— Приветствую тебя, брат, — негромко произнесла Моргана, сидевшая в седле неестественно прямо. — Я привела тебе новых союзников Британии. Король Даллан мак Далриада. — Она жестом представила короля Арториусу. — Риона Дамгнейт, друидесса его совета. Килин, дочь Даллана мак Далриады и жена Медройта, короля Гэлуиддела согласно моему надлежащим образом заверенному указу. Он сделал принцессу Далриады королевой Гэлуиддела, связав два наших народа воедино. Прежде чем ты скажешь что-либо, — остановила она готового уже возразить ей Арториуса, — знай, что саксы учинили в ирландских землях на нашем острове неслыханное зверство и попытались возложить вину за это на бриттов.

Лайлокен…

Стирлинг невольно задумался о том, где могут находиться этот ублюдок и его невидимый гость.

Моргана тем временем описывала уже известную им с Арториусом историю про отравленные колодцы Дунадда.

— Далриаданские ирландцы, — добавила она, — равно как их родня в Белфасте, ищут союза с силой, способной сбросить саксонских свиней в море. Даллан мак Далриада испрашивает у тебя чести присоединить его войско — не такое уж и маленькое войско — к нашему, дабы раз и навсегда избавить оба наших острова от угрозы саксонского разбоя. — Она говорила это с такой настойчивостью и уверенностью во взоре и голосе, что побледневший Арториус так и не нашелся что сказать ей. — И уж во всяком случае, это по меньшей мере обезопасит наши северные границы и значительную часть западного побережья.

Долгую минуту Арториус сидел, молча глядя на нее. Потом совладал с собой настолько, что обрел дар речи.

— Я не могу доверять ирландцам, Моргана.

— Братец, — мягко возразила она. — Они ведь и так уже дали нам самого ценного заложника из всех, что могли бы найти у себя: Килин, наследницу королевского рода клана Скотти, последнюю прямую наследницу по отцовской линии. Больше недели мы с Медройтом находились в полной их власти — они могли убить нас и напасть на Гэлуиддел, на Айнис-Меноу, на Стрэтклайд… да что там — на любое королевство Британии по своему выбору, пока все наши армии отражают угрозу с юга. Однако вместо этого они решили искать союзника для борьбы с общим врагом.

Анцелотис со Стирлингом, которым не терпелось узнать побольше о новых союзниках Морганы, вглядывались в лицо ирландского короля. Они увидели в нем гордость, силу, боль — но ни капли коварства. А Килин — Боже праведный, королева Гэлуиддела! — крепко держала Медройта за руку, и смотрел он на нее с такой нежностью, что все сомнения в душе Анцелотиса исчезли сами собой. Он повернулся к Арториусу.

— Подобный вопрос надо решать на совете королей и королев Британии, — негромко заметил он. — Лично я бы на твоем месте позволил ирландскому войску стать лагерем здесь, заперев саксов в долине между двумя нашими армиями, а короля Даллана и королеву Килин пригласил бы на переговоры в большую залу Кэр-Бадоникуса. Черт, как жаль, что Эмрис Мёрддин делся куда-то — нам бы очень пригодились его суждения.

— Куда-то делся? — резко переспросил Арториус.

Анцелотис рассказал все, что знал.

— Ох, не нравится мне все это, — буркнул дукс беллорум. — Очень не нравится.

Анцелотис так и не понял, что тот имел в виду: исчезновение Эмриса Мёрддина или своих новых родственников. А может, и то, и другое сразу.

— Ладно, давайте-ка соберем этих бедолаг. — Арториус махнул рукой в сторону валявшихся в грязи саксов. — А потом пойдем в этот ваш зал.

Глава двадцатая

Все время, пока Моргана с ирландскими королями и военачальниками ехала в Кэр-Бадоникус, она ощущала на себе сотни взглядов. Со всех сторон слышались шепот и удивленные возгласы. Когда она смогла наконец скользнуть с седла на твердую землю, ноги едва не подогнулись под ней. Король Кадориус встретил ее, протягивая обе руки, и расцеловал в обе щеки — такого радушного приема она не ожидала.

— Не буду спрашивать ни о чем, — шепнул он, — до созыва совета. Ты лучше познакомь меня с гостями.

Знакомство вышло довольно сухим, официальным и настороженным с обеих сторон. Женщины с детьми толпились вокруг них поглазеть; солдаты на стенах, не терявшие бдительности, даже несмотря на победу, стояли почти неподвижно, глядя куда положено, — но и они, не сомневалась Моргана, вовсю напрягали слух. Кадориус приветствовал ирландского короля и его дочь сдержанно, но почтительно, и пригласил Медройта с женой в залу советов. Моргана стояла на месте, почти не в силах шевельнуться. И тут за спиной ее возник Анцелотис.

Он чуть слышно прошептал ей на ухо всего несколько слов, но и этого хватило, чтобы ужас снова охватил ее.

— Бренна МакИген?

Она резко обернулась; сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Земля так и норовила уйти из-под ног. Однако выражение глаз Анцелотиса поразило ее еще больше, чем его слова. Он пытался улыбнуться.

— Доктор МакИген, — мягко произнес он. — Я должен принести вам глубочайшие из глубочайших извинений. Седрик Беннинг обвел меня вокруг пальца и, боюсь, весьма впечатляющим образом испортил жизнь нам обоим. Прошу вас, поверьте мне: офицеры С.А.С. очень не любят, когда их обманом заставляют подозревать не тех, кого нужно.

Бренна, дрожа, приоткрыла рот, но не выдавила из себя ни звука: в горле застрял огромный ком.

— Вы не ответите мне на один вопрос? — все так же мягко спросил он.

Она кивнула, так и не совладав со своими голосовыми связками.

— Вы состояли в Cumann Na Mbann?

Глаза ее обожгло соленым. Она кивнула, прикусив губу.

— На моих глазах взрывом бомбы убило мою сестру и племянницу. Я была молода тогда, полна боли и ненависти… Я ушла от них потом, когда поняла, что ненависть превращает меня в то, с чем я боролась. Уехала в Дублин, порвала с прошлым. Много лет у меня не было никаких контактов с ИРА. До этой истории. — Она провела дрожащей рукой по глазам. — Моя бабка уговорила меня, убедила в том, что никто, кроме меня, не может подобраться к нему настолько, чтобы выведать его планы и помешать ему. Ну и профессия моя подходила к тематике лаборатории.

Я совершенно убеждена в том, что это Беннинг подстроил автомобильную катастрофу, в которой погибли двое ученых, на место которых взяли нас с ним. Я выяснила, что он появился чуть ли не на следующий день после катастрофы, познакомился с доктором Беккетом, навешал ему лапши на уши и уговорил принять на работу в лабораторию. Меня устроить было гораздо труднее. Я до сих пор не знаю, кто и за какие струны тянул… самое странное во всем этом то, что некоторые из тех, кто все это устроил, были протестантами из Белфаста.

Брови Стирлинга удивленно поползли вверх.

— Да, — задумчиво кивнула она, — это действительно было невероятно. Оранжисты пришли к «временным» просить о помощи. Беннинг устроил им жуткий скандал и исчез, поклявшись уничтожить всю Британию за то, что он считал предательством. Лондон пообещал, что выборы пройдут как планировалось, хоть и было ясно уже, что католики получат большинство. И он понимал, что это большинство проголосует за объединение с Ирландской Республикой, а это означало конец его стране. Вот он и поклялся уничтожить ее. Он зашел слишком далеко даже для оранжистов, и они попросили помочь найти его.

— Что и сделали «временные»?

Она кивнула.

— Они могли бы просто застрелить его или взорвать в машине, но когда до них дошло, что он задумал, чем занимается проект Беккета, обе стороны сошлись в том, что огласка не нужна ни тем, ни другим. А уж убийство ученого в глухой шотландской деревушке не могло не поднять шума в прессе.

— Поэтому они послали вас помешать ему? Убить его?

