— Тебе звонят, — усмехнулся он.
— Hola! — поздоровался я.
— Майкл… — отозвалась Бриджит.
Я мгновенно узнал ее голос и чуть заметно вздрогнул от неожиданности — тут же оказался на мушке у Пистолета.
— Ты… — просипел я, почти утратив дар речи.
— Майкл, если ты сейчас у телефона, значит, один симпатичный парень целится тебе в голову, — зазвучал ее голос.
— Как ты права!
— Ему приказано убить тебя, — продолжила Бриджит.
— Кто бы сомневался!
— Я не шучу, — посуровела Бриджит.
И ведь действительно не шутила! Год назад, в марте 2003 года, когда американская армия вступила в Багдад и у всех и без того голова пухла, она отправила пятерых убийц, чтобы разыскать меня в Лос-Анджелесе. Мерзкий сброд, они меня достали вконец, пришлось о них позаботиться. Но я знал: рано или поздно она меня найдет. Это был вопрос чести. Я убил ее жениха, Темного Уайта, стоявшего у руля ирландской мафиозной группировки в Бронксе, и сдал всех своих дружков-приятелей. Убийца и предатель. Бриджит, прибравшая к рукам «наследство» жениха, жаждала моей смерти, несмотря на то что все это произошло в 1992-м. Целых двенадцать чертовых лет назад! Ее упорству можно только позавидовать.
Некоторое время я торчал в Лос-Анджелесе, но потом смылся и оттуда и очутился в Лиме, где устроился на работу начальником службы безопасности отеля «Мирафлорес Хилтон».
Я надеялся хотя бы недолго пожить спокойно. Мне понравился этот город и его жители. Когда-нибудь я мог бы обзавестись здесь домиком, а возможно, и семьей. Красивая девушка из местных, двое очаровательных детишек. И в придачу роскошный вид на океан из окон гостиной.
Все планы коту под хвост! Бриджит настигла-таки меня, и сейчас парочка ее ребят готова отправить меня к праотцам. А если в дверь вломится Гектор, то заодно пристрелят и его.
— Майкл, слушай меня внимательно.
— Слушаю.
— Даже не пытайся блефовать. Эти парни — профессионалы.
— О, даже так?! Великий Боже! Ты меня просто потрясла! — Я пытался храбриться.
— Майкл, никчемный ты кусок дерьма, заткнись и выслушай меня! — выкрикнула Бриджит.
— Слышали бы монашки, как ты ругаешься, — отшутился я.
— Я серьезно!
— Бриджит, я прекрасно понимаю. Жаль, что ты сама сюда не приехала, хоть повидались бы на прощание.
— Я пыталась тебя убить все эти годы и, поверь, если бы что-то пошло не по плану, самолично явилась бы понаблюдать, как тебя пытают сварочным аппаратом, пока ты не начнешь умолять пристрелить тебя поскорее. Но, к сожалению, произошло нечто ужасное.
— Валяй, излагай! — буркнул я в ответ.
С этими словами тучный, но подвижный еврей, стоявший на коленях, вскочил на ноги, тяжело переводя дух, и, не закрывая крышки сундука, подбежал к Марии, которая добросовестно смотрела в окно. Он звонко поцеловал ее в курчавый затылок и заметил, весело смеясь:
— Пропала моя дочь, Шивон.
— Поцелуй я беру в виде процента, моя милая должница. А ты все-таки не оборачивайся назад, пока не услышишь моего зова.
А я и не знал, что у Бриджит появилась дочь. Вот новость так новость! Должно быть, у нее завелся дружок или муж. Ну и черт с ней! Я подозревал, что она никогда до конца не раскрывала свои карты.
И он снова подбежал на своих коротеньких ножках к сундуку, вытер навернувшиеся слезы и взял мешочек с золотыми, где было немного больше денег, чем требовалось Марии.
— Ты где, в Нью-Йорке? — поинтересовался я.
Потом еврей тщательно запер сундук и, взглянув на девочку со смешанным чувством недоверия и ласки, подозвал ее, наконец, к себе. Высыпав деньги на стол, он отсчитал назначенную сумму, остальные монеты спрятал в карман и отдал кошелек маленькой посетительнице, лукаво подмигивая ей и говоря, чтоб она пересчитала золото, пока он придет обратно.
— В Белфасте. Девочки нет уже три дня, я вся извелась. Майкл, ей всего одиннадцать лет!
Когда Гамалиил вернулся в мастерскую, девочка робко заметила:
— Сколько-сколько? Одиннадцать?
— Здесь недостает одной монеты.
— Да, — подтвердила Бриджит.
Ювелир ударил себя в грудь обеими руками, восклицая:
— Она — дочь Темного? — озарила меня смутная догадка.
— Боже, что за девочка! Вот недостающий солид, дитя мое. Послушай теперь, что скажет тебе опытный человек: ты исполнишь задуманное тобой, потому что отдаешь себе строгий отчет в своих поступках. Счастлив тот, кого ты изберешь в мужья, сделавшись взрослой девушкой. А теперь подпиши-ка этот документ, просто для порядка.
— Да.
Мария взялась за перо и стала предварительно пробегать глазами написанное Гамалиилом. Тут он пришел в окончательный восторг.
Еще одна новость. Черт побери! Так значит, в ту ночь, когда я вырубил ее и зарезал ее возлюбленного, она была беременна! В ответ она, правда, пыталась застрелить меня. Но все же… я ударил беременную женщину и хладнокровно убил отца малышки. Настоящий герой, нечего сказать!
— Какая осмотрительность! — воскликнул этот деловой человек. — Десятилетняя малютка до тонкости вникает во все.
— Что я должен делать? — спросил я.
Господь благословит тебя, дитя мое! А вот несут нам и абрикосовое пирожное; ты должна полакомиться, прежде чем… Боже праведный! Такой крошке приходится брать на себя важные дела, которые едва ли по силам и взрослому!
— Майкл, ее необходимо найти. Ты знаешь Белфаст как никто другой, у тебя есть связи, ты способен все разнюхать. Майкл, ты мне нужен, и, видит Бог, ты мне должен.
XLVI
— Ну-у-у… с этим можно поспорить, любовь моя. Темный тоже был не ангел. Мы почти стоим друг друга.
Мария отдала полученные от ювелира деньги Рустему. Пока он готовился к отъезду с предусмотрительностью опытного проводника, а внучка мукаукаса вместе с Евдоксией утешала огорченную Мандану, в зале суда происходило новое заседание. На этот раз обвиняемым был Орион; едва он принялся за работу при помощи карт и планов, как его вызвали к ответу. Состав суда был тот же самый, что и накануне. К числу свидетелей, кроме Паулы, присоединились епископ Иоанн и ювелир Гамалиил, которого вызвали в суд сейчас же после ухода Марии. Сын мукаукаса обвинялся в присвоении смарагда, пожертвованного его отцом церкви.
