Станислав Лужин числился в маленькой местной охранной фирмочке — ее директор, он же кадровик, такого прекрасно помнил. Хмыкнул сочувственно-пренебрежительно:

— Хороший мужик Славка был, только квасил здорово. Его несколько раз уже увольнять хотели: вы понимаете, что это такое — пьющий сторож. Рано или поздно точно бы уволили… Если б он сам… не уволился, так сказать.

— Действительно во время дежурства пропал?

— Во время новогоднего! Прямо в ночь на первое число. Как, куда — никто ни хрена не понял. Взломано ничего не было. Исчез. Инопланетяне, блин, похитили… Знаете, некоторые говорят: всё, с первого января начинаю новую жизнь. Ну вот и Славка, видать, начал…

Про жену Зою директор, однако же, понятия не имел. А у него была жена? Гражданская? Ну, попробуйте поговорить с Максом Лотаревым — его соседом по общежитию. Макс там по-прежнему живет.



Общага производила сильное впечатление. Макс, провинциал, приехавший некогда штурмовать Москву, но зависший здесь, кантовался в ней уже который год. Да, поддавал Стас будь здоров. Зоя? Да нет, сколько я Стаса знал — около года, получается, — у него вообще никакой постоянной бабы не было… Он как-то не по этой части был: больше вон по той — Макс кивнул на пустую бутылку из-под «Гжелки» под столом. Лосева? Никогда про такую не слышал.

За бумажной стенкой с безысходным чернорабочим упорством жили личной жизнью: механически-равномерные бабские вопли звучали то как кваканье, то как лай…

Но круче всего тут был сортир. Бессмысленно подергав ручку сорванного бачка, Олег оглядел мельком настенные росписи. Открыл дверь, шагнул наружу… Шагнул назад, осмотрелся внимательно.

Среди полустертого мата и изображений в стиле примитивизма постоянно — на стенах, на двери, крупнее и мельче, аккуратно и бегло — повторялось давнее, большей частью совсем поблекшее, но еще различимое: четыре перекрестно соединяющиеся квадратные спирали, свастика, каждый из загибающихся хвостов которой продолжает загибаться внутрь. Картина Снежкина. И — еще какое-то неуловимое воспоминание засвербило на периферии…

Он спустился в полутемный подъезд. В светлом проеме двери стоял неподвижный мужской силуэт. Олег замедлил шаг. Остановился. Человек в дверях не шевелился. Он смотрел сюда, внутрь, на Олега — но Олег против света не видел его лица. Он вдруг остро пожалел, что даже газовой завалящей пушки у него с собой нет. «Ты понял, почему ты сдохнешь?» — живо вспомнился сдавленный телефонный голос.

Олег оглянулся: пролет наверх, пролет вниз, в подвал. Черный ход тут какой-нибудь есть?… Когда он — через секунду — опять повернулся к дверям, там уже никого не было. Под ноги, звеня по цементу, прыгало что-то маленькое. Олег припечатал ботинком, поднял — патрон… На улице завелся автомобильный мотор.

Он подбежал к дверям. Красный потрепанный «гольф», хрустя льдом луж и вздрагивая в колдобинах, выползал со двора. Олег слетел с крыльца, «фольксваген» газанул. В машине сидел всего один человек — но лица его Олег не разглядел и сейчас. Он метнулся, поскальзываясь, к своей «ауди».

Когда Олег, опасно юзя на наледях, вырулил на улицу, «гольф» был уже кварталах в четырех. На нормальной дороге Олег догнал бы этот мусорник в два счета, догнал бы и подрезал или вообще выбросил на обочину: «ауди» чуть не вдвое тяжелее… — но здешняя дорога нормальной не была. Это вообще была не дорога, а полоса препятствий. «Фольксваген» вильнул в переулок.

Невнятно матерно рыча, вывихивая руль, объезжая ямы, Олег крутил теснющими дворами, где у маленького «гольфа» появилось даже какое-то преимущество. Но его водитель этих переулков тоже не знал — так что в какой-то момент уперся в тупик. Ну все, козлина… — Олег затормозил, заблокировав ему выезд. Красная жестянка сдала задним ходом, громко протаранила мусорный контейнер, скакнула вперед, резко выворачивая вправо, разметала пирамиду картонных ящиков, вынесла секцию сетчатого рваного забора и, задрав корму, нырнула с небольшого откоса. Т-твою мать… Олег дернул рычаг коробки передач. По-собачьи зарываясь в сугробы, «фольксваген» пер через захламленный пустырь.

Они по очереди миновали свалку, стали на какой-то дохлый проселок и запрыгали по нему. Олег подтянулся, почти нагнал, газанул, чтоб нагнать совсем… его бесконтрольно повело и гулко, смачно, с лязганьем зубов врубило задом в заснеженную кучу смерзшегося песка. Он вдавил педаль — колеса провернулись вхолостую. Еще раз… Потные ладони соскользнули с баранки. Олег с усилием выпрямился. Тупо и безрезультатно погазовал.