Она мотнула головой:

— Нет. Только опознать его и выяснить подробнее, что он намеревался совершить. Специальный отряд ИРА ждал моего сигнала, моей информации: действительно ли проект заслуживал серьезного отношения, действительно ли Беннинг задумал диверсию. Я должна была дать им сигнал в случае, если угроза реальна, — они могли подстроить все так, что это сочли бы несчастным случаем. Автокатастрофа, неисправные тормоза… что угодно, чтобы это не выглядело как очевидный теракт ИРА.

Человек, от которого Бренна ожидала чего угодно, даже смерти, сокрушенно почесал в затылке.

— А вместо этого он подставил нас обоих. — Взгляд его потемнел, словно невидимый гость Анцелотиса констатировал худшее для себя. — И он правда отравил целый город в Далриаде?

На глаза ее снова навернулись слезы.

— Мы были там — я и Медройт. С Далланом мак Далриадой и невестой Медройта. Я своими глазами видела, что он сделал с Дунаддом. Он отравил колодцы ботулинусом.

Стирлинг кивнул.

— Мы нашли вьючную лошадь Лайлокена, когда пытались выследить его. В его переметных сумах было несколько бутылок.

— Так вы знали, что это Лайлокен?

— Ну да. Мы с Арториусом скакали в Кэр-Бирренсуорк, чтобы попытаться помешать свадьбе…

— А это вы откуда узнали?

Капитан Стирлинг чуть скривил губы своего хозяина.

— Тейни обнаружила, что один менестрель передавал Арториусу письмо от Ковианны Ним — записку, в которой она доносила ему о вашем плане. Арториус ускакал из Кэрлойла бешеным галопом, не сказав никому ни слова. Тейни рассказала мне — точнее, моему хозяину, — что случилось. Она молила нас остановить Арториуса, защитить вас. Видите ли, Тейни очень привязана к Моргане.

У нее снова защипало в глазах.

— Так или иначе, мы поспешили за Арториусом. И повстречались с отрядом конников, посланных поймать Лайлокена.

— Так это Ковианна Ним выдала нас Арториусу? Должно быть, она подслушала наш разговор с Медройтом сразу после того, как мы с Морганой застукали его в объятиях Ганхумары.

Анцелотис — любопытное это было зрелище: лицо, контроль за которым переходит от гостя к королю Гододдина, — только застонал.

— Ганхумара? — Он перешел с английского на родной язык. — Вот уж связи между этими двумя нам только и не хватало!

— Ну, ее-то я задушила в зародыше, — твердо заявила Моргана. — Уж в этом можешь мне верить.

Уголок рта Анцелотиса снова дернулся.

— Ты же знаешь, Моргана, тебе я доверяю всецело. И вам, похоже, тоже начинаю верить, доктор МакИген, — добавил по-английски Стирлинг с лукавым огоньком в глазах.

Она слабо улыбнулась.

— Рада это слышать. Тем более что с вами-то я могла разделаться давным-давно, будь у меня в мыслях навредить вам.

Теперь застонал уже Стирлинг.

— Господи, надо же было мне так проколоться!

— Ну, ненамного сильнее, чем я… только… гм… при большем стечении зрителей.

— На поединке с Кутой?

Она хихикнула.

— Если верить Моргане, бритты владеют довольно богатым арсеналом рукопашного боя, но я-то видела айкидо. Его трудно с чем-либо спутать.

— Да, пожалуй.

— Мне интересно, не нашли ли среди пленных Лайлокена? Ирландцам не терпится прибрать его к рукам.

— Я думаю. И, честно говоря, я не вижу лучшего способа продемонстрировать королевское правосудие. Надо приказать тщательно осмотреть всех пленных и убитых. Ну и конечно, на повестке дня совет королей. — Он галантно предложил ей руку.

Что-что, а возможность дружеских отношений с офицером С.А.С. не виделась Бренне МакИген даже в самом диком сне. Она потрясенно улыбнулась и продела руку ему под локоть. Как знать, возможно — а вдруг? — есть еще хоть какая-то надежда? Если не в их собственной временной линии, так хоть в этой? Ради этого стоило жить и стараться. И впервые за много, много лет она была в этом не одинока.



Лайлокена нашли живым — он прятался с остатками саксонского войска в снесенном водой лагере. Его притащили в залу совета — вырывающегося из рук, с головы до ног покрытого грязью. При виде Даллана мак Далриады менестрель завизжал и забился в руках державших его солдат еще сильнее. Пинком его заставили опуститься на колени. Тем временем в залу входили все новые запыхавшиеся от подъема на холм короли и принцы. Арториус рассаживал их по местам, подчеркнуто игнорируя сидевшую слева от него Ганхумару.

— Благодарю вас всех за то, что собрались так быстро, — негромко произнес Арториус. — Нам многое предстоит обсудить. Уважаемые принцы, ваши отцы назначили вас своими официальными представителями в этой битве. Совет, который я созываю, во многом является частью этой битвы. Решения, которые мы примем сегодня, будут определять жизнь Британии на протяжении всего грядущего столетия.

Стирлинг переводил взгляд с одного лица на другое и ни в одном не увидел несогласия — только суровую решимость сделать все, что нужно, чтобы принятые решения оказались верными. Даже у королев и принцесс, многие из которых наблюдали за ходом битвы, а некоторые и сами вели своих солдат в бой, на лицах было точно такое же спокойное, замкнутое выражение вождя, от которого зависит жизнь тысяч людей. Такого зрелища Тревор Стирлинг не видел еще ни разу: помещения, полного лидеров мирового уровня, закаленных жизнью как сталь, единых в своих целях и стремлениях, готовых на все, чтобы защитить свои народы, свой образ жизни.

И более того, готовых добиться этого законным путем на королевском совете.

В противоположность им на лице Лайлокена и его невидимого гостя, Седрика Беннинга — террориста мирового уровня, бившегося с той же настойчивостью за интересы своей культуры, — не было видно ничего, кроме страха за свою жизнь.

Судьба Беннинга, человека, готового хладнокровно убить не только тысячи мирных жителей «вражеского» города, но и миллиарды невинных душ мира, чье будущее он хотел уничтожить здесь, решалась в этой зале, на этом совете.

Решалась именем закона.

— Саксы разгромлены, — продолжал Арториус. — Наголову. Их короли сдались и находятся у нас в плену. Этот совет должен также определить судьбу королевств, находившихся под их властью. Мы захватили около двух тысяч их солдат, однако от Кэйнта до Кэр-Дарнака остаются еще тысячи саксонских поселенцев. Этот совет должен определить, как надлежит править этими саксами — или же изгнать их, выслать обратно в Саксонию и Ютландию, на земли их предков. И еще наш совет должен определить будущее отношений Британии с Ирландией и Далриадой.

По помещению пронесся негромкий ропот. Весть о заключенном брачном и политическом союзе уже разнеслась по крепости. Медройт сидел, гордо выпрямившись, как бы с вызовом сжимая руку Килин. Килин тоже сидела, гордо подняв подбородок — юная, прекрасная, но в глазах ее застыла скорбь, стереть которую не под силу было, возможно, даже времени. Наверное, она и сама не понимала, что эта боль в ее взгляде, повидавшем столько смерти и страданий, сколько и не снилось большинству смертных, лучше любого другого аргумента говорила в пользу союза, который защищали здесь они с Медройтом.

— И наконец, — ледяным тоном продолжал Арториус, глядя сверху вниз на Лайлокена, — нам предстоит решить судьбу саксонского шпиона, предателя Британии, повинного в гнусном отравлении целого далриаданского города. Мне представляется, что он испробовал свои бутыли со смертью на далриаданских ирландцах, дабы вызвать вторжение ирландцев в британские королевства в момент, когда, как ему было известно, армии бриттов стягивались на юг. И еще мне представляется, что он намеревался одарить этой своей смертью все города в Британии и Ирландии, все крепости, все деревни и хутора, до которых он успел бы добраться, — и что его союзники-саксы поступили бы так же, используя это же его средство. Я обвиняю Лайлокена, саксонского шпиона и предателя, в заговоре с целью уничтожения народов Британии и Ирландии. Этот совет определит степень его вины и вынесет справедливый приговор.