— Ты не понял. Это не просьба. Если моих мальчиков не остановить, они нажмут на курок.
Орион сам защищал себя; он повторил все то, что ранее было сказано им патриарху Вениамину в свое оправдание, изъявил готовность немедленно передать судьям драгоценный камень, чтобы раз и навсегда покончить это дело. Кади взял от него смарагд, принадлежавший Пауле, и тотчас вручил епископу. Но Иоанн не удовольствовался этим; он громко прочитал письменное свидетельство вдовы Сусанны, в присутствии которой покойный мукаукас Георгий сказал своему сыну, что он жертвует на церковь все драгоценные камни, бывшие в персидском ковре. Следовательно, Орион утаил смарагд, и теперь трудно доказать, что отданный им камень не подменен.
Бриджит не притворялась, она такой и была — истинный крепкий орешек. Может, она с тех пор успела измениться, однако, когда мы были знакомы, ее характер безусловно отличали твердость и решительность. Мда… а кстати, как, интересно, она выглядит сейчас, после всех этих лет?
Все это было высказано запальчиво и с оттенком враждебности. Такой поступок ревностного прелата был вызван серьезными причинами. Назначив его мемфисским епископом, Вениамин дал ему приказ потребовать наказания Ориона, который был тернием во плоти якобитской церкви, нечистой овцой, грозившей заразить все стадо. В том случае, если юноша выдаст утаенный им смарагд, епископу вменялось в обязанность убедиться, не подменен ли драгоценный камень.
— Что ж, я сделаю, как ты требуешь, — согласился я. — Пока еще не готов покинуть земную юдоль.
Когда Иоанн высказал свое недоверие к обвиняемому, и его слова вызвали неодобрительный ропот против Ориона даже в среде арабских судей, кади нашел нужным вмешаться в дело. Он сказал, что вчера вечером к нему пришло письмо от его дяди, купца Гашима из Джидды, и в этом послании обозначен вес изумруда, бывшего в ковре. Старый камень был взвешен сыном араба без ведома отца перед отъездом последнего в Египет. Главный судья тотчас приказал Гамалиилу, захватившему с собой весы, взвесить смарагд для успокоения епископа. Еврей немедленно принялся за дело; старый жрец, также знавший толк в таких вещах, зорко наблюдал за ним с явным недоброжелательством.
— Ребята отвезут тебя в аэропорт, вы вместе сядете на самолет до Дублина, в противном случае тебя уничтожат. Жду вас в отеле «Европа» в Белфасте. И попробуй только не найти Шивон! Я сама тебя пристрелю, — с трудом скрывая злобу, прошипела Бриджит.
Все смотрели на ювелира. Он взвесил камень два раза кряду; его пальцы и губы заметно дрожали, когда изумруд был положен на чашку весов в третий раз. Наконец старик сказал, что этот камень весит на несколько зернышек проса тяжелее того, о котором говорилось в письме Гашима, но зато в целом мире не сыщешь смарагда чище, безупречнее и красивее этого.
— Выходит, перспектива у меня лучезарная: либо сдохнуть прямо сейчас, либо ненадолго оттянуть это удовольствие? — уточнил я.
Орион облегченно вздохнул. Судьи обсудили вопрос, ошибся ли сын купца при взвешивании, или драгоценность действительно подменена. Но последнее предположение было едва ли вероятно, так как наносило ущерб обвиняемому. Честный епископ удовлетворился результатом взвешивания и не заводил больше речи об изумруде, находя, что недоверие патриарха Вениамина зашло в настоящем случае слишком далеко.
Бриджит нетерпеливо вздохнула. И неожиданно я отчетливо представил ее. Конечно, она постарела, но… Все те же волнистые огненно-рыжие волосы, белая нежная кожа и глаза — не вполне человеческие. В Бриджит всегда было нечто не от мира сего, как будто она действительно принадлежала к тому народу на западе Ирландии, который, по легенде, произошел от союза эльфов и людей.
Векил Обада молчал, бросая вызывающие, злорадные взгляды на Паулу и Ориона.
— Знаешь, Майкл, мне все же надо было приказать сразу убить тебя. Я уже две недели знаю, где ты находишься. У нас был четкий план твоего устранения, но затем вмешались непредвиденные обстоятельства.
Когда прокурор обвинил сына мукаукаса в содействии бегству монахинь, которое кончилось кровопролитием, юноша не признал себя виновным, доказывая, что он не мог принимать участия в схватке арабов с защитниками мелхитских сестер, так как находился в это время у полководца Амру. Между тем благодаря неслыханному самоуправству его арестовали по ложному подозрению, лишили имущества и свободы. Обвиняемый выразил надежду, что судьи оправдают его, после чего он намеревался искать защиты и удовлетворения у своего государя, мудрого халифа Омара.
— Бриджит, как ты меня разыскала на этот раз?
При этом Орион устремил на векила пламенный взгляд, но Обада сохранил свое хладнокровие, что еще более встревожило друзей подсудимого. Негр, по-видимому, заранее торжествовал победу над своим противником. И, действительно, едва тот замолк, он поднялся с места и передал кади с неприятным подмигиванием дощечку, полученную им накануне от Горуса. Хотя воск отчасти растаял от жары, но все-таки было нетрудно прочитать сохранившиеся буквы. По словам Обады, почтенный ученый разобрал их в точности и может передать судьям содержание письма обвиняемого к его невесте. Это документ полностью опровергает доводы его самозащиты.
— До нас дошли слухи, что ты слинял в Южную Америку, и мы нашли нужных людей. Деньги способны на многое.
Помощник Амру кивнул жрецу и поддержал его, когда тот с трудом поднялся со скамьи свидетелей. Однако Отман попросил его подождать. По его приказанию письмо было прочитано переводчиком, который исполнил это не без труда. Тут кади обратился не к престарелому Горусу Аполлону, а к Обаде с вопросом, откуда взялась представленная дощечка.
Меня аж передернуло. С годами я стал совсем беспечным. Нет чтобы перекрасить волосы или отрастить усы — я возомнил себя в безопасности, всего лишь перебравшись на другой континент.
— Она взята из письменного стола дамаскинки, — отвечал негр. — Мой старый друг нашел ее там.
— Почему это я должен тебе верить? — полюбопытствовал я.
Векил указал на жреца, который утвердительно кивнул головой.
— Потому что, если ты не исполнишь приказа, ты покойник. Попытаешься выкрутиться — покойник. Подведешь меня — покойник. Рядом — несгибаемые колумбийские парни, абсолютно безжалостные. Они хорошо делают то, что им приказано, они моложе и ловчее тебя. У них есть приказ не дать тебе ни единого шанса на побег. Мне будет приятней знать, что ты труп, а не живой и в бегах.
Кади поднялся с места и подошел к Пауле, побледневшей, как смерть.
— Значит, ты загнала меня в угол.
— Твое ли это письмо? — спросил он.
— Боюсь, что да.
— Да, — отвечала девушка, предварительно всмотревшись в дощечку. — Этот недостойный старик хитростью добыл его из моих вещей.
Я уставился на двух мордоворотов-колумбийцев, потряс головой, избавляясь от видения: малейшее неверное движение, и они срываются с поводков. К тому же Гектор, скорее всего, не придет. Все мои карты биты.
Обвиняемая с презрением посмотрела на Горуса. Голос ее прервался. Оправившись немного, она обратилась к судьям:
— Выбора у меня нет, Бриджит. Ты победила, и я сделаю все, что от меня требуется.
— Если между вами есть человек, для которого беспомощность и невинность священны, а коварство и ложь отвратительны, пусть он пойдет в дом супруги Руфинуса, пусть предостережет одинокую женщину от этого обманщика, который пробрался под ее кровлю, как куница в голубятню, с единственной целью попрать священные законы гостеприимства и заплатить за оказанные ему услуги низким предательством!
От облегчения Бриджит застонала, а значит, все эти разговоры о дочери, скорее всего, правда. Вот почему она медлит. Столько выразить одним-единственным стоном не смогла бы даже Мерил Стрип!
Горус Аполлон безмолвствовал, он только поднял вверх свою худую морщинистую руку. Христианские судьи перешептывались между собой, высказывая различные мнения. Еврей Гамалиил вертелся на месте, ударяя себя пальцами в грудь и напрасно стараясь привлечь к себе внимание Ориона или Паулы. Он хотел показать им, что берется предостеречь Иоанну. Заметив его уловки, Обада стукнул еврея могучим кулаком по плечу. Ювелир поневоле унялся, не смея жаловаться на арабского вельможу и только потирая с легким стоном ушибленное плечо. Тем временем кади передал жрецу дощечку, предлагая ему прочитать присутствующим ее содержание.
— Так… и что мне сказать громилам?
Но жестокое обвинение, брошенное в лицо Горусу Аполлону гордой патрицианкой, до того взволновало ученого, что он не смог произнести ни слова. Эта ненавистная женщина снова оскорбила его; он переселился в дом Иоанны с самыми добрыми намерениями, и злополучное письмо только случайно попало ему в руки. А ведь вдова Руфинуса наверняка сочтет жильца шпионом, и, пожалуй, даже Филипп поссорится с ним. Прощай, мечта о спокойствии напоследок жизни, среди попечений любящих друзей, и во всем этом виновата эта надменная, бессердечная дамаскинка!… Он не мог ничего сказать, но, когда в изнеможении опустился на скамью свидетелей, бросил на Паулу такой ядовитый, уничтожающий взгляд, что она слегка вздрогнула и сказала себе: «Этот человек готов погубить сам себя вместе со мной».
— Ты должен сказать: «Хозяйка просит вас не убивать меня», — сообщила Бриджит.
Переводчик принялся читать письмо Ориона и переводить его арабам, заявляя, что в нем почти слились все буквы, и он едва разбирает написанное. Паула ободрилась и, прежде чем герменевт успел окончить свою обязанность, ее прекрасные черты озарились какой-то радостью. Орион, сидевший напротив, заметил эту перемену, но не мог понять, о чем умоляла его Паула, заглядывая ему в глаза и прижимая руку к сердцу. Переводчик замолчал; прочитанное им сильно подействовало на судей; благосклонное лицо кади стало озабоченным. В письме было сказано следующее:
— А не хочешь ли ты меня просто еще больше унизить перед смертью? — спросил я.
«Много времени прошло в ожидании тебя, но теперь пора наконец решиться на отъезд, а между тем мне хотелось о многом переговорить с тобой. Письменное прощание…».
— Об этом ты узнаешь, только когда произнесешь эту фразу. Садись на самолет. Встречаемся в Белфасте. Знал бы ты, как мне неприятно прибегать к твоей помощи, предатель, доносчик проклятый!..
Здесь некоторые строчки были стерты, но за ними следовали роковые, обличительные слова, сохранившиеся достаточно ясно.
Телефон отключился.
— Я тебя тоже люблю, дорогая, — прошептал я, положив аппарат на пол. — Она повесила трубку, — объяснил я.
«Совершенно иначе предстояло нам закончить этот день, посвященный мной приготовлениям к бегству монахинь. Меня радовала возможность оказать услугу добрым, несправедливо гонимым сестрам. Пожелаем им счастливого пути и устроим так, чтобы завтра нам можно было видеться без помехи, а потом, во время долгой разлуки, поддерживать себя воспоминанием об этих минутах. Как среди египтян жил человек, которого мы оба оплакиваем, так и между арабами есть несравненный деятель, полководец Амру…».
— Ну а теперь мы тебя убьем, — оживился Дробовик.
Здесь письмо прерывалось, на конце недоставало целых трех строчек. Кади задумчиво взял дощечку в руки, потом опять поднял глаза на присутствующих, напряженно ожидавших, что он скажет, и начал:
— Секундочку, приятель. Она сказала, чтобы я передал вам: «Хозяйка просит вас не убивать меня».
— Хотя обвиняемый и не принадлежит к тем, которые оказали вооруженное сопротивление нашим воинам, однако из прочитанного письма мы видим ясно, что он не только знал, но и ревностно способствовал бегству монахинь. Когда ты получила это послание, благородная девушка?
Дробовик задумался, а потом с видимой неохотой опустил оружие.
Паула крепко сжала руки и, слегка наклонив голову, отвечала, не глядя на Отмана:
— Черт! А я уже представлял: начальник службы безопасности убит в собственном отеле. Как бы это укрепило нашу репутацию! — прорычал он.
— Когда получила? Никогда! Это мое собственное письмо; я его сама написала!…
Парень с пистолетом поглядел на босса:
— Ты? — воскликнул изумленный кади.
— Может, все-таки шлепнем?
— Это письмо предназначалось Ориону, — отвечала Паула.
Дробовик покачал головой. Бандит неохотно засунул пистолет в наплечную кобуру.
— Как же оно попало в твой стол?
— Я так понимаю, мы втроем летим в Европу? — спросил я.
— Очень просто, — пояснила обвиняемая, по-прежнему не поднимая глаз. — Написав письмо жениху, я его бросила в ящик вместе с другими дощечками, когда оно оказалось ненужным. Орион пришел в тот же вечер, и мы переговорили с ним лично.
— Да. Пять минут на сборы, и едем в аэропорт. Машина ждет.
Странная улыбка мелькнула на ее губах; в зале поднялся громкий говор; Орион с возрастающим удивлением смотрел то на девушку, то на судью. Между тем Обада вскочил с места, стукнул кулаком по столу и вскричал:
Дробовик кинул мне билет. Я внимательно изучил его. Прямой рейс «Бритиш эйрвейз» первым классом из Лимы в Нью-Йорк, рейс «Аэр лингус» первым классом из Нью-Йорка до Дублина.
— Это наглая ложь! Кто из вас позволит одурачить себя лукавой женщине?
Боже правый, ну и дура же Бриджит! Да им в жизни не удастся вывезти меня из Перу в Ирландию, полагаясь на крупные авиакомпании. Забыла она, кто я таков, что ли? Ей стоило бы потратиться на частный «Лирджет».
Горус Аполлон, успевший тем временем успокоиться, хрипло и злорадно захихикал ему в лицо; судьи переглядывались в замешательстве; кади Отман вынужден был, наконец, остановить расходившегося векила и предоставил слово Ориону, который давно уже порывался высказаться, едва владея собой. Щеки юноши горели, когда он воскликнул, задыхаясь:
— Если я не буду выполнять ваши указания, вы ведь меня пристрелите? — задал я вопрос Дробовику.
— Нет, нет, Отман! Нет, господа судьи! Не она, а я написал…
— Разумеется.
Но Паула не дала ему говорить.
— Значит, мы отправляемся вместе?
— Он. Да разве вы не видите, что подсудимый берет на себя вину, желая спасти меня!… Он делает это из благородного самопожертвования, из любви ко мне. Не верьте ему!
— Ага. Собирай вещички, и валим отсюда.
— Нет, не верьте ей! — горячился Орион.
— А если я заартачусь в аэропорту Кеннеди, вы меня убьете прямо на глазах у службы безопасности аэропорта?
Но, прежде чем он мог продолжать, Паула воскликнула, сверкая глазами, что он не любит ее, если жертвует собой из ложного великодушия. Она снова приложила руку к сердцу с умоляющим видом, и Орион замолк, опустившись на скамью подсудимых и обратив к небу растроганный взгляд.
Я всего лишь хотел прощупать его поглубже, заставить слегка понервничать. И сразу же понял, что совершил опасную ошибку. Он нахмурился: я вынудил-таки его поразмыслить над тем, в какой заднице мы все оказались, об очевидных просчетах в плане Бриджит.
— Наконец-то, он опомнился! — воскликнула девушка торжествующим тоном. — Теперь ты видишь, Отман, что я была права! Пусть меня накажут за соучастие в бегстве монахинь.
— Я ни в коем разе не стану для вас проблемой. Никоим образом. Все равно я собирался сбежать из этого чертова городишки. Да-да, мы полетим в Нью-Йорк, а затем в Ирландию, — добавил я поспешно.
— Твое желание исполнится, — заметил жрец, скрежеща зубами, а векил вскричал:
Но атмосфера в комнате уже изменилась. Спокойствие было нарушено, и Дробовик явно подумывал о других возможностях.
— Какое адское хитросплетение лжи! Какой обман! Но хотя ты прячешься за женщину, я все-таки доберусь до тебя, негодный мальчишка. Подумайте, судьи, может ли письмо сохраняться несколько недель у того, кто его написал, а не у того, к кому оно обращено.
— Никоим образом, говоришь? Это ты хорошо придумал, Форсайт. С тобой и впрямь будет слишком много возни. А бабки мы получим в любом случае. Отойди-ка, Рик, — попросил Дробовик.
Кади пожал плечами и отвечал с достоинством:
Рик понял, что Дробовик собирается меня пристрелить:
— Вспомни, Обада, что мы осудили дочь Фомы, основываясь на письме, которое нашли также у писавшего, а не у нее самой! Тогда это не казалось тебе странным. Где же тут беспристрастие правого суда?
— А ей мы что скажем?
Эти слова, сказанные наставительным тоном, вызвали одобрение арабов.
— Что пришлось его убить. Он пытался сбежать. Или он, или мы, — буркнул Дробовик.
— Отлично! — воскликнул Гамалиил и отодвинулся подальше от векила. Но тот забыл о нем. Он гневно убеждал присутствующих, говоря, что мужчинам и судьям стыдно позволять женщине дурачить себя и, жалея влюбленных дураков, оставлять безнаказанным насилие над мусульманами, возмутительное самоуправство, дошедшее до явного сопротивления властям. Его пламенная речь оказала свое действие. Однако жаждавшие казни мелхитки якобиты были готовы отстаивать до последней возможности сына всеми уважаемого мукаукаса Георгия, хотя бы он даже был действительно виновен.
Рик кивнул и вновь вынул пистолет.
Представленное письмо не являлось достаточной уликой, потому что нельзя было доказать, кем оно написано.
— Подождите! Бриджит вам не за это заплатила! Ей нужно, чтобы меня доставили в Ирландию, — в отчаянии выкрикнул я.
Наконец началось совещание судей; оно продолжалось очень долго. В это время Орион сидел, понурив голову, как убитый, точно его уже приговорили к мучительной казни, или обменивался взглядами с возлюбленной, прижимая руку к сердцу, как будто опасаясь, что оно выпрыгнет из груди.
Рик прицелился.
Язык мой — враг мой! Ну что же я за человек такой! И где этот растяпа Гектор?! На полпути домой?! Святый Боже, теперь мне конец!
Он вполне понимал ее, и великодушие Паулы заставило юношу благоговеть перед любимой девушкой. Хотя он воспользовался этой жертвой, но твердо решил умереть вместе с ней, если для Паулы не было спасения. У него настойчиво раздавались в ушах слова Аррии: «non dolet» (не больно), которые она сказала, умирая, своему любимому Пэту
[93], когда вонзила себе в грудь кинжал, чтобы раньше его перейти в царство теней.
Я повалился на колени и начал слезно молить о пощаде, обильно уснащая речь библеизмами на испанском. Взывал к Богоматери и к Деве Марии Гваделупской (я конечно же не спец в таких делах, но, по-моему, это одна и та же персона).
Орион все же надеялся на помилование невесты и заранее мечтал о том, как впоследствии докажет ей свою благодарность. Наконец, кади объявил решение суда. Ориона не могли признать заслуживающим смерти, поскольку его вина не была доказана, но вместе с тем нельзя было отрицать некоторого соучастия юноши в совершенном преступлении. Поэтому суд постановил передать дело на усмотрение халифа или его наместника в Египте, полководца Амру. Отман тут же приказал держать обвиняемого под строгим караулом, чтоб он не мог уклониться от правосудия, если его признают виновным.
— Пожалуйста, ну пожалуйста, не убивайте меня, вы не должны этого делать, прошу вас именем Отца, и Сына, и Свя…
Когда кади заметил, что окончательный приговор зависит от халифа или его наместника, векил воскликнул:
— В настоящее время наместник Омара — я сам!
Продолжая стенать, я изогнулся и нащупал кобуру с маленьким трехзарядным пистолетом двадцать второго калибра, который был припрятан как раз для подобных случаев. Мой туз в рукаве. В Южной Америке пристегивать пистолет к лодыжке считается подлостью, достойной разве что puta — трусов.
Однако среди судей послышался ропот несогласия, и, по предложению кади, они решили удвоить тюремную стражу, чтобы оградить жизнь юноши от покушений векила, на которого было послано много жалоб в Медину.
Лучше быть живым puta, чем мертвым героем.
Векил вышел из зала суда вне себя от бешенства, а Горус замышлял в эту минуту новые козни против Паулы.
— Ты сдохнешь, ирландская свинья! — зарычал Дробовик.
Когда девушка вернулась в свою каморку, старая Перпетуя подумала, что ее помиловали. Черты дамаскинки сияли гордой радостью и воодушевлением. Она отвратила самую худшую опасность от Ориона, ее любовь спасла ему жизнь! Паула сама содействовала собственной гибели, но по крайней мере ее возлюбленный был спасен и мог осуществить свои заветные планы на пользу ближних: ее поддерживала блаженная уверенность, что Орион будет действовать в ее духе.
— Ага, ты прав, приятель… но не сегодня, — ответил я, быстро перекатившись по деревянному полу, одновременно выхватывая пистолет из кобуры на лодыжке и стреляя болтливому недоноску в шею. Он с хрипением повалился вперед, а из смертельной раны хлынула артериальная кровь.
Заключенная не успела еще рассказать Перпетуе о приговоре, как к ней явился тюремщик, который доложил о приходе судьи. Отман следовал за ним. Паула прежде всего горячо поблагодарила его; он ласково заметил, что подозревает неискренность ее показаний, но не хочет противоречить в этом случае. Затем кади перешел к непосредственной цели своего прихода.
Я откатился в сторону как раз в тот момент, когда Рик дважды выстрелил из пистолета. Пули продырявили участок ковра, где я находился буквально миг назад, но я уже был за софой и два раза выстрелил в ублюдка. Но оба раза ему удалось увернуться. Черт! Теперь я безоружен и мне надо действовать как можно быстрее. Отбросив пистолет, я схватил бумбокс и швырнул в бандита. Бумбокс пролетел мимо цели, врезался в стену, разлетевшись на куски, разметав по комнате диски, аккумуляторы и в конце концов вспыхнув снопом искр.
В письме, полученном вчера вечером от его дяди Гашима, говорилось много о Пауле. Она приобрела расположение старика, который передавал ей сведения, собранные им о пропавшем без вести префекте Дамаска.
Рик снова выстрелил, на сей раз его пуля угодила в стену прямо над моей головой. В ответ я швырнул вазу, затем — маленький стеклянный журнальный столик.
— Твой отец, благородный Фома, перед которым преклонялись даже мусульмане, — сказал Отман, — нашелся после долгих поисков.
Открылась дверь.
— О господин, господин! — прервала Паула. — Неужели моя молитва дошла до Бога и осуществилось заветное желание моей жизни?
На пороге появился Гектор.
Кади рассказал ей, что герой Дамаска действительно удалился на гору Синай, где жил затворником. Но Паула не должна обольщать себя ложной надеждой: ее отца нашли еле живым; раны причиняют ему нестерпимые страдания, и дни героя сочтены.
— Слава богу, наконец-то, дружище! — крикнул я.
— А я, несчастная, заперта в тюрьме! — простонала девушка. — Меня лишили возможности поспешить к отцу, чтоб увидеться с ним хотя бы перед смертью!
— Он безоружен, прикончи его! — завопил Рик, обращаясь к Гектору.
Кади снова принялся уговаривать ее и сообщил своим кротким, добродушным тоном, что еще третьего дня к нему явился незнакомый навуфеянин. Он спросил Отмана, как представителя судебной власти в Египте, может ли бывший противник мусульман и полководец, сражавшийся на службе императора за христианскую веру против халифа и ислама, вступить в пределы Египта, не подвергая себя опасности быть взятым в плен. Когда кади узнал, что этот изнуренный, больной, израненный воин не кто иной, как Фома, герой Дамаска, он тотчас дал ему пропуск, зная, что это не будет неприятно его государю, халифу.
— Ты сказал, что я не буду замешан, — пробормотал Гектор, доставая револьвер.
Сегодня рано утром отец Паулы прибыл в Фостат и был принят как гость в доме судьи. Фома в самом деле стоит на краю могилы, но его воодушевляет желание еще раз увидеть свою дочь, о которой до него дошли ложные вести, будто она погибла во время кровавой резни в Авиле.
Рик обернулся вправить ему мозги:
Кади вменил себе в обязанность исполнить желание умирающего и потому приказал тюремщику приготовить для него комнату, смежную с кельей дочери. Все необходимые принадлежности были присланы из дома кади; дверь, соединявшая обе камеры, будет отворена.
— Делай, что тебе сказано, и…
— И я опять увижу его, опять буду с ним, закрою ему глаза и, пожалуй, мы оба умрем вместе! — воскликнула Паула с благодарностью целуя руку доброго кади.
Схватив свое любимое кожаное кресло, я бросился на Рика. Обивка была прибита мебельными гвоздями, это давало хоть какую-то защиту.
Я пошел в атаку на этого выродка, надеясь, что по ногам-то он стрелять не будет.
Мусульманин прослезился, уверяя заключенную в том, что она должна благодарить не его, а милосердного единого Бога. Прежде чем закатилось солнце, голова приговоренной к смерти дочери припала к груди израненного, умирающего героя. Ум больного был по-прежнему ясен, а сердце исполнено горячей любви к своему единственному детищу. Отец и дочь забыли все на свете в блаженную минуту свидания. Для Паулы наступило новое, невыразимое счастье в стенах тюрьмы.
От множества событий, произошедших одновременно, Рик растерялся. Он разрядил остаток обоймы в кожаное кресло прежде, чем я врезался в него, отбрасывая к окну. Моя ирландская кровь бурлила вовсю, и я с разбегу пробил толстое стекло.
Еще в тот же день Орион получил через сторожа письмо с приветствиями и благословением от отца своей невесты; тут ему показалось, будто бы невидимая рука сняла с него тяжелый гнев отцовского проклятия. Удивительное, радостное спокойствие и жажда деятельности овладели юношей, и Орион прилежно проработал до самого рассвета.