Вынул из кармана патрон, поднес к свету. Пистолетный, довольно здоровый. От ТТ, скажем. Олег соскоблил с него ногтем бурую корку. Ухватив пальцами, с неожиданно малым усилием вынул пулю. Потряс гильзу над ладонью — пороха не было. Он повертел ее. Сзади отпечатался след бойка.

Олег откинулся на подголовник… «Гольф», как сказал Олегу знакомый мент, которого он просил пробить номер, был зарегистрирован на какого-то Владимира Рутковского…



Обыкновенный снимок «мыльницей». Два кореша-контрактника, Рейн и Холмогоров, позируют на фоне «зеленки». Если приглядеться, на правом загорелом литом плече Рейна видна небольшая татуировка. Если взять лупу, разглядишь узор — четыре соединяющиеся крест-накрест квадратные спирали.



Можно уехать за границу, можно затихариться на должности ночного сторожа, можно изображать гения всех искусств, не обладая талантом ни в одном, можно завербоваться на войну — но профессиональным боксером ты за год не станешь. А притворяться выйдет — до первого боя…

Про Наливаева в Сети было порядком, несмотря на срок давности. И не только про исчезновение. Олег ознакомился с имеющимся и опять поехал в библиотеку рыться в подшивках.

Вся карьера пропащего была, оказывается, цепочкой скандалов. Недолгая карьера, хотя и стремительная — что само по себе тогда у многих вызывало вопросы. «Почему никому не известный боксер в обход всех правил ведет бои с титулованными профессионалами?…» Кстати, бои он вел весьма успешно: победа нокаутом, победа техническим нокаутом… Ага, сговор, все куплено, о результатах договорились заранее! «Неужели деньги теперь — единственный критерий в боксе?…» В очередной раз недобрым словом поминается Дон Кинг. «Кто этого Наливаева знал всего год назад?…» Так, а вот интервью в «Спорт-Экспрессе» с самим фигурантом. «Что вы думаете по поводу обрушившихся на вас обвинений?» Андрей (пожимая плечами): «Плохо быть деревянным на лесопилке». Эта фразочка и в заглавие вынесена…



Олег посидел, глядя перед собой. Порылся в карманах, нашарил пачку «Житана», заглянул. Встал, пошел в курилку. Вытянул предпоследнюю сигарету, оторвал фильтр, примял кончик. Пацаны-студенты на него косились.

Кутузовский был отлично вычищен (правительственная трасса!), и даже машин в это время в обе стороны шло относительно немного — Олег позволил себе разогнаться (хотя вообще водителем был крайне аккуратным и даже скоростные режимы местами соблюдал). Потом поддал еще. Пошел на обгон.

85, 87, 88 километров… Он, как VIP-кортеж, гнал в крайнем левом ряду, оставляя позади «бэмки», «пежо», японские мыльницы, отечественные мусорники… 90… Олег отстегнул ремень безопасности. 95. Еще. 100…

Он крутанул руль влево и вышел на встречку. С визгом шин шарахнулась тачка, еще одна — впритирку. Третья. Вой тормозов.

Олег вильнул влево, вправо: не уклоняясь, а ища встречи, чувствуя неустойчивость машины на такой скорости. Очумело ревели сигналы. Еще кто-то успел отвернуть — совершеннейшим уже чудом.

Автобус.

Олег нацелился в лоб. Тот тормозит, начинает тормозить, конечно, не успеет. Рев. Две секунды. Одна. Все.

Метрах в пяти перед бампером «скании» Олег выкрутил вправо.

Неведомо как удержался на колесах. Еще правее, притормаживая. Вернулся на свою полосу. Стал смещаться к тротуару. Успеть бы срулить куда-нибудь — пока менты не очнулись…



В редакции еще все были, но ввиду приближающихся праздников никто уже толком не работал. Олег уклонился от алкогольного предложения, внеся озабоченным лицом диссонанс в общий настрой.

— Олег, — позвала секретарша Наташа, — тебе факс был.

Он пошел за ней.

— Кошмар какой… Над чем это ты работаешь? — Наташа протянула оторванный кусок ленты.

Отксеренная и, вероятно, увеличенная фотография — мутно-зернистая, теперь «чебэшная». Из тех, что делаются ментами на месте преступления. На фотографии была женщина: лежала навзничь, запрокинув голову и разбросав руки, вся одежда вертикально распорота спереди, открывая грудь, живот, пах. И из-за плохого качества, преувеличенной контрастности, густой пятнистой черноты снимка только еще жутче смотрелась широкая яма под подбородком, вертикальный разрез от межключичной ямки до лобка, лужа под трупом и потеки на попавшей в кадр стене.

На противоположной стенке узкой прихожей она тоже была — щедрый, глянцево блестящий в электрическом свете, такой яркий на светлых обоях, окруженный продолговатыми запятыми брызг мазок. На полу, казалось, ее вообще по щиколотку. Попало даже на дверь в большую комнату — кляксы краснели на стекле, на отражающейся в нем наряженной елке: стекло было полупрозрачным, и отражение двоилось: два ствола, две торчащие верхушки… Он стоял и смотрел на это, стоял и смотрел, стоял… — а потом его повело, он отшвырнул дверцу сортирной кабинки…

Сплюнул, высморкался, нажал слив. На внутренней стенке унитаза все равно остались бурые брызги. Он долго полоскал рот, тер руки. Моргал в зеркало. На чужих ногах вернулся в кабинет. Включил компьютер. Internet. Зоя Лосева. Найти.

Поисковая система выбросила всякую дребедень: форумы, хотмэйлы, имя с фамилией по отдельности. Олег кликнул вторую страницу ссылок, собирался уже закрывать… Стоп. Да! Он кликнул ссылку. «Запрашиваемый URL не может быть доставлен». Кажется, это был электронный архив какого-то издания. Искомое словосочетание имелось в предложении: «Жертва была опознана как Зоя Лосева, двадцатисемилетняя москвичка…» Олег набрал подполковника Милютина.

Лосеву убили семь лет назад, тридцать первого декабря. Будучи одна в квартире (ее гражданский муж, врач «скорой помощи», как раз дежурил), она открыла дверь — вероятно, кому-то, кого знала, — и этот знакомый первым делом прямо в прихожей острым лезвием (скорее всего, медицинским скальпелем) перерезал ей горло. Следов борьбы не было… Олег листал извлеченное из архива дело. Протокол осмотра места преступления… Протокол первичного осмотра трупа…



«…указывает на то, что убийца обладает навыками хирурга…»

Зою вскрыли и выпотрошили. Протокол допроса свидетеля. Владимир Рутковский, гражданский муж Лосевой, утверждает, что убийца — некто Анатолий Градов, тоже врач «скорой», близкий друг семейства.



«Следователь: На чем основывается ваша уверенность?

Свидетель: Я знаю. Я просто знаю.

Следователь: Вы располагаете какими-нибудь доказательствами?

Свидетель: Нет».

С этим Градовым было не очень понятно. Вроде его хотели допросить — для начала как свидетеля. Но не допросили: он то ли сбежал, то ли пропал… Из материалов дела не понять.

Рутковский… Олег поднял голову от бумаг. Что-то страшно знакомое. Владелец красного «гольфа»! Он залистал записную книжку, чтобы в этом удостовериться, — руки вдруг онемели. Пачечка перевернутых листиков скользнула обратно. Олег непослушными пальцами снова их перевернул, нещадно сминая. Открыл нужный разворот. Весь изрисованный квадратными спиралями, соединяющимися лабиринтиками, модифицированными свастиками.

Олег отлично помнил, когда, по привычке механически чертя ручкой, замарал этот разворот. Когда ехал в Питер. То есть еще ДО знакомства с творчеством Снежкина…



Звонящий представился сотрудником Федеральной службы безопасности и сказал, что хочет поговорить с Олегом в частном порядке по поводу его запроса касательно Рейна. Они договорились встретиться в кабаке при Доме журналиста.

Алексей, чекист, был не старше Олега, в меру нагловат, в меру деловит, несколько раз кивал приятельски проходящим мимо хищникам и падальщикам пера. С Олегом он сразу выразил желание перетереть без обиняков — с тем только условием, что все останется между ними. «Вам я расскажу — но чтоб вы сами поняли: говорить еще кому-то, копаться дальше во всем — не стоит. Все равно ж ничего не добьетесь, а неприятностей наживете. Так как — договорились?» Олег кивнул.

Константин Рейн без малого год назад — без совсем уже малого, в новогоднюю ночь — исчез из камеры изолятора, где сидел под следствием. Паническое расследование не дало никаких результатов. Сбежать вроде не мог. Никак. И тем не менее. Что говорить общественности и как комментировать — никто так и не придумал. Не напишешь же в пресс-релизе «растворился в воздухе».

Под стать невероятной байке и тон у Алексея сделался доверительно-заговорщицкий: вишь че творится, и на нашу старуху проруха бывает, только это — между нами… Хотя глубокая неудовлетворенность эфэсбэшника всем, что связано было с Рейном и его историей, показалась Олегу искренней. «Чего его под следствие отдали — его ж не судить, а лечить надо было. Он же там совсем крышей поехал. Вы б его видели. Успокоительные жрал, махру всякую пачками сандалил — вон, я смотрю, у вас „Голуаз“… Так он такое же крепкое садил как подорванный и знаете еще чего делал — фильтр у них отрывал всегда…»



Оттепель: снизу вода, сверху мокрый снежок — шматы с ладонь. Машина входила в лужи, как амфибия. Вдруг сыпануло градом. «Наливай-йя, нали-вай-йя, наливай-йя…» — глумилась по радио «Текила-джаззз». Олег вел как пьяный. Бред же, бред, такого ж не бывает, совсем все охренели, что ли, рикошетило беспорядочно. В прошлом году собой я был, собой, и в позапрошлом, у меня была моя работа, меня же все знают — коллеги, друзья, семья… Ну ладно, с Тайкой мы встретились в этом январе — как раз вон подарок купил на годовщину (как всегда, гордился, что Машка с Мишкой меня — а не настоящего отца — папой называют!..). Ладно, в «Я жду» — тоже в начале года устроился. Но ведь куча же народу работала со мной раньше в других программах, все же меня знают — с Катькой, первой женой, в конце концов, шесть лет прожили…

На Садовом опять вмерз в пробку. Чувствуя себя полным параноиком, схватил телефон — набрать Катьку. В записной книжке был ее номер… Где же он?… Что за черт… Рука с мобильником вибрировала все сильней. Из старых друганов кого-нибудь… Ну, допустим… например… например… Сзади с ненавистью сигналили.

Красный «гольф» дежурил у подъезда. Олег на него и не глянул — не попадая пальцами, набрал код, кнопку лифта жал так, словно сквозь стену продавить хотел. «Ты уже, Олежка?» — обрадовалась Тайка раннему возвращению. Не отвечая, он распахнул тумбочку под телефоном, схватил истрепанный блокнот. Залистал бешено, разрывая страницы. Хоть кого-нибудь из старых знакомых — имя, номер… (…Гопники в Минводах. Два удара — два нокаута. Бой крутого боксера-профи… Знаешь, что напоминает вкус рижского бальзама? Вкус рижского бальзама!..)

Рванул дверцу шкафа — посыпались фотоальбомы. Расшвыряв прочие, схватил свой. Один картонный лист перевернул, другой. Он уже думал — будет пусто: нет. Куча фоток. Вот молодой блондин на ринге: пот, бешеный прищур над перчатками. Вот некто толстый и волосатый на сцене — ловит опущенный микрофон раструбом саксофона. Вот — «пес войны» в камуфляже на броне, автомат поперек колен. Вот — двое врачей в халатах у дверцы реанимобиля, один чем-то знаком…

Он захлопнул дверь ванной, защелкнулся, швырнул на полку над раковиной фотографии, собранные за последние десять дней на просторах бывшей большой родины. Разложил аккуратно — в ряд. Беспорядочно накидав на морду пену, стал широко водить бритвой по усам, чуть вьющейся бородке. Было больно — он не обращал внимания. Сбрил кое-как. Уронил станок в замусоренную волосами раковину. Кровь выступила: он чувствовал теплые капли на губе, щеках… Точно так же, как чувствовал их тогда, в той прихожей — капли попавшей на лицо чужой крови. Распрямившись над женщиной, он содрал с себя перепачканный халат, кое-как вытер чистой полой руки, бросил его под ноги. Огляделся — заляпаны были обе противоположные стены, а на линолеуме крови, казалось, вообще по щиколотку. Попало даже на дверь в большую комнату. Он стоял и смотрел на все это, стоял и смотрел — а потом его повело, и он вынужден был опереться на стенку. Но он быстро справился с собой: в конце концов, крови навидался на работе…

Чего-то не хватало.

Вспомнил: Володька кивает на его кулак, мерно, со звяканьем встряхивающий словно бы монетки. Володька знает, что не монетки. «Чего ты их с собой постоянно таскаешь?» — Володька заинтригован. «Типа талисмана», — загадочно ухмыляется он…

Он вынул из кармана два патрона от ТТ, слегка размахнувшись, бросил вперед — глуховато стукнув по обоям, те шлепнулись в багровую лужу. Он развернулся, отомкнул замок, шагнул через порог, захлопнул дверь. Уже на ходу, сообразив, обтер ладонью лицо. Стянул с носа очки и только тогда впервые поднял глаза на зеркало…



Новый год

— Скажите, — Кира на секунду опустила глаза, пережидая очередной приступ дурноты, — а зачем надо было это все — ну, письмо в передачу?…

Рутковский хмыкнул — без злорадства:

— Должен же он был хотя бы понимать, за что я его кончу…

Да псих, псих, стряхнула Кира наваждение. За время этого интервью — одного из самых странных в ее жизни — она чуть не поддалась гипнозу параноидальной логики визави… Впрочем, любой психиатр скажет, что единственный способ наладить контакт с сумасшедшим — это следовать поначалу логике его бреда.

— А вы не опасались, что, поняв, он поступит так, как поступил?

Кира знала: звонок от жены Олега Водопьянова поступил минут в десять двенадцатого — меньше чем за час до того, как самого Водопьянова расстреляли на Красной площади. Жена, Таисия, сказала, что к ним в дом вломился сумасшедший с пистолетом и, угрожая ей и ее детям, потребовал сказать, где находится ее муж.

— Что сбежит? — Рутковский пожал плечами. — Я все время следил за ним… Ну да, переоценил себя…

— А он все-таки недооценил вас… Как вы думаете, почему он не уехал куда-нибудь подальше, а остался в Москве?

— Зачем ему было уезжать? Ему надо было только дождаться первого января. Ищи его потом…

— Зачем вы пришли к его жене? Думали, она знает, где он скрывается?

— А что мне оставалось делать? Несколько часов до Нового года… Один раз он так уже ушел, — добавил он тоном, от которого Киру передернуло.

— И вы стали угрожать пистолетом ее детям?

— Сначала я вообще представился старым другом Олега, и мы с ней прекрасно по душам потрепались. Она сама мне вывалила — как она перепугана… Она не понимает, что с Олегом произошло, куда он вдруг пропал…

— Чего же вы не ушли?

— Ха… Знаете, в чем прикол? Он любил ее, — Рутковский криво осклабился. — Вы что — такой роман, женился через два месяца знакомства, обоих ее детей на себя повесил… А тут — еще несколько часов, и все, он ее забудет навсегда. Я надеялся, что он если не придет, то хотя бы позвонит.

— И он позвонил?

— Ну, вы, я вижу, и сами все знаете.

— Не все. Как вы поняли, откуда он звонит?

Еще более кривой оскал:

— Она мне сказала. Тая…

— Я имела в виду — как вы поняли, что она поняла, где он?

— Она взяла трубку. Они совсем недолго разговаривали. И она не спросила: «Где ты?» Любая бы спросила — первым делом. Я сообразил, что она это определила по номеру, с которого звонят.

— Он звонил с городского?

— Да, из квартиры ее двоюродного брата на Новинском.

— А зачем он звонил с городского? Не с мобильного, не с автомата?

— Вы у меня спрашиваете? Сглупил…

— А почему она вам сказала? Она же уже поняла, от кого Олег скрывается… А! Вот тут-то вы и стали угрожать пистолетом детям!

— Что вы думаете, я правда собирался в них стрелять?

— В Водопьянова вы высадили всю обойму…

— Было бы две — две бы высадил. Ленту пулеметную…

После паузы, давясь словами, добавил:

— Он очень круто лажанулся, когда решил, что я его не найду…

— Н-да, — Кира тщательно затушила сигарету.

— Значит, она раскололась. И вы поехали на Новинский. И что дальше?

— Звоню в дверь. Слышу — кто-то там есть. Тая сказала, что он в квартире один, брат ее уехал. Не открывают. Я вышибаю дверь. Смотрю — балкон. Он на соседский балкон перелез. Я за ним. Он на улицу, к метро…

— К метро? Почему не к машине?

— Я тоже не понял. Машина его там же стояла, у подъезда, я видел. Ключи, наверное, забыл.

— Ключи были при нем.

— Откуда вы знаете?

— Протокол читала… Значит, вы преследовали его по улице, на метро. Почему вы не стреляли сразу?

Подследственный помолчал.

— Там везде народ был. И милиция. Я все-таки сначала надеялся завалить его так, чтобы не попасться.

— А когда поняли, что до боя курантов не успеете, — на все плюнули?

Он не ответил. Кира перевела дух. Полезла за новой сигаретой. Ну и история. Она уже представляла, какую бомбу из нее сделает. Так что, может, и не напрасен был ее сегодняшний утренний героизм… От одного воспоминания о пробуждении тошнило. Вы гудите всю ночь, накачиваетесь в хлам, падаете засветло… — а в полдесятого вам звонит знакомый следователь и предлагает эксклюзив с психом, открывшим стрельбу ровно в двенадцать на Красной площади. С ментами у их газеты дружба была, конечно, с интересом: причем со стороны ментов не только пиаровским, но и простым денежным. Хотя за такое интервью и денег не жалко. Даже встать с тягчайшего бодуна, сесть за руль со всеми своими промилле… Ладно, доехала — и слава богу.

— Но он-то, Водопьянов, — собралась с мыслями Кира, — не мог не понимать, что вы его намерены во что бы то ни стало укокошить?

— Надеюсь…

— Тогда почему он в вас сам не стрелял?

— Из чего?

— Из пистолета. При нем нашли «макарон». С полной обоймой.

Псих хлопал глазами. Ей даже немного смешно стало:

— Смотрите, что получается. Он сбегает у вас из-под носа, ложится на дно, несколько дней ничего о себе не сообщает паникующей жене — а потом вдруг звонит ей с городского. Имея ключи от машины — бежит к метро. Имея пистолет — не достает его, хотя знает, что вы собираетесь его убить…

— Что вы хотите этим сказать?

Понятия не имею, подумала Кира. А произнесла зачем-то:

— Подумайте. Может, он и не хотел вовсе от вас убежать?

— Зачем тогда вообще бегал?

— Я имею в виду — подсознательно не хотел?

Что я мелю? — поразилась она себе.

— Бред, — поморщился Рутковский.

Но Кира видела, что выбила его из колеи. Прежней столь странной в допросном кабинете самоуверенности в нем не было. Он, кажется, занервничал.

— А как вы думаете — зачем он убил вашу женщину?

Псих вытаращился на Киру. Набычился:

— Вы это о чем?

— Вы ведь никогда не могли этого понять, правда? Каких только причин не выдумывали — но все они смотрелись одинаково неубедительно…

Она испытывала странное ощущение — словно ее подзуживал кто провоцировать подследственного. На хрена? Дался он мне…

— С первого января начинаю новую жизнь… Таким вот интересным образом. Это ж постараться надо было… А зачем? Неужели вы верите в то, что он так от кары за содеянное бегал?

— А зачем, по-вашему? — он поднял глаза. Что-то в них странное было, в этих глазах.

— Вы его сколько знали как Градова?

— Меньше года…

— Вот именно. Он же не от вас бегал. И не от милиции.

Рутковский прикрыл глаза, медленно запрокинул голову:

— От себя… — едва слышно.

— Представьте: это ж как надо было обрыднуть самому себе! И вдруг в какой-то момент в какой-то из этих жизней… а может, не в момент, и не в одной жизни… он или понимает, или догадывается, или чувствует, что кем бы он ни был — все равно остается собой…

— Дайте закурить… — сипло сказал псих.

Она протянула ему пачку.

— Почему он тогда не повесился? — Рутковский, держа сигарету в руке, посмотрел на нее.

— Когда-то, — Кира бросила ему спички (сигареты у Петьки украла, а зажигалку забыла. Не сообразила — и то: сколько лет уже не курила…), — я читала заметку про одного врача, который несколько раз пытался покончить с собой. Он и вешался, и травился, и стрелялся. Веревка обрывалась, отрава не действовала. В пистолете все патроны оказались почему-то без пороха…

Он затянулся:

— Н-ничего себе… — о сигаретах, отстраненно.

— «Дукадос». Испанские.

— Выходит, я просто на него поработал… — псих покачал головой. — Помог… Избавил… С-сука, — наросший на сигарете пепел упал на пол. — Да если б я знал — пальцем бы его не трогал… Охранял бы…

Кира подвинула ему пепельницу. Подследственный посмотрел на нее бессмысленно, потом ткнул сигаретой в кучку оторванных фильтров.

Он как-то разом сдулся, обмяк, замолк. Плохо быть деревянным на лесопилке, несколько невпопад подумала она (чье это дурацкое выражение?… не помню) и выключила диктофон.

Она шла по бесконечному коридору ментовки — сумрачно-тоскливому, как все бесконечные казенные коридоры, а в пустой с похмелья голове бессмысленно крутилось непонятно откуда залетевшее: «С Колымы не убежишь…»



2005[2]



 Алексей Евдокимов

 Люфт



 1

Сразу за обгрызенными ступеньками узенького крыльца начиналось пространство раскисшего снега и жидкой грязи — собственно, ничего кроме в непосредственной близости и не было. Железная дверь, помедлив, тихо ухнула за спиной. Я втянул облипаемую моросью голую башку в воротник, спустился, захрумкал, зачавкал, зашлепал, мимолетно тоскуя по куреву… все наращивая шаг… не оборачиваясь… не оборачиваясь…

Снаружи набор впечатлений был еще скудней, чем внутри, — и все равно это выглядело совершенно невероятным. Невообразимым. Потусторонним. Эта грязища. Вросший в нее древний мятый уазик-микроавтобус. Эти серокирпичные коробки напротив ворот, поодаль. Обглоданные березы. Того же цвета, что абсолютно все окружающее, включая небо, бетонный глухой забор — С ОБРАТНОЙ СТОРОНЫ!..

Интересно, что никаких особенных ощущений не было. Да вообще никаких. То ли не верилось в происходящее, то ли оно все никак не доходило до сознания. Мокро. Сверху мокро и снизу. Курева бы. Всё.



В городе снег оставался только в виде черных спекшихся валов на обочинах. Лужи на перекрестках раскинулись такие, словно под мостовыми прорвало все трубы разом, — легковушки, испуганно притормаживая, зарывались по бамперы. Отсыревшие афиши упорно звали на какого-то блатного шансонье.

При виде первого же киоска я рефлекторно свернул к нему — но в двух шагах от окошка (мужик с испачканной спиной дребезжащим голосом алкаша перешучивался с киоскершей) вспомнил. Поколебался, бессмысленно пялясь на журнальные обложки с неотличимыми девками. Передернул плечами и двинул дальше.

На автовокзале я заметил, что на меня поглядывают. Наверное, было на что.

Я пошел в конец салона, скорчился у окна. Отпускал некий наркоз, начинался отходняк — вдруг продрало до костей. Я зажмурился. Издалека, от водилы, попискивал мокрощелочий попс. «Три ящика штука», — сказал обиженный голос под кряканье сиденья. Ему в ответ заболботали увещевательно на языке числительных. Движок всхрапнул, автобус дернулся. Я открыл глаза. Назад отплывали грязные такси, два раздутых мента с «калашами», пустые прилавки под низко надвинутыми навесами, пропитой бомж у входа на базарчик.

Душно тут было страшно — все окна задраены… Я оттянул вниз ворот свитера, морщась, повертел шеей.

По проходу прокатился легкий топот — в самый конец, то есть ко мне, прибежала девочка лет пяти. Развернулась бежать обратно, задержалась, глядя на меня огромными изумленными глазами. Я попытался улыбнуться ей. Не получилось.



Можно было бы сказать, что не так я это себе представлял — но на самом деле я это себе не представлял вообще. Я не позволял себе думать об этом. Да и не верил в это. В то, что смогу когда-нибудь оттуда выйти…

Но я оттуда вышел (вышел… господи… вышел!). Причем гораздо быстрее, чем следовало даже по самым оптимистичным прикидкам…

Почему?! Как так получилось?..

Ожидания не оправдываются — никогда. Ни хорошие, ни плохие.

За окном волоклись плоские пустоши в сером снегу, вкривь и вкось нарезанные голыми неопрятными перелесками, жуткие полусгнившие деревеньки, свалки. На приплюснутой «стекляшке», все стекла которой были густо забраны облупившимися решетками из толстенных прутьев, покривилась гигантская вывеска: «ЕВРОМАРКЕТ».



Самое странное занятие — возвращаться.

К дому я подходил в темноте — и только радовался, что почти ни один фонарь не горит в здешних панельных лабиринтах: меньше всего мне сейчас хотелось быть замеченным кем-нибудь из соседей. Видеть это смешанное выражение испуга и любопытства. Представлять, как, торопясь от возбуждения, оно будет придыхать в трубку: «А знаешь, кого сегодня встретило? Ага, уже выпустили! А может, сбежал?..»

У двери подъезда я обнаружил, что забыл код. Начисто. Я и раньше-то его помнил нетвердо — жал кнопки, автоматически складывая фигуру из пальцев… Но за эти годы у меня выработался новый автоматизм; прежний подутратился.

Сидя на корточках под куцым козырьком в ожидании, когда кто-нибудь войдет или выйдет, я воображал, как долблю сигарету за сигаретой, и старался не думать о том, что предстояло пятью этажами выше.



Хотя она приезжала ко мне ТУДА и я знал, как она за последнее время постарела, — все равно я оказался не готов к тому, что увидел. Она была настоящая старуха…

Мы так и стояли по разные стороны порога, молча глядя друг на друга. Она с мучительной и, скорее всего, бессмысленной пристальностью вглядывалась в мое лицо, схватив правой рукой себя под горлом, — а дыхания почему-то не хватало у меня.



 2



дата: …

от кого: dimas@rambler.ru

кому: walter@yandex.ru

тема: на свободу с чистой совестью

Ну, с возвращеньицем. Как ты быстро, однако, — мы тут даже соскучиться толком не успели. Это все, что ли? Легко отделался, молоде-ец…



от кого: walter@yandex.ru

кому: demas@yahoo.com

Это ты, что ли, ДЕнис МАСлов? Чего тогда анонимно? И что это за ДИнис такой? Если ты полагаешь, что нам есть о чем поговорить, объявись сам. Потому что я твоих новых координат найти не смог, хотя пытался.



от кого: The Post office mailer-daemon@yandex.ru

кому: waiter@yandex.ru

К сожалению, адреса demas@yahoo.com не существует. Уточните адрес и пошлите письмо еще раз.

Яндекс. Почта



Когда я узнал, кем теперь работает Динка, то сначала даже не поверил. Это звучало несмешным стебом. Я бы себя скорее представил в подобной роли, чем ее…

Пару дней я себя сдерживал, но потом все-таки поперся в этот, блядь, банк. Хотя отлично знал, что зря туда иду.

В отделении на Энергетиков топталось довольно много народу. По ту сторону стойки сидела сплошь молодежь: три самоуверенные девицы и парень. Эдакое щекастое чмо в галстуке (я вспомнил, как представлял в этой роли себя, и хмыкнул вслух).

Динку я и впрямь не сразу узнал. И не только в напрочь изменившейся внешности дело — хотя, конечно, в свое время мне и в голову не пришло бы, что этот человек может выглядеть так…

В конце концов я пристроился в хвост «ее» очереди. Минут через пятнадцать она подняла на меня аккуратно намазанные безразличные глаза. Секунда равнодушно-любезного ожидания, потом она застыла, потом рефлекторно отодвинулась — почти шарахнулась. Испуг и отвращение. Ничего больше. Испуг и отвращение.

Я молчал. Она переполошенно огляделась, предчувствуя служебные неприятности:

— Иди отсюда, — сдавленный панически-злобный шепот. — Быстро вали отсюда! Я охрану зову, ты понял?..

Я посмотрел в абсолютно незнакомое кукольное лицо, выдавил на светлую полированную стойку вязкую харчу и пошел вон.



Принявшись обзванивать прежних знакомых на предмет работы, я столкнулся со столь дружной кислой уклончивостью, что очень быстро убедился — ни черта мне теперь не светит. Нигде.

Впрочем, нельзя сказать, что я этого не ожидал.



— Ромка?

— Привет, Валя.

— Привет… Слушай, я вот чего. У тебя Дениса координат нету? Маслова? А то я все пытаюсь его найти и не могу.

— Дениса? Нет, я сам его давно потерял… Хотя погоди… что-то я про него слыхал, про Дениса. По-моему, он уехал куда-то, уже пару лет как. По-моему, вообще в Москву…

— В Москву?

— Не ручаюсь. Мне так казалось…

— А нового адреса, там, «мыла», телефона у тебя нет?

— Нет…

— А у кого могут быть, не знаешь?

— Не, Валь…



Тетка в Центре занятости, ознакомившись с моими документами, глянула на меня как на инопланетянина.

Чего уж там…



Медленно прогнав всю папку «Контакты», я бросил мобилу. Некому было звонить. И не о чем говорить…

Я все-таки не очень понимал, что происходит.

Сначала я, конечно, полагал, что дело в этих нескольких годах. В том, как неожиданно и бесцеремонно выдрали меня из жизни (потому, думаю, я все никак не могу адаптироваться к ней опять). В том, что все мои прежние друзья-знакомые знали, естественно, где я эти годы провел. И не так даже важно, верили ли они впрямь, что я невиновен, — теперь ничего уже было не поделать с возникшей между нами и далеко не всегда скрываемой дистанцией…

Но чем больше времени проходило, чем внимательней присматривался я к окружающему и окружающим — тем явственней становилось подозрение, что причина тут отнюдь не во мне. Не во мне одном, во всяком случае.

Например, что до знакомых — я постепенно убеждался: они не просто избегают общаться со мной. Они, похоже, вообще теряют желание и способность общаться с кем бы то ни было — по крайней мере без конкретного повода и темы…

Что-то, безусловно, менялось вокруг — что-то трудноуловимое, но чрезвычайно существенное. Реальность странно окостеневала — и люди вместе с ней. При этом в них вдруг обнаружилась неожиданная самодостаточность — и не вполне беспочвенная: я обратил внимание, что многие стали не только уверенней себя чувствовать, но и отчетливо лучше жить. В самом прямом, материальном смысле. Это подтверждалось даже на уровне СМИ, хором долдонящих о повышении, укреплении и чуть ли не процветании. Оказалось ни с того ни с сего, что у нас СТАБИЛЬНОСТЬ: которую одни (в зависимости от декларированной степени свободомыслия) объясняли мудрым властным руководством, другие — высокими ценами на экспортируемую нефть…

Это, однако, никак не умеряло сосущей тоскливой жути, которой по-прежнему (и даже острее — может, по контрасту с объявленным благолепием) веяло от всего вокруг, не сказывалось на безобразии привычных городских примет, повсеместном хамстве и всеобщем озверении. Только если прежде откровенная отвратность российского бытия пусть никого ни к чему не побуждала, но хотя бы воспринималась всеми как нечто безусловно плохое, то теперь, ни на йоту не облагороженное, бытие это стало, по-моему, всех устраивать.

Было нечто глубоко, категорически — катастрофически — неправильное в происходящем; впрочем, я отдавал себе отчет, что любой, кому я бы попытался об этом сказать, объяснил бы все переносом мною на окружающее собственных сугубо индивидуальных проблем. Одно правда — мне в новой реальности места, кажется, не осталось вовсе.



Чайник барственно забурчал, изошел кудрявым паром и со щелчком самоустранился. Я залил кружку, поболтал в ней пакетиком, вынул его, капая на стол, поискал глазами, куда пристроить, не нашел. Опустил его обратно, встал, с кружкой в руках доковылял до мусорного ведра, утилизировал. Пошел назад, осторожно прихлебывая, замечая на соседней табуретке тощую бумажную пачечку, не иначе извлеченную матерью из почтового ящика. И вдруг поперхнулся.

Кипяток хлынул в гортань, дыхание остановилось. Я кое-как, расплескивая, поставил кружку на стол, страдальчески морщась, пытаясь вдохнуть. С острой болью скрутило легкие.

Наконец продрался кашель — и долго еще колотил. Продолжая кхекать, я схватил почту. Поверх рекламных газетенок («Матрасы всех размеров!!!») лежали два конверта: какой-то коммунальный счет и письмо.

Письмо как письмо. В графе «куда» печатными буквами синей ручкой был выведен наш адрес. А в графе «кому» значилось: ДМИТРИЮ СЕВЕРИНУ.

Я уронил конверт на стол, в мокрое пятно. Глухо неравномерно кашляя, стоял и смотрел, как он медленно сереет с угла.



 3

— Статья сто пятая, часть первая… — я не видел, но очень хорошо представлял его ерзающую похабную ухмылочку. — От шести до пятнадцати. Пишешь признательные показания — пойдешь просто за убийство. