейчас!

Диана опустилась в кресло; вид у нее был раздосадованный и озадаченный. Выход один, решила Эмми после нескольких секунд напряженного раздумья – поверить Джастину.

– Ну, хорошо, – она вручила ему толстый белый конверт. – Только будь осторожен!

– О, не сомневайся!

Джастин вскрыл конверт – к удивлению Эмми, очень сдержанно. Сестры молча смотрели, как он медленно и сосредоточенно пересчитывает деньги.

– Тут остается небольшой излишек, – сказал он наконец. – Ты не против, если я возьму его себе?

– Ладно, – упавшим голосом сказала Эмми.

Диана нервно забарабанила ножкой по ковру. Джастин вложил деньги обратно в конверт, заботливо устроил его во внутреннем кармане и аккуратно застегнул пиджак на все пуговицы.

– Кажется, я счастливый человек. Или вот-вот стану таковым. Пока, девочки.

Он бодро, вприпрыжку выбежал в холл – и через мгновение сестры услышали, как хлопнула входная дверь. Диана пристально посмотрела на Эмми:

– Какая ты все-таки дура! Неужели тебе непонятно, что он немедленно возьмется за старое?

– Не думаю. Он здорово перетрусил.

– Перетрусил? Как бы не так! Не удивлюсь, если он прямо сейчас направится на бега!

– Я не видела иного выхода.

– Выход один: пусть сам барахтается! – жестко сказала Диана.

– По-моему, Ди, он все-таки очень испугался – и у него были на то все основания. Ладно, что сделано – то сделано. Лучше скажи: полиция нашла что-нибудь или...

– Они весь дом перерыли. У них ордер на обыск. Стол мой перевернули вверх тормашками... – Диана позволила себе усмехнуться. – Не думаю, чтобы это доставило им удовольствие. Моя аккуратность, как известно, оставляет желать лучшего... Ну, и ушли, наконец. А я заказала ужин на дом. Дуг опять переписывал второй акт. То, что получилось, ему почти нравится. Ох, Эмми, знаешь, мне что-то не по душе платье, которое я купила для премьеры. Давай поглядим, нет ли у тебя чего-нибудь постаромодней?

Эмми ощущала нарастающую тревогу, и болтовня сестры начала раздражать ее:

– У меня все старомодное, Ди. Мне, знаешь ли, вовсе не кажется необходимым всякий раз приобретать сверхсовременные наряды.

– Ну да! – фыркнула Диана. – А платье и пальто, которые ты заказала вчера в \"Бергдорфе\"? Их-то, надеюсь, ты не назовешь старомодными?

– Беру пример с тебя: ты так легко и красиво швыряешь деньги на ветер! – огрызнулась Эмми.

– Но я же тебя не заставляю это делать! – возмутилась Диана. – И потом, ты не можешь сказать, что это дурной пример!

Она рассмеялась – и Эмми, неожиданно для себя, рассмеялась в ответ. Этим обычно и заканчивались все их выяснения отношений.

– Ладно, – примирительно сказала Эмми, – все равно я проношу это платье десять лет. А где сейчас Дуг?

– На репетиции, где же еще. Завтра – премьера. Но... – Диана помрачнела. – Коррина не в себе, скандалит. Дуг, правда, говорит, что завтра она возьмет себя в руки. Я тоже на это надеюсь...

В холле послышался резкий звонок домофона. Эмми вздрогнула. По правде говоря, она рассчитывала на лифтеров и швейцаров, которые служат в доме с незапамятных времен и знают всех, кто приходит к Ван Сейдемам. Неужели репортеры? Так быстро? Но управляющий обещал не пускать их...

В трубке раздался голос швейцара:

– Мисс Ван Сейдем, к вам мисс Харрис и еще мистер... или мисс?.. нет, мистер Такер. – По металлу в голосе Эмми поняла, что оба посетителя ему глубоко несимпатичны.

– Впустите их, пожалуйста, – медленно произнесла Эмми.

Она повесила трубку и окликнула сестру:

– Ди! Пришла Коррина Харрис!

– О Боже... – простонала Диана. – А ты можешь ее не впускать?

– Не могу. Она уже поднимается.

Эмми направилась к входной двери, подумав мимоходом: кто такой мистер Такер, уж не адвокат ли?

Услышав звонок, она в тот же миг открыла дверь – и застыла, точно громом пораженная, при виде юноши, нажимающего кнопку звонка. Впрочем, \"юношей\" она назвала его про себя лишь условно – локоны до плеч и множество разноцветных бус допускали и мысль о прекрасном поле. За спиной странного существа стояла Коррина Харрис в строгом черном платье, которое сделало бы честь безутешной вдове. Лицо ее было безукоризненно прекрасно, губы решительно сжаты.

– Я хочу поговорить с вами, мисс Ван Сейдем.

– Входите, – пригласила Эмми.

Длиннокудрый юноша посторонился, пропуская Коррину. Она величаво вплыла в холл и, томно растягивая слова, разрешила сомнения Эмми по поводу пола своего спутника:

– Позвольте представить вам мистера Такера.

Юноша поклонился чрезвычайно учтиво. Эмми закрыла за ними дверь, по-прежнему пребывая в оцепенении. Должно быть, она неосознанно сделала приглашающий жест, потому что визитеры сразу же оказались в гостиной. Диана вскочила с кресла; ее хорошенькое личико сделалось каменным, точно у сфинкса:

– Вы, кажется, должны быть на репетиции? – раздраженно осведомилась она у Коррины.

Вот уж чего Эмми никак не ожидала услышать.

Коррина, не поведя и бровью, надменно произнесла:

– Я пришла поговорить с мисс Ван Сейдем. Но с вами, миссис Уорд, я тоже желаю побеседовать. Мистер Такер явился со мной в качестве свидетеля.

Мистер Такер переступил с ноги на ногу и принялся перебирать нитки бус на груди.

– Садитесь, пожалуйста, – со вздохом пригласила Эмми.

6

Диана застыла в кресле, подобно изваянию. Коррина же, словно не замечая дивана, выбрала стул с высокой прямой спинкой. Должно быть, догадалась Эмми, эта женщина столько раз позировала фотографам, что затвердила наизусть: очень трудно оставаться элегантной, сидя на низком диванчике. Развернутые плечи, прямая спина, гордо поднятый подбородок – вот ключи к успеху! У юноши в бусах явно не было подобной выучки: он с несчастным видом скрючился в уголке дивана.

Может быть, когда дело касалось сценария, у Коррины и были, по выражению Дуга, \"птичьи мозги\", но сейчас она знала роль великолепно!

– В первую очередь я пришла к вам, мисс Ван Сейдем, так как вы прибыли в дом миссис Уорд непосредственно после того, как был убит мой бесценный Гил. Но, поскольку миссис Уорд тоже здесь... – Прекрасные карие глаза актрисы обернулись к Диане: – Зачем Гил приходил к вам вчера, миссис Уорд?