Кресло и убийца в ореоле осколков падали в утреннем воздухе на расположенную под окном автостоянку. К счастью, сам я не вывалился следом. Каким-то чудом мне удалось удержаться на краю, но я даже не порадовался своей удаче и не посмотрел, как Рик всмятку разбился о крышу лимузина японского посла, который очень не вовремя проезжал мимо. Вместо этого я скорым шагом пересек комнату и выхватил пушку из руки Гектора. Парень был не в себе, из пореза на пальце, непонятно как полученного Гектором, когда он доставал револьвер, текла кровь.
XLVII
Я наотмашь ударил его пушкой по лицу и сделал подсечку. Он с грохотом распластался на полу.
Горус Аполлон возвращался в свою новую обитель недовольный и хмурый.
— Гектор, Гектор… — протянул я с огорчением.
Перед жилищем вдовы Сусанны толпились люди, боязливо кивая на роскошный дом и сад богатой женщины. Маститый ученый встретил и здесь изъявление благодарности со стороны мемфитов. Он ответил им поклоном и невольно содрогнулся, увидев на главных воротах черную доску, привлекавшую внимание прохожих. На ней было написано:
— Я виноват… виноват… — захныкал Гектор со слезами на глазах.
«Обходите этот порог! За ним свирепствует убийственная зараза!»
Я проверил его оружие. Револьвер был заряжен и снят с предохранителя.
Старый жрец почувствовал холод во всех членах, потому что боялся всего, напоминавшего о смерти. Жить так близко к очагу эпидемии было страшно и опасно! И каким образом могла болезнь проникнуть в самую здоровую часть города, которую пощадила даже недавняя ужасная чума? Один из служащих городского совета на расспросы Горуса объяснил, что в доме Сусанны заболели двое рабов, приставленных к купальне, но их удалось тайно перевезти в ночное время в новые палатки для заразных больных вблизи некрополя.
— Гектор, ты, надеюсь, понимаешь, что уже никогда не будешь работать в охране?
Однако на другой же день болезнь обнаружилась и у самой хозяйки. К дому был приставлен строгий караул с целью оградить от заразы окружающую местность.
— П-пожалуйста, не бей меня, они сказали, что убьют мою семью, они сказали…
— Так и надо! — одобрительно заметил жрец. — Не выпускайте оттуда ни одной души!
Я сунул револьвер ему в рот и поводил стволом:
С этими словами он вернулся домой. Обеденный час уже наступил. Отдохнув немного, старик с помощью своего слуги принялся мыться и чистить платье, чтобы выйти в столовую. Тем временем в комнату вошла хромая невольница с подносом, который она поставила на столик перед диваном. На нем дымились горячие кушанья.
— Заткнись, приятель, я уже знаю, ты сам пришел к ним, ты их искал. За сколько ты меня продал, иуда?
Не успел Горус спросить, зачем это было сделано, как служанка объявила, что ее госпожи с нынешнего дня желают обедать отдельно и будут присылать пищу постояльцу в его кабинет. На щеках жреца опять выступили багровые пятна. После короткого раздумья он сказал своему служителю: «Прикажи снова оседлать осла!» Девушку старик спросил, где находится хозяйка.
— Не понимаю, о чем ты. — Металлический ствол превращал слова Гектора в кашу. — Шеф, я люблю тебя, я не знаю, что…
— Она разговаривает в виридариуме с золотых дел мастером Гамалиилом, — отвечала та, — но все женщины сию минуту сядут за стол.
Взводить курок в таких ситуациях — избитый трюк, но я по своему опыту знаю, что так проще всего добиться правды. И я взвел курок.
— Не приглашая с собой гостя? Понимаю, к чему это клонится! — проворчал постоялец.
— Десять тысяч долларов, — прошептал он.
Он схватил шляпу и прошел мимо хромой рабыни, направляясь вон из комнаты.
— Черт бы тебя побрал, Гектор, если тебе были нужны деньги, я бы тебе дал.
В прихожей Горус наткнулся на Гамалиила, которому одна из служанок подавала в эту минуту палку. Жрец догадался о цели его прихода и, не удостоив еврея даже взглядом, повернул в столовую. Здесь он нашел Марию и Пульхерию в слезах; они обе стояли на коленях перед Иоанной, которая тоже плакала.
— Я хотел заработать.
Желая оправдаться, ученый обратился к вдове, но она вздрогнула при виде его и указала ему на дверь. Тот не двигался с места и стал защищать себя от несправедливого обвинения в шпионстве. Однако Иоанна прервала его речь самым решительным тоном:
— Есть много способов получше, — поделился я.
— Нет, нет, господин, этот дом навсегда закрыт для тебя. Ты сам порвал всякие узы между нами. Не нарушай нашего спокойствия! Вернись туда, откуда пришел!
— И все они тебе известны, — дерзко ответил Гектор, стараясь незаметно дотянуться до спрятанного в кармане ножа. Пришлось ударить его по рукам. Теперь Гектор лежал на полу, раскинув руки. Револьвер я упер ему в лоб.
Старик еще раз пытался говорить, но хозяйка, встав с места, сказала девушкам: «Уйдемте прочь, дети мои!» — и торопливо скрылась с ними в соседней комнате, захлопнув за собой дверь. Горус Аполлон остался один на пороге столовой.
— Ты двуличная сволочь, — произнес я почти бесстрастно.
За всю свою долгую жизнь он не подвергался еще такому позору. Между тем во всем случившемся, по его мнению, была виновата опять Паула. Горькая обида требовала мести. Возвращаясь на белом осле в свое прежнее жилище, старый жрец часто останавливался и заговаривал с прохожими.
Он закрыл грустные карие глаза:
С этого дня он не обращал больше внимания на палящий зной и не щадил своего здоровья, разъезжая целыми днями по городским улицам, чтобы подстрекать народ к спасительному жертвоприношению девственницы. Горус не уставал твердить мемфитам, что их постигнет неминуемая гибель, если они не воспользуются единственным средством против бедствия. Старик не пропускал ни одного заседания сената, убеждая булевтов, оспаривая все доводы епископа и настаивая на том, чтобы власти города назначили, наконец, день торжественного бракосочетания Нила с его невестой.
— Ты такой же.
— Есть одно-единственное различие, — назидательно изрек я. — Я сделал это ради спасения своей шкуры, а ты… из-за вшивых бумажек.
Он отлично знал египтян, до безумия любивших пышные празднества. Церемония брачного союза прекрасной дамаскинки с могучим, беспокойным супругом казалась народу особенно заманчивой в период всеобщего уныния. Маститый ученый сумел представить сенату и народу в ярких красках это величественное зрелище, руководствуясь воспоминаниями детства о процессиях в честь Исиды, которые он видел сам или о которых слышал от покойного отца; остальное дополнялось материалом, почерпнутым из книг, где описывались блестящие народные торжества языческого Египта. И каждый, в ком текла египетская кровь, внимательно слушал его рассказы, увлекался заманчивыми описаниями и был готов пожертвовать последним, чтобы придать больше блеска народному торжеству, во время которого всякий мог быть, если не действующим лицом, то по крайней мере зрителем.
— И что теперь ты сделаешь со мной?
Тысячи людей нуждались в насущном хлебе, но для неслыханного брачного празднества еще нашлись средства, и сенат не отступил даже перед новыми займами. «Гибель или спасение!» — таков был лозунг, брошенный Горусом своим согражданам. Если все погибнет, тогда кому достанутся накопленные солиды? Но если жертва будет угодна Нилу и он благословит своих почитателей новым, обильным разливом, тогда Мемфис и вся страна не пожалеют нескольких тысяч драхм, израсходованных на великолепный праздник. Наконец был назначен срок пышной церемонии; в день божественного Сераписа мемфитам предстояло совершить таинственный, спасительный обряд. Следовательно, казнь осужденной должна была состояться менее чем через две недели после приговора. И как красноречиво описывал жрец красоту непорочной невесты! Ему вторили судьи и булевты, видевшие ее. Глаза Горуса горели огнем при этом описании; взгляд влюбленного не мог бы сиять более ярким блеском. Он жаждал отомстить патрицианке за все, что она заставила его перенести. Чудовищное жертвоприношение должно было не только погубить эту женщину, но унизить христианскую веру, ненавистную язычнику.
— Собираюсь спасти твою честь, дружище, — ответил я.
Гектор понял. Дернувшись, он сморгнул слезы.
Однако епископ Иоанн также не дремал; тотчас после увещания народа с балкона Курии он послал письмо в Верхний Египет патриарху и теперь ждал ответа, чтоб энергично приняться за дело. В церкви, перед сенатом и даже на улицах как епископ, так и остальное духовенство употребляли все усилия, чтобы помешать безбожной затее булевтов и городского населения. Однако народные страсти, подогреваемые Горусом Аполлоном, вспыхнули ярким пламенем, перед которым оказались бессильными и преданность вере, и голос рассудка, и даже чувство человеколюбия. Нужда и отчаяние пошатнули веру, уничтожили страх Божий, и самые могущественные орудия церкви — проклятие и благословение — утратили свой былой авторитет. Утопающим показывали вблизи плавающее бревно, и они цеплялись за него, потому что не хотели дождаться спасительной лодки, которая спешила к ним на помощь с хорошими гребцами и надежным кормчим у руля.
Я нажал на крючок, и выстрелом снесло верхнюю часть его черепа, забрызгав меня кровью и мозгами.
Горус Аполлон не вернулся больше в дом Руфинуса. Через несколько часов после того как Иоанна указала ему на дверь, пришли невольники за вещами жреца. Его приближенный слуга принес хозяйке большой закрытый сосуд и письмо следующего содержания:
Пушку Гектора я вложил в ладонь мертвого убийцы, а трехзарядник — в окровавленную руку Гектора.
«Нельзя осуждать людей, не выслушав их оправданий. Однако ты сделала это, и я не сержусь на тебя. Филипп, вернувшись обратно, объяснит, в чем дело, и, может быть, между нами снова водвориться прерванная дружба. Посылаю тебе часть лекарства, оставленного им при отъезде: употребляй его в случае, если к вам в дом проникнет зараза. Помощник Филиппа говорит, что теперь хорошее действие этого средства вполне доказано. Желаю от души, чтобы эпидемия, поразившая соседний дом, миновала вас».
Выпив виски, набрал номер администратора.
Письмо жреца обрадовало вдову, но, когда она прочитала его своим домашним, маленькая Мария воскликнула:
— Боже милостивый, Гектор спас мне жизнь, он умирает, слышите, умирает, скорее пришлите помощь! — выкрикнул я и отключился.
— Ни за что не давай этой смеси больным! Горус хочет отравить нас, я уверена в этом.
Через несколько минут лучи прожекторов уже ощупывали прибрежную полосу. Скоро здесь появится отряд военизированной полиции, а у Бриджит, как всегда, имеется запасной план, в чем я ни секунды не сомневался. Пора делать ноги.
Между тем Иоанна осталась при своем убеждении, что старик, несмотря на необъяснимую ненависть к Пауле, все-таки не дурной человек.
Я стоял, чуть покачиваясь, — виски ударило в голову.
— В противном случае Филипп не уважал бы его, — заметила со своей стороны Пульхерия. — Если бы врач был здесь, все вышло бы иначе.
Холодный морской воздух из разбитого окна не мог перебить отчетливую вонь скотобойни, кровь обоих трупов растеклась огромным пятном по имитации персидского ковра. Оглядев в последний раз свою комнату, я вымыл под краном руки, вынул из шкафа спортивную сумку, собрал вещи и приготовился снова удариться в бега.
Мария просидела с обеими хозяйками до сумерек, постоянно возвращаясь в своем разговоре к дамаскинке. Вечером они узнали о приезде Фомы, и снова стали надеяться на помилование осужденной. Теперь, перед разлукой, внучка мукаукаса имела благовидный предлог выказать своим покровительницам всю свою любовь; наконец, она сказала, что ей нужно заниматься с Евдоксией, а так как сегодняшний урок особенно труден, то девочка просила мать и дочь думать о ней и желать ей успеха. Она бросилась на шею сначала к Иоанне, потом к Пульхерии и, видя, что у них навертываются слезы, спросила:
— Не правда ли, какая я дурочка? Но потому-то именно меня и следует пожалеть!
Потом Мария заперлась с наставницей в своей комнате. Прежде всего Евдоксия остригла ей прекрасные шелковистые локоны; невольные слезы покатились из глаз гречанки; они полились еще обильнее, когда она вручила Марии маленький амулет: в нем хранился кусочек шерсти из овечьей шкуры, которую носил Иоанн Креститель. Эта святыня принадлежала еще матери Евдоксии, и старая дева никогда не расставалась с ней; и вот теперь заветная ладанка должна была служить охраной ребенку и принести Марии много счастья. Хотя амулет не сделал особенно счастливой свою прежнюю обладательницу, однако она непоколебимо верила в его спасительную и благодатную силу.
Наконец, Мария предстала перед Евдоксией коротко остриженными волосами и в мужском костюме. В какого очаровательного мальчика обратилась она! Евдоксия не могла налюбоваться на свою воспитанницу. Но та казалась слишком нежной и прелестной для мальчика; гречанка посоветовала ей хорошенько надвигать на глаза широкополую шляпу при встрече с посторонними или даже, для большей безопасности, запачкать лицо.
Гамалиил, приходивший к Иоанне действительно с целью предостеречь ее от козней Горуса Аполлона, рассказал обо всем происшедшем на суде в тот день. Великодушный поступок Паулы, взявшей на себя вину Ориона, еще более возвысил ее в глазах Марии.
2. Сирены
Теперь, при встрече с полководцем, она могла объяснить ему все обстоятельства дела. Наступила минута отъезда, и девочка в сопровождении Евдоксии вышла из сада на набережную. Она послала воздушный поцелуй своему любимому жилищу и его обитательницам, а потом указала, вздыхая, на владения Сусанны и прибавила:
Нью-Йорк. 15 июня, 16:00
— Бедная Катерина, ее заперли в зараженном доме! Знаешь, Евдоксия, ведь я все-таки люблю ее и, когда подумаю о том, что она может схватить заразу и умереть… Но нет!… Попроси мать Иоанну и Пуль, чтоб они относились к ней дружески. Завтра утром ты передашь им мое письмо, и если сегодня вечером они будут очень тревожиться обо мне, успокой их и скажи, что ты знаешь обо всем, но меня было невозможно удержать. Я уверена, ты сделаешь все, как следует.
Мария остановилась перед открытой якобитской часовней, прося гречанку подождать ее, и стала на колени перед распятием. Веселая и спокойная вернулась она оттуда на улицу; когда они подходили к последним домам города, Мария воскликнула:
Допросы в перуанской полиции могли растянуться на несколько дней. Для меня это была непозволительная роскошь — убежище-то было раскрыто. Останься я в этой стране — и мне каюк. Поэтому я впарил доблестным полицейским байку про двух типов из Колумбии, ворвавшихся с пушками наперевес в номер и начавших допрашивать меня про японского посла, про появившегося кстати Гектора, который якобы выкинул одного из злодеев в окно и застрелил второго, несмотря на свою смертельную рану.
— Не правда ли, Евдоксия, как грешно с моей стороны радоваться отъезду из Мемфиса? Я покидаю здесь дорогих друзей, а мне так хорошо, точно птице, вырвавшейся на волю! Боже милосердный, как приятно ехать ночью по раздолью пустыни и через горы, мчаться вдаль на быстроногом дромадере и видеть над своей головой не комнатный потолок, а синее небо с бесчисленными звездами! Какое счастье стремиться к прекрасной цели с важным поручением, как будто я уже взрослая! Разве это не чудесно? Если Бог поможет нам, и я найду полководца, и мне удастся тронуть его сердце… тогда я буду самой счастливой девочкой в мире! Не так ли, Евдоксия?
Байка могла сработать, если бы ей дали ход. Местные стражи порядка раскрыли бы заговор, связанный с убийством, и местный парнишка стал бы героем.
В гостинице Несита они нашли масдакита с дромадерами и необходимой прислугой. Гречанка дала своей воспитаннице еще несколько полезных наставлений, после чего благословила ее как мать. Рустем поднял девочку, посадил на верблюда, тщательно поправил седло, и маленький караван тронулся в путь. Мария долго махала платком своей учительнице, неожиданно превратившейся в подругу. Евдоксия смотрела ей вслед, пока путешественники не скрылись в ночной темноте. Тогда она пошла домой, сначала тихо плача, потом вытерла слезы, выпрямилась и пошла дальше уверенной походкой. С ней происходило что-то странное: гречанка чувствовала небывалый прилив энергии, ей было приятно сознавать, что действует она теперь по собственной воле, а не по стеснительным предписаниям опостылевшей обязанности.
Я заявил им, что зарегистрирован в американской Программе защиты свидетелей и должен немедленно отправиться в новое укрытие. Это не произвело на них вообще никакого впечатления, хотя с ФБР они связываться не хотели.
Евдоксия была готова постоять за себя и доказать другим, что она поступила вполне разумно. Отсутствие Марии во время ужина и перед отходом ко сну встревожило хозяек. Воспитательница уклончиво отвечала на их вопросы и не обижалась на колкие намеки. Она охотно приносила эту жертву своей любимице.
Подписанное признание, видеозапись допроса, наскоро придуманные координаты — и я был отпущен на все четыре стороны.
Заказывать билет было уже слишком поздно, но упрашивать служащих авиакомпании мне не пришлось. У меня был абсолютно легальный билет до Нью-Йорка. Билет, купленный Бриджит. А уже из Нью-Йорка я мог отправиться куда угодно.
Прочитав на другое утро письмо маленькой Марии, Иоанна вышла из себя, несмотря на свою кротость, и стала горько упрекать Евдоксию. В другое время гречанка ответила бы ей злыми, колкими словами, но теперь она терпеливо молчала перед хозяйкой дома. К полудню явился епископ; он приехал за девочкой, чтоб отправить ее в монастырь. Исчезновение Марии привело Иоанна в гнев; он грозил вдове Руфинуса преследованием и уверял, что будет искать пропавшую по всему Египту. Когда взбешенный прелат удалился, гречанка созналась, что содействовала отъезду воспитанницы, желая спасти ее от неволи в стенах монастыря.
Не самый, конечно, безопасный вариант, но другого плана пока у меня не было.
Неожиданно вспыхнувшая материнская любовь к ребенку придала неотразимую убедительность ее доводам, и маленькая добросердечная женщина, обидевшая вчера гречанку несправедливыми упреками, обвила теперь руками длинную сухую фигуру воспитательницы, называя ее славной, доброй девушкой и прося извинения за нанесенные обиды.
Его недостатки прямо-таки бросались в глаза. Вне всякого сомнения, Бриджит разнюхает о провале в Лиме и быстренько организует встречу в аэропорту Кеннеди. У наемников будет мое фото и самые однозначные инструкции, что, впрочем, ни на грош не поможет им, потому что в Нью-Йорке меня встретят старые добрые federales, после чего я снова исчезну в «черной дыре» Программы защиты свидетелей. А потом воспользуюсь опытом Де Ниро: наберу килограмм десять, перекрашу волосы и перееду в чертов Китай.
Отправляясь спать в тот вечер, Евдоксия чувствовала себя будто переродившейся; ей казалось, что она снова обратилась в беззаботную девочку, резвившуюся когда-то в далеком родительском доме со своими сестрами.
XLVIII
Наконец Паула узнала, какая страшная участь ей уготована. Епископ сообщил об этом заключенной, хотя и с большими предосторожностями. Он все еще надеялся помешать греховной языческой мерзости, затеянной жрецом Исиды. Дамаскинка во всяком случае не могла оставаться дольше в неведении; перед зданием тюрьмы ежедневно собирались мемфиты отдельными группами, требуя, чтобы им показали «невесту Нила». Их дикие крики доносились до Паулы из-за высокой ограды.