Грязное лицо Лайлокена приобрело зеленоватый оттенок. Он стоял на коленях, уставившись взглядом в пол, не в силах посмотреть в глаза тем, кого так чудовищно предал. О чем думал сейчас Седрик Беннинг, Стирлинг не имел ни малейшего представления — но твердо вознамерился узнать. Арториус тем временем начал перекличку присутствующих королей и представителей королевских родов. Представленными оказались практически все королевства Британии — даже Айнис-Уэйт, от которого присутствовала одинокая, но спокойная и уверенная принцесса Иона.

— Первым делом давайте решим судьбу пленных саксов. — Арториус махнул рукой, и в залу ввели саксонских королей и принцев — грязных, со связанными за спиной руками. — Эйлле и Кута Сассекские, Седрик и Креода Уэссекские, gewisse, изменники Британии, убийцы правивших родов тех королевств, которые они захватили. Что скажете вы, короли и королевы Британии, об их дальнейшей участи?

Дебаты были предельно короткими, приговоры — решительно суровыми. Глядевшего прямо перед собой невидящими глазами, хранившего молчание Куту единогласно постановили обезглавить. Насчет Креоды мнения разделились: одни предлагали повесить его за шею, чтобы он висел, пока не умрет, другие — просто выжечь ему глаза и пустить побираться по дорогам до конца его дней. Вконец лишившийся духа принц пал на колени.

— Прошу вас… Я не убивал никого из тех несчастных в Пенрите, это все Кута — он и его…

Кадориус остановил его взмахом руки и испепеляющим взглядом.

— В моих глазах твое преступление стократ хуже, чем его, gewisse. Ты привел их к нам, захватив с собой в Рейгед. Ты пособничал им, ты добивался места в совете Рейгеда. Ты жалкая, бесхребетная, дрожащая тварь, недостойная ни сочувствия, ни жалости. Когда твои дружки учиняли резню в Пенрите, пошевелил ли ты рукой, дабы удержать их от убийства невинных младенцев?

Принц едва мог говорить — так сильно дрожали его губы.

— Я… я слишком боялся… что они займутся мной…

— Это ведь ты привел этих шакалов к нам! — взревел Кадориус, вскакивая, и с такой силой грянул кулаком по столу, что тот подпрыгнул, а Креода пал на колени. — Ты их привел! Зная, что не сможешь удержать их в рамках приличий! Болван, да твое предательство вдесятеро хуже, ибо ты спустил их на наших людей, на людей, чья кровь течет и в твоих жилах! Ты мне мерзок! — Кадориус сплюнул на пол, и побелевший как мел принц еще раз вздрогнул. — Повешение — слишком милосердная смерть для таких, как он. Ослепить ублюдка — и пусть кается в содеянном до конца своих дней.

Седрик попытался было вымолить прощение для сына, но Кадориус не дал ему говорить, закатив добрую оплеуху.

— Это тебе, — процедил он сквозь зубы, — за убийство всей семьи Ионы в Айнис-Уэйт! Моих добрых друзей и родных! Что ж, твою судьбу я отдаю в ее руки, ибо нет среди нас никого, кто пострадал бы от твоей алчности больше, чем она.

Иона медленно, с достоинством, встала со своего места; в серых глазах ее застыла та же полная боли скорбь, что и у Килин. Долгую минуту она молча, сжав губы, смотрела на Седрика. У Килин остался хотя бы ее отец. Иона же потеряла всех. Взгляд ее был ледяным как зимний океан. Седрик вспыхнул, потом побледнел и затрясся под этим безмолвным взглядом.

— Окажите ему ту же милость, что оказал он мне, — произнесла она наконец негромким шепотом, слышным, однако, во всех концах зала. — Отошлите его нагим на зимние болота, пусть борется за свою жизнь, не имея ничего, кроме зубов и ногтей. Пусть он питается сырой рыбой, а руки его кровоточат от плетения сети из трав и ветвей, ибо не будет у него даже ножа, чтобы срезать колючие стебли. Пусть он спит на гнилых водорослях, где ноги его будут щипать крабы и мыши. Пусть он живет там вдали от людей, от всего, что было ему дорого, ибо жить по-людски он все равно не умеет.

Седрик затрясся как смерть.

— Пусть дочери его и малолетние внуки, что играют у него во дворце, станут заложниками. Пусть он страдает, как страдала я, — хотя бы на тот год, что скрывалась я от его ищеек на болотах. Но к близким его проявите милосердие, какого не проявил он ко мне, ибо я никогда не потребую, чтобы их убили так же безжалостно, как он убил моих. И пусть короли и королевы Британии решат, что сделают они с его семьей, если он попытается бежать с этих болот. Вот что я требую для тебя и твоего рода, и я молю Бога единственно, чтобы у него нашлось на тебя немного милости помимо гнева за содеянного тобой.

Это было, решил Стирлинг, суровое, но самое милосердное наказание из всех, что предлагались в этом зале. Это казалось тем удивительнее, что предложила его Иона, более других пострадавшая от короля Уэссекса.

— Вот умница, — прошептала Бренна МакИген по-английски, словно прочитав его мысли. — Она отказывается опускаться на их уровень. У этой девочки смелости и сострадания больше, чем у любых вместе взятых пятерых мужчин в этой зале.

Он удивленно покосился на нее, потом кивнул. Она говорила правду. Более чем правду. Это был обнадеживающий знак, и он надеялся только, что милосердие возьмет верх. Арториус поставил предложения Ионы на голосование, и за считанные минуты судьба Седрика и его семьи была решена. Кадориус, командир осажденных защитников Бэдон-Хилла и старейший по возрасту из правителей южных королевств, огласил приговор.

— Ты лишаешься земель, званий, титулов и богатств, — объявил Кадориус, холодно глядя сверху вниз на поверженного предателя, самозваного короля, пришедшего к власти с помощью саксонского золота и саксонского оружия. — Тебя сошлют в соленые болота на побережье Думнонии, прочь от людей и всех, кто мог бы сжалиться над тобой, дабы ты жил там, как сможешь, или же умер, если на то будет Божья воля. Если захочешь, можешь взять с собой и сына своего. Он может разделить с тобой изгнание — пусть он напоминает тебе, а ты ему о содеянном. Остальные же дети твои и внуки будут привезены в Думнонию, где и будут жить у меня во дворце как гости. До тех пор, пока нога твоя или твоего сына не ступит за пределы этих болот, с ними будут обращаться с подобающим уважением. Более этого короли и королевы Британии тебе не обещают. В отличие от Господа нашему милосердию есть пределы, и не проси нас о большем.

Поверженных саксов с низко склоненными головами увели.

По приказу Арториуса собравшихся обнесли подогретым вином, дабы смыть горький привкус мести, прежде чем перейти к следующему вопросу. Напряжение в зале несколько унялось; люди начали переговариваться вполголоса и вытягивать затекшие ноги. Ковианна Ним принесла Арториусу кубок горячего, сдобренного травами вина и с улыбкой шепнула ему что-то. Он усмехнулся в ответ и осушил кубок. Моргана нахмурилась, внимательно следя за Ковианной. Анцелотис, вспомнив, что именно Ковианна выдала намерения Морганы Арториусу, решил присоединиться к ее разговору с дукс беллорумом.

— Ты так и не узнала ничего о том, где может быть Эмрис Мёрддин? — спросил Анцелотис, подойдя к ним.

Ее прекрасные глаза расширились в неподдельном удивлении.

— Нет, не знаю. Ума не приложу, что с ним могло случиться. Ему так не терпелось вернуться в Кэр-Бадоникус, чтобы присмотреть за последними приготовлениями… Боюсь, он наткнулся на разбойников. Или на саксонских лазутчиков.

Анцелотис прищурился. Вероятность того, что саксы высылали разведку аж к самому Глестеннинг-Тору, представлялась ему ничтожной; насколько ему или кому-либо еще было известно, саксы не заходили севернее или западнее Бэдон-Хилла.

— Вероятнее всего, разбойники, — рассудительно сказал он. — Придется прочесать местность, чтобы повыжечь их.

Она опустила свои длинные ресницы и пригубила вина из своего кубка.

— Обязательно. Только нелегкая это будет работа.

Что-то в ней настораживало его, но что именно, ни он, ни Анцелотис так и не смогли определить. Может, это просто казалось им после той истории с письмом, в котором она обвиняла Моргану в измене. Что, с замиранием сердца сообразил вдруг Анцелотис, стоит в повестке дня следующим вопросом. И ведь он практически ничем не мог помочь Моргане — и Бренне МакИген — в случае, если совет решит, что она виновна в предательстве интересов Британии. Ну разве что похитить ее и увезти к ирландцам…



Под шарканье ног и бульканье разливаемого по кубкам вина — слуги еще раз обошли собравшихся — совет продолжил свою работу.

— Среди нас сегодня, — объявил Арториус, когда все расселись по местам, — гости с севера и запада, из Далриады и Белфаста. Гости, которые, как и мы, бритты, сильно пострадали от саксов. На прошлом нашем совете мы уже обсуждали, разумно ли нам связываться с далриаданскими ирландцами, и мнения наши тогда разделились. — На лице дукс беллорума вдруг мелькнула улыбка, и в первый раз Анцелотис позволил себе хотя бы надеяться на то, что Арториус может поддержать Моргану в этом.

Арториус наклонил голову в сторону ирландской делегации.

— Короли и королевы Британии, позвольте официально представить вам Даллана мак Далриаду, короля ирландского клана Скотти, и королеву Килин, дочь и наследницу Даллана мак Далриады и жену Медройта, недавно коронованного короля Гэлуиддела.

По залу пронесся вздох удивления: хоть слухи об этом обошли крепость и раньше, но официальное подтверждение они получили только сейчас.

— Риона Дамгнейт, друидесса короля Далриады, переведет нам его приветствие.

Риона величественно поднялась из-за стола, и свет из окна заиграл на украшавшей ее волосы сетке самоцветов.

— Я говорю от имени Даллана мак Далриады, короля всех далриаданских Скотти. Мои приветствия вам, соседи, а теперь родственники и соотечественники. История наших отношений была жестокой, ибо многие поколения мы лишь воевали друг с другом. И все же мы ближе друг к другу, чем считали до прихода саксов. Угроза эта коснулась и нас, и очень мучительно, ибо саксы коварно уничтожили нашу столицу, отравив колодцы и погубив тем самым четыре тысячи душ.

Эта тварь, — с презрением махнула она в сторону съежившегося под охраной в углу Лайлокена, — обманом втерся в доверие британских королев и королей, предложив себя в качестве посредника для заключения союза между британским Гэлуидделом и ирландской Далриады. Я с радостью приветствовал такой союз, увидев, сколько доброго обещает он обоим нашим народам, и бриттам, и ирландцам, ибо все мы стоим лицом к лицу перед угрозой со стороны ютландских данов, саксов, англов из Дании и их родичей из Фризии. Я отдал мое единственное дитя, самое дорогое мое сокровище, в жены королю Гэлуиддела, дабы скрепить этим союз, который я полагаю необходимым для безопасности и благополучия наших народов.

Когда этот гнусный отравитель, — Лайлокен съежился под ее гневным взглядом, пытаясь вжаться в каменный пол, — бежал, предав и бриттов, и ирландцев, королева Моргана и король Медройт, рискуя жизнью, предупредили нас о совершенном им коварстве. Они могли хранить молчание, могли позволить мне испить прощального отравленного подарка этой твари, по вместо этого поспешили предотвратить новые смерти, новые убийства невинных, которые наверняка бы случились, когда бы не их смелость.

По зале вновь пробежал ропот: подобных признаний и комплиментов никто не ожидал. Друидесса выждала, пока шум стихнет, и продолжала:

— Мой король, Даллан мак Далриада, заявляет: гибель четырех тысяч далриаданских ирландцев только укрепила мою решимость покончить с угрозой, которую представляют саксы обоим нашим народам. Я собрал войско из оставшихся в живых жителей Далриады и приплыл с ним в Белфаст, где оно пополнилось нашими соотечественниками. И когда атака Арториуса опрокинула саксов и выгнала их на равнину, мы уже ждали наготове; молот Арториуса сокрушил их на нашей ирландской наковальне, не позволившей им бежать. Британские и ирландские солдаты, сражаясь плечом к плечу, не дали саксам перестроить свои порядки в новом месте, дабы воссоздать свою армию.

По крайней мере с этим спорить было невозможно. Стирлинг видел это своими глазами, и Арториус тоже. Судя по выражению лица Арториуса, тот понимал это. Не будь ирландской «наковальни», саксы могли бы сохранить большую часть своих сил и возродить армию, а это привело бы к болезненной необходимости снова воевать с ними. Так что ощутимым результатом этой битвы бритты были во многом обязаны ирландцам.

Риона Дамгнейт обвела взглядом все столы, всех сидящих за ними королей, королев и принцев, всех принцесс и королевских советников.

— Мы просим у этого совета всего две вещи. Дайте шанс этому союзу. Отнеситесь с уважением к клятвам, что принесли друг другу эти молодые люди, к миру между нашими народами. Дайте нам возможность обменяться художниками и мастерами, дайте нам возможность вернуть домой всех бриттов, которых лишили родины в те времена, когда мы были врагами, — вернуть с подобающими компенсациями им самим и их семьям. Дайте нам возможность выдать ирландских вдов за британских крестьян, дабы хоть отчасти залечить нанесенные войной раны. Дайте нам возможность построить на этом месте что-то лучшее. И выдайте нам этого изменника Лайлокена. Я, Даллан мак Далриада, король далриаданского клана Скотти, благодарю вас за возможность просить вас об этом и за гостеприимство и почести, оказанные нам здесь.

Друидесса смолкла и села на место.

Мгновение в зале царила полная, гробовая тишина.

Потом он взорвался хором голосов, от которого со стропил посыпалась пыль. Арториус вскочил и громыхнул рукоятью меча по столу.

— Неужели так мы, бритты, приветствуем наших гостей и союзников? — рявкнул он, перекрывая шум. — Вы позорите нас, позорите доброе имя наших королевских родов и кланов!

Шум в зале снова стих. Арториус свирепо смотрел по сторонам, взглядом пришпиливая всех к стульям. Кадориусу хватило ума принять серьезный и даже чуть опечаленный вид. Только юный Клинох вскочил на ноги, дрожа от ярости.

— Заключить союз с далриаданскими мясниками? — возмущенно выкрикнул он. — Да мы гоняли их от наших границ еще задолго до моего рождения! Они убили братьев моего деда, они угоняли наших людей в рабство, они нападали на наших рыбаков, и после всего этого вы предлагаете мне преломить с ними хлеб? Называть их друзьями? Родней?

Прежде чем кто-либо успел ответить на этот взрыв юношеской ненависти, Килин вскочила и повернулась к нему. Все в зале пораженно ахнули, когда она заговорила с Клинохом на его родном языке:

— Уважаемый Клинох, король Стрэтклайда и наш ближайший сосед. Прошу тебя, не забывай, что и я потеряла многих родственников в войнах между Стрэтклайдом и Далриадой. Мой дядя, мои деды, оба возлюбленных моих брата погибли в боях. И корабли наши тоже подвергались нападениям стрэтклайдских — порой в отместку за наши набеги, но порой и без повода. Зло в этих войнах причиняли обе стороны. И все же, когда Медройт Гэлуидделский явился в Дунадд с предложением союза, я не позволила скорби по своим любимым братьям командовать мною. Я поняла, какого мужества стоило ему приплыть в Дунадд-Харбор. Я вышла за Медройта, несмотря на весь груз прошлого, на все, что нас разъединяет, потому что верю: этот путь лучший, нет — единственный, который дарит нашим народам надежду на то, что никто больше не будет скорбить по новым погибшим в войне, которую мы можем остановить — отныне и во веки веков.

По бледным щекам ее струились слезы. Потрясенный Медройт прижал ее к себе, и нежность его была столь открытой и искренней, что по зале снова пробежал негромкий ропот, выражение лиц чуть смягчилось, а напряжение, повисшее в воздухе, немного унялось. Клинох стоял, стиснув зубы, и в груди его явно боролись противоречивые страсти. Дети, вдруг понял Стирлинг. Они совсем еще дети. Эти трое, от которых зависит сейчас судьба Британии, совсем еще дети. Клиноху едва исполнилось пятнадцать; Медройту и Килин, соответственно, шестнадцать и семнадцать. Черт, как это было символично: будущее Британии зависело от горя, от скорби и от мужества ее детей…

В порыве, заставшем всех врасплох — всех за исключением, возможно, одного Стирлинга, — принцесса Иона вскочила с места и крепко сжала дрожащие пальцы Килин.

— Я знаю, какую боль испытываешь ты сейчас. Саксы ранили нас обеих, ранили в самое сердце. Я, принцесса Иона из Айнис-Уэйта, объявляю тебя своей сестрой.

Она обняла трепещущую ирландку, поцеловала ее в щеку и оглянулась на Клиноха.

— Твой отец всего несколько дней как покоится в земле, Клинох, но вспомни: это ведь не далриадане убили его.

— Если бы ирландцы не изгнали пиктов с их земель…

— Ты бы не был сейчас королем и не стоял бы перед выбором, от которого зависит судьба внуков твоих внуков. Неужели ты вот так, запросто отбросишь возможность остановить войну между ними и праправнуками Килин? Сейчас, когда тебе дарована возможность построить мир? Укрепить границы против ваших с Далриадой общих врагов? Снять людей, которых не хватает на полях, с границы, которую не нужно будет больше охранять? У тебя ведь есть младшие сестры, верно?

Он кивнул с искаженным от страдания лицом.

— Неужели ты позволишь им вырасти, выйти замуж и смотреть, как их сыновья идут на войну, зная, что одно слово могло бы изменить все, и они отправились бы на север как желанные гости и дорогие друзья?

Глаза его предательски блестели.

— Ты что, хочешь, чтобы я забыл все зло, что нам причинили?

— Уж не думаешь ли ты, что я забыла убийство всей моей семьи? Судьба Седрика и всей его родни была сегодня в моих руках. Человека, который пил из черепа моего отца и смеялся.

Клинох зажмурился. И не он один.

— Клинох. — Иона с протянутой рукой шагнула к нему. — Я понимаю, какая боль терзает твое сердце. Но я ни за что не паду так же низко, как убийцы моей семьи. Такой радости я им никогда не доставлю. Моя душа слишком драгоценна, чтобы марать ее ненавистью и убийством. И, Клинох, не Скотти из Далриады причинили твоей семье, твоему народу самое большое зло. Прошу тебя, не забывай об этом и хорошенько подумай, прежде чем ты дашь здесь сегодня свой ответ, ибо от него зависит, не запятнаешь ли ты свою душу и души тех, кто ждет от тебя защиты.

Слезы не удержались-таки в его глазах и покатились по щекам. Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки, — уже не мальчик, но еще не муж, поставленный перед необходимостью сурового, тяжелого для его юношеских плеч выбора. Он заглянул в глаза Ионе, в глаза Килин и Медройта, с шумом втянул в себя воздух и с усилием разомкнул губы.

— Мне не доставит радости навлекать на свой народ новую войну. Мне недостает твоих сил, Иона, приветствовать их как свою родню, но ради блага Стрэтклайда, ради блага моего народа я дам этому союзу шанс.

Иона обняла его, а Килин снова заморгала, силясь сдержать слезы.

В такой трогательной обстановке никто, даже самые ярые противники союза с ирландцами, не смогли выступить против него. Голосование прошло быстро. Ганхумара время от времени ревниво косилась на Килин, но на глазах всей Британии — и ее законного мужа — и она проголосовала за заключение союза. Подобный исход совершенно потряс Моргану: она ожидала, что в условиях военного времени ей по меньшей мере вынесут порицание, если не обвинят в измене. Собравшихся вновь обнесли подогретым вином, и снова кубок Арториусу поднесла Ковианна. Тост следовал за тостом, молодых поздравляли со свадьбой, статьи мирного договора обсуждались и принимались; в договор включили даже статью о создании в Далриаде христианской миссии.

Когда совет утряс последние детали, слово вновь взял Арториус.

— У нас остался еще один, последний вопрос повестки дня. Приведите сюда этого изменника Лайлокена.

Менестреля снова вытащили в центр зала.

— Ты имеешь сказать что-нибудь в свое оправдание, сакс?

Тот оторвал полный страха взгляд от пола.

— Меня заставил сделать все это демон! Демон в моей голове… он нашептывал мне разные секреты, он обещал отомстить ирландским мясникам, что убили мою жену и детей…

— Да он сошел с ума, — пробормотал кто-то.

Стирлинг, похолодев, смотрел на несчастного менестреля, жизнь которого пустил под откос оранжист из далекого будущего. Анцелотис тоже испытывал к нему жалость и отвращение сразу: он ведь тоже знал, каково жить с пришельцем в голове. Заглянуть в глаза Моргане они не решились. Она встала со своего места и, не спуская глаз с лица менестреля, шагнула в его сторону.

— Седрик Беннинг, — холодно произнесла она по-английски, отчего Стирлинг едва удержался, чтобы не ахнуть. — Что скажешь ты мне?

Голова менестреля резко дернулась назад, будто от удара невидимой руки. Лицо его исказилось от потрясения, которое почти сразу сменилось гримасой ненависти.

— Грязная ирландская сучка! Надо было свернуть тебе шею еще там, в лаборатории!

Она продолжала смотреть на него в упор, не произнося ни слова и не шевелясь.

Беннинг плюнул в нее; взгляд его был теперь полон такого безумия, что Стирлинга едва не стошнило.

— Мне жаль только, что я не успел отравить все до одного колодцы в Ирландии! — Беннинг дико расхохотался. — Возвращайся домой, МакИген, если сможешь. А если нет, знай: твое изгнание — последний подарочек от ольстерского оранжиста!

Стирлинг тоже встал бок о бок с Бренной.

— Как по-вашему, кто попросил ИРА и С.А.С. помешать вам?

Беннинг открыл рот, чтобы ответить что-то, но осекся под взглядом Стирлинга. Судя по выражению его лица, до него начало доходить, кто его предал, и осознание это лишало его последнего клочка почвы под ногами. В другое время, в другом месте затравленный взгляд Беннинга, возможно, и вызвал бы жалость. Однако всю свою жизнь Беннинг делал выбор в пользу ненависти и смерти, и эти злоба и жажда мести в конце концов лишили его рассудка. Стирлинг видел только один выход из этой ситуации — наверное, любой, оказавшись на его месте, сделал бы тот же выбор.

Негромко, но слышно в неуверенно перешептывавшейся зале Стирлинг произнес:

— От имени правительства и его величества короля Великобритании, я обвиняю вас, Седрик Беннинг, в терроризме и массовых убийствах. Если бы у меня имелось огнестрельное оружие, я бы приказал поставить вас к стенке и расстрелять — так ведь боевики оранжистов расправляются с предателями, да?

Беннинга начало трясти. Его дрожащие губы блестели от пота. То, с каким отвращением смотрели на него собравшиеся в зале короли, его не волновало, да он и не замечал этого, ибо взгляд его оставался прикован к лицу Стирлинга.

— Это, — Стирлинг обвел рукой совет, члены которого в потрясенном молчании смотрели на троих разговаривающих на незнакомом языке людей, — законный суд, которого вы, на мой взгляд, не заслуживаете. Если это согреет вашу душу, знайте, что убийством всего населения Дунадда вы, возможно, и добились того, чего хотели. Возможно, вы и изменили историю, уничтожив этим несколько миллиардов ни в чем не повинных людей. Мы, — он кивнул на Бренну МакИген, — не узнаем этого еще целый год, а может, не узнаем вообще. Но вы-то, Седрик Беннинг, этого не узнаете точно, потому что шанса узнать это у вас не будет. И да сжалится Господь над вашей душой, потому что мы этого не сделаем.

— Он, — продолжал Анцелотис на своем родном языке, — подтвердил свои намерения убить так много ирландцев и бриттов, как сможет. Гододдин голосует за то, чтобы передать его ирландцам, дабы они подвергли его наказанию по своему усмотрению.

Арториус, которому явно не терпелось узнать, на каком это языке они разговаривают и почему, одарил Анцелотиса хмурым взглядом, но ограничился кивком и предложил проголосовать за это предложение. В исходе его можно было не сомневаться.

— Лайлокен, — ледяным тоном объявил дукс беллорум. — Ты официально передаешься в распоряжение Даллана мак Далриады, который и приведет в исполнение вынесенный тебе обоими нашими народами смертный приговор. Если желаешь, христианский священник поможет тебе облегчить душу в последние часы твоей земной жизни.

Беннинг расхохотался как безумный.

— Господи, — прохрипел он по-английски, — потеха-то какая: доисторическая обезьяна предлагает мне исповедоваться паписту!

Арториус нахмурился и вопросительно покосился на Анцелотиса.

— Он не хочет священника.

— Ну что ж…

Когда король Далриады жестом приказал своим солдатам забрать пленника, Беннинг плюнул в них, то смеясь как безумный, то осыпая их проклятиями до тех пор, пока его бесцеремонно не вытащили из залы. Арториус устало потер глаза.

— Благодарю вас, короли и королевы Британии, за мудрость, выказанную вами на этом совете. Нам всем пора вернуться к домашним делам и уборке урожая к грядущей зиме. Завтра мы соберемся еще раз, чтобы обсудить, как нам поступить с захваченными саксами землями.

Совет — а вместе с ним и война — подходил к концу.

По крайней мере, решил Стирлинг, до тех пор, пока саксы не окрепнут и не наберутся храбрости для новой попытки. И уж он-то слишком хорошо знал, что так оно и будет. Он встретился взглядом с Бренной МакИген и прочел в ее глазах ту же решимость оставаться здесь и бороться за этих людей — так долго, как это возможно. Возможно, хоть этим они смогут возместить этим людям те беды, что обрушил на них двадцать первый век. Совет плавно перетек в празднование победы, вино лилось рекой, а ожесточенные споры сменились смехом. Такого облегчения Стирлинг не испытывал с момента прибытия сюда несколько недель — и целую жизнь назад.

Глава двадцать первая

На протяжении всего праздника Ковианна Ним почти не отходила от Арториуса, подливая ему вина и улыбаясь ему в глаза в ожидании, когда сделаются заметными признаки отравления. Когда глаза его начали слипаться и он, извинившись, встал и пошел из залы, она улыбнулась про себя, убедилась в том, что Ганхумара полностью поглощена общением с молодежью и дальнейшим разрушением своего доброго имени, и выскользнула за ним следом.

Шатаясь как пьяный и то и дело останавливаясь, чтобы вытереть пот со лба, Арториус добрел до своей комнаты в соседнем доме, куда поселили их с Ганхумарой. Ковианна дождалась, пока он скрылся внутри. Когда в окошке его комнаты замерцал свет лампы, она бросилась в свои покои и достала из своей поклажи длинный узкий сверток. Она сунула его себе под плащ и спустя минуту уже стояла перед дверью Арториусовых покоев. Убедившись, что поблизости никого нет, она отворила дверь, шагнула внутрь и закрыла ее за собой.

Дукс беллорум удивленно повернулся к ней.

— Ковианна? — спросил он, нахмурившись, чуть заплетающимся языком.

— Вид у тебя был нездоровый, когда ты уходил, — улыбнулась она. — Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке: ведь совершенно очевидно, что твою жену твое здоровье не заботит ни капельки.

Глаза его потемнели от боли, и он сел, а точнее, почти упал на край кровати.

— Спасибо за заботу. Очень мило с твоей стороны. — Он недоуменно зажмурился. — Перебрал вина, только и всего. Надо выспаться…

— Конечно. — Она снова улыбнулась. — Позволь рассказать тебе одну историю на ночь. — Она пересекла комнату и отвела мокрую от пота прядь волос с его лба. — Очень давнюю историю, Арториус. Тебе она понравится. — Она провела пальцем по его лицу. — Много, много лет назад в моей жизни был один очень важный для меня человек. Учительница, наставница. Она обучила меня многим древним знаниям.

Он нахмурился, с трудом не позволяя векам слипнуться.

— Я любила ее как родную мать, — прошептала Ковианна, коснувшись губами мочки его уха. — Она научила меня всему, что было важного в моей жизни. Как использовать травы, как использовать силы, как ослепить и привязать к себе мужчину. — Ковианна улыбнулась в глаза Арториусу. — Можешь себе представить, Арториус, каково это было, когда она умерла?

— Должно быть… — он едва ворочал языком, — болезненно…

— О да. Еще как болезненно. Знаешь, как она умерла, а, Арториус?

Он мотнул головой и попытался провести по лицу рукой, но не смог даже поднять ее и так и остался сидеть, не веря своим ощущениям. На лице его начал проступать страх.

— Ее убили, Арториус, — нежно прошептала она ему на ухо. — О, это было проделано со всей торжественностью закона, но все равно это было убийство, хладнокровное и жестокое. — Ковианна отступила на шаг и снова улыбнулась ему в глаза. — Право же, тебе не стоило приговаривать Маргуазу к смерти, Арториус. Она стоила десятерых таких, как ты. Двадцати.

Потрясение мелькнуло в его глазах.

— Маргуаза? — чуть слышно прохрипел он. — Но… как…

— Она приезжала в Глестеннинг-Тор, когда я была еще девочкой. Я боготворила ее. Впитывала все секреты, которыми она делилась со мной. Она выбрала меня — меня! — своей воспитанницей. Из всех девочек, которых она могла выбрать. О как долго я ждала этой ночи.

Он сделал попытку встать, но только упал на пол. Она негромко рассмеялась при виде неприкрытого страха на его лице. Он потащил меч из ножен, пытаясь отползти на локтях подальше от нее, и тут она достала из-под плаща сверток.

— Что, тебе не хватало этого, когда я украла их? — весело спросила она. Глаза его расширились, узнавая свои ножны. — Ты никогда не задумывался о том, почему тебе всегда так везло в бою? Почему все, на кого ты поднимал меч, обязательно умирали? Тут дело не в мече, Арториус, и не в том, чья рука держала его.

Она похлопала рукой по ножнам.

— Ведь это я смастерила их, как я выковала Калиберн, и колдовства в ножнах не больше, чем смерти в клинке. Прокладка, Арториус, — вот в чем секрет твоей непобедимости. — Она рассмеялась, на этот раз издевательски. — Ох, ну и дурачок же ты, жалкий дурачок. Я ведь бывала на всех твоих советах, и перед каждой битвой, решение о которой принималось на этих советах, я обновляла «волшебство» ножен Калиберна. Омела, Арториус. Сок омелы, цветка друидов, смешанный с маслом. Им пропитывалась прокладка ножен. Тебе известен секрет цветка друидов?

Он мотнул головой; глаза его округлились от страха, который он уже не мог скрыть.

— Смажь клинок соком омелы, и кровь от нанесенного им пореза уже не остановить. Даже крошечная царапина будет кровоточить несколько часов. Вот тайна твоих успехов, мой дорогой и могучий дукс беллорум! — Она рассмеялась, наслаждаясь ударом, который нанесла по его самолюбию как мужчины и воина; ударом, который не оставил в его глазах ничего, кроме боли и пустоты. — О, я многому научилась у Маргуазы. И еще большему у Эмриса Мёрддина. Ведь это Мёрддин открыл мне тайну дамасской стали. Хочешь знать, как закалялся Калиберн, чтобы обрести такие замечательные свойства?

Он задыхался, тщетно пытаясь поднять меч.

— Ты помнишь, должно быть, того бедного дурачка, твоего двоюродного брата, который исчез без следа? Большинство считало, что его захватили пираты, так? Это я развлекала этого дурачка у меня в кузнице, Арториус, в глубине Глестеннинг-Тора. В священных пещерах, которыми столетия пользовались мои бабки и прабабки. Ему-то я и открыла секрет дамасской стали. Напоила его пивом допьяна и пронзила раскаленным клинком его пьяное брюхо.

Губы его беззвучно шевелились, глаза смотрели на нее с неописуемым ужасом. Восхитительно. Эту победу она будет вспоминать всю свою жизнь.

— Тело его, изрубленное на мелкие куски, разбросано в недрах Тора. Но ты не переживай за него. Он там уже не одинок. Советник, убедивший тебя сместить Маргуазу, тоже лежит рядом с ним. Жаль, право же. Эмрис Мёрддин — единственный из всех мужчин, которых я встречала, хоть что-то знал о том, как доставить женщине наслаждение в постели. И мне будет недоставать его бесед и рассудительности — честное слово. Но он сам решил свою судьбу — много лет назад, когда он приговорил милую Маргуазу к мучительной, медленной смерти в воде. Я вернула ему эту милость в глубине священных пещер Тора, где гниют теперь его останки. А теперь, Арториус, и ты станцуешь мой танец смерти. Моя месть завершена. Яд медленно парализует члены, не так ли? Как восхитительно выражение твоих чудных глаз!

Он все силился поднять меч, но сил его едва хватало на то, чтобы дышать.

Она подошла ближе.

— Пришло время, Арториус, вернуть мне Калиберн. Тебе он все равно больше не пригодится.

Она наклонилась вынуть клинок из его рук…

И он конвульсивно дернулся. Меч устремился вверх — слишком быстро, чтобы увернуться.

— Так бери же! — прохрипел он. — Даром!

Боль была такая, что она не могла даже вздохнуть, чтобы крикнуть. Клинок вонзился ей глубоко в живот. Она схватилась за него обеими руками, пытаясь вырвать. Из последних сил он рывком толкнул его еще глубже. На этот раз она вскрикнула. До нее донеслись крики и топот бегущих ног, но слабо, слабо, словно издалека…

Он убил меня! — Мысль эта ледяной водой обожгла ее мозг. Этот безмозглый ублюдок убил меня…

А потом темнота сомкнулась над ее головой, и все, что она чувствовала, — это дымящийся от крови меч, выскальзывающий из ее мертвеющей руки.



Моргана, весело смеясь, танцевала с Анцелотисом, когда дверь залы с грохотом распахнулась.

— Моргана! — В дверях стоял запыхавшийся солдат. — Где королева Моргана?

Она резко обернулась, и сердце ее застыло в ожидании беды.

— Я здесь, — выдохнула она. — В чем дело? Что случилось?

— Арториус! Он не стоит на ногах! Говорит, его отравили!

На мгновение потрясение парализовало ее, а потом она уже бежала, на бегу крича Медройту, чтобы тот принес ее суму. Анцелотис бежал рядом, приказывая остальным выйти из комнаты, чтобы не мешать целительнице. В комнате, куда проводил их солдат, им пришлось испытать еще одно потрясение: рядом с Арториусом лежала мертвая Ковианна Ним с вонзенным в живот Калиберном. Арториус поднял на них мутный от страха и боли взгляд.

— Она… любимая ученица Маргуазы… — прохрипел он. — Кто бы мог… подумать. Она и Эмриса… Мёрддина убила… в Глестеннинг-Торе. Морга… Ты ведь… поможешь мне? Она… сказала… яд парализует…

— Обыщите эту сучку! — рявкнула Моргана через плечо Анцелотису. — Посмотрите, не осталось ли у нее еще этого зелья. Должно быть, она подсыпала его в вино. И принесите все ее травы и снадобья, мне нужно посмотреть, что у нее там! — Она еще лелеяла невысказанную надежду на то, что Ковианна могла захватить с собой противоядие для себя самой. Она опустилась на колени, щупая его пульс, вглядываясь ему в зрачки. Вбежал задыхающийся Медройт с сумкой и застыл в дверях, в ужасе глядя на то, что лежало на полу у его ног. Потрясенный Анцелотис обыскал труп женщины, вынул что-то из украшенной самоцветами поясной сумки Ковианны и протянул ей. Моргана откупорила маленький глиняный флакон и осторожно понюхала. — Принесите мне чашку или лампу… Что угодно, куда можно было бы налить жидкость!

Медройт схватил со стола деревянную чашку и протянул ей, а Анцелотис выбежал из комнаты, чтобы отдать распоряжение принести сумку отравительницы. Моргана налила немного зелья в чашку и поднесла к свету, чтобы лучше разглядеть цвет жидкости, приглядеться к тому, как липнет она к краям чашки. Кровь ее похолодела от ужаса, когда она поняла, что это.

— О Господи, да, я знаю, что это. Редкая штука. Из самого Константинополя. Эта сука, должно быть, отдала за нее целое состояние. Дай сумку, Медройт.

Дрожащими руками она порылась в мешочках и флаконах.

— Принесите мне еще одну чашку и несколько мисок. И котел кипящей воды. А эту сожгите. — Она мотнула головой в сторону чашки, отравленной Ковианниным зельем.

Вернулся Анцелотис с тяжелой сумкой Ковианны. Моргана принялась изучать ее содержимое, а солдат у двери бросился в темноту принести все, что она просила. Пока Моргана, ломая ногти, развязывала тесемки на мешочках и откупоривала флаконы, ее невидимая гостья тоже вмешалась в происходящее.

Заставь его съесть толченый уголь — это поглотит то, что осталось еще в его желудке. Потом сделай так, чтобы его вырвало: все, что не впиталось еще в кровь, выйдет вместе с углем. А потом заставь его пить — как можно больше пить, промывая кровь и почки, ослабляя действие уже впитавшегося яда.

Сейчас! — Моргана охнула и продолжала уже вслух:

— Анцелотис, пошли кого-нибудь, пусть принесет древесный уголь. Растолки хорошенько и заставь Анцелотиса проглотить. Потом лей ему в горло вот это, — она протянула ему бутылочку настоя полыни из собственных запасов, — пока его не вырвет.

Кто-то выбежал из комнаты, шлепая подошвами по раскисшей земле. Спустя всего несколько секунд задыхающийся от бега девичий голос спросил:

— Этого хватит?

Это была Килин — растрепанная, раскрасневшаяся от бега, с покрасневшими от слез глазами. В руках она держала корзинку, полную угля и золы.

— Ага, растолки уголь, и пусть он проглотит не меньше двух пригоршней.

Килин поставила корзинку на пол, и Медройт принялся толочь уголь. Моргана оставила их заниматься этим, а сама продолжила изучение Ковианниной коллекции смертоносных трав. Она уже начала терять надежду, когда вдруг нашла его — маленький мешочек старательно высушенных листьев, который она узнала сразу же, хотя Бренне МакИген это растение и было незнакомо.

— Что это? — хором спросили Анцелотис и ее невидимая гостья; он — вслух, она — беззвучно.

— Растение столь же редкое, как и сам яд. Проклятие Дьявола, так зовут его Девять Владычиц, ибо оно не дает дьяволу вершить свою работу, спасая отравившихся таким ядом. Должно быть, и эти листья обошлись Ковианне в неслыханную цену. Со времен моего детства никто не видел этого растения живым. У моих наставниц в Айнис-Меноу имеется драгоценный запас этих листьев — ненамного больше, чем здесь. — Она покосилась на дверь. — Да где же кипяток? — добавила она тревожно.

Появился солдат с большим железным котлом, из которого выплескивалась кипящая, пыхавшая паром вода. Еще он принес под мышкой серебряный кубок, а в котле плавало еще несколько мисок.

— Ставь их сюда, парень. Да быстрее же!

На мгновение Моргана зажмурилась, молясь, потом принялась за работу. Она выловила миски, насухо вытерла большую часть их, а в последней оставила немного кипятка. Потом прикинула необходимое количество драгоценных листьев с учетом веса Арториуса. Что ж, здесь хватило бы на три полноценные дозы; возможно, эти три можно будет растянуть еще на две-три, но не больше. До нее вдруг дошло, что она, возможно, держит в руках последний в мире запас этого драгоценного снадобья. Она заглянула в посеревшее лицо Арториуса и взмолилась, чтобы ей хватило этого.

— Дайте ему полынь, — хрипло приказала она, кидая в кипящую воду первую порцию листьев. Резкий специфический аромат наполнил комнату. Арториус издал клокочущий, захлебывающийся звук, когда Анцелотис влил ему настой полыни, потом послышались звуки рвоты. Килин поспешно подставила Арториусу ведерко и осторожно придержала ему голову. Пока листья настаивались в кипятке, окрасив его в темный цвет, Анцелотис влил ему в горло еще порцию рвотного. Арториуса снова вырвало. Моргана еще раз пощупала ему пульс и с трудом удержалась, чтобы не прикусить губу.

Паршиво, беззвучно пробормотала Бренна. Ох, черт, как паршиво…

Но лучше, чем было до того, как он выпил уголь и полынь, возразила Моргана.

— Хорошо, я думаю, пока хватит, — добавила она вслух. Она вгляделась в содержимое ведерка и кивнула. — А теперь успокойте ему желудок несколькими глотками веды. Что бы ни было, это снадобье должно удержаться внутри. Если его вырвет еще раз, все пропало.

Килин влила ему в рот воды из чашки, успокаивающе шепча ему что-то на ухо, пока Арториус, захлебываясь, конвульсивно глотал. Килин держала его за руку, утирая ему с лица пот и следы рвоты. Медройт вынес зловонное ведерко, а Анцелотис, скривившись от волнения, привалился к стене в тревожном ожидании. Когда Моргана решила, что можно уже попытаться, она налила отвар в кубок и сама поднесла его к губам Арториуса.

— Только медленно, — прошептала она самой себе, осторожно вливая жидкость ему в рот.

Он сморщился и сжал руку бедной Килин так, что та покраснела, но все же проглотил все горькое снадобье.

— Еще, — шепнула Моргана. — Ты должен выпить всю чашку, братец, и быстро. — Она заставила его выпить кубок до последней капли, молясь, чтобы желудок удержал лекарство, потом добавила еще кипятка в оставшиеся на дне миски листья, чтобы выжать из каждой драгоценной щепотки как можно больше. Пока они заваривались — дольше, чем в прошлый раз, — она напоила его отваром наперстянки, чтобы укрепить сердце и успокоить неровный пульс. Она следила за его самочувствием так пристально, что все остальные звуки не доходили до нее. Призрачно-серый цвет лица сменился пепельной белизной. Когда она поила его второй порцией Дьяволова Проклятия, его начали бить сильные судороги. Он поперхнулся, дернулся, застонал и выпил еще.

— Что… — прохрипел Арториус до ужаса слабым голосом. Моргана осторожно коснулась его губ кончиками пальцев.

— Тс-с, братец, побереги силы для борьбы с отравой, не мешай снадобью действовать. — Она каким-то неведомым ей самой образом ухитрилась улыбнуться и попыталась — с помощью Бренны МакИген — ответить на его невысказанный вопрос, объяснить, что происходит в его теле. — Яд лишает движения, не давая частям твоего тела общаться друг с другом. Мускулы не знают, как отвечать на приказы твоего мозга — приказы, передающиеся по паутине тончайших волокон по всему твоему телу. Вот эти волокна и поражает яд, лишая тебя возможности двигаться.

Слушая Бренну, Моргана начала понимать, что все гораздо сложнее, чем представляла себе даже она, признанная целительница. И все же Бренне МакИген удалось сделать это понятным не только ей, но и Арториусу. Ему, возможно, даже лучше, ибо он очень хорошо представлял себе, что означает нарушение линий связи на поле боя. Умница, со слезами на глазах поблагодарила Моргана свою невидимую гостью. Ты дала ему нечто, на чем он может сосредоточиться, чего он может понять, с чем бороться.

У него все же хватило сил еще на один вопрос:

— Это противоядие?

Она прикусила губу: ей отчаянно не хотелось, чтобы он видел ее неуверенность.

— Это лучшее, что у меня есть. Лучшее, что вообще есть. Чудо еще, что оно вообще у нее нашлось, и я не знаю ничего другого, что могло бы помочь, — с учетом того, что она тебе дала. Чего я не знаю — много ли она тебе скормила, какой крепости и как долго оно на тебя действует. Вот выпей еще, братец, и выпей еще воды, чтобы смыть яд.

— Чем я еще могу помочь? — спросила Килин, стоявшая рядом с ним на коленях, чтобы каждую пару минут вытереть пот с его лица.

— Ты уже помогла, детка, больше, чем тебе кажется. — И не только Арториусу — своими хлопотами, не только скоростью, с которой она принесла уголь. Она помогла и рождающемуся союзу. Она показала британским королям, толпившимся за дверью в ожидании новостей, что союз действительно имеет шанс выжить. Никто из тех, кто видел, как заботливо ухаживает она за дукс беллорумом, не мог больше подозревать ее в каких-либо коварных умыслах. А при виде гордости за нее, светившейся в глазах Медройта, на глаза Морганы снова навернулись слезы.

Моргана нашла в себе силы улыбнуться девушке.

— Но, конечно, ты можешь подежурить вместе со мной. Нам придется не отходить от него всю ночь. Анцелотис, помоги уложить его в постель. Помоги ему, Медройт. И кто-нибудь, уберите эту падаль из комнаты моего сводного брата. — Она мотнула головой в сторону Ковианны Ним, не желая даже смотреть на останки женщины, впитавшей в себя всю ненависть Маргуазы, всю ее жажду власти, и использовавшей их для разрушения, как и сама Маргуаза много лет назад.

Она так и не отпускала руки Арториуса, продолжая щупать ему пульс — тот оставался слабым, но окреп немного и сделался ровнее. Его перенесли на кровать; он силился помочь, но паралич не отпускал его, отчего в горле у Морганы застрял комок. Ох, братец, простонала она про себя, еще не один год потребуется тебе на то, чтобы восстановить силы, если Богу будет угодно, чтобы ты остался с нами в этом мире. Килин откинула в сторону одеяла, давая уложить его, а Медройт стянул с него башмаки. Осторожно приподнимая его, они сняли его перепачканные рвотой одежды, после чего Моргана заботливо укрыла его одеялами и села рядом, продолжая осторожно сжимать его запястье.

В комнату вошли еще несколько мужчин. Прежде чем вынести тело Ковианны, они выдернули меч Арториуса и вытерли его о юбки убитой. Когда ее выносили, появилась Ганхумара, потрясенно косившаяся на останки женщины, которую называла своей подругой. Потом она остановилась в дверях и, прищурившись, посмотрела на мужа.

— Он будет жить? — спокойно, почти равнодушно поинтересовалась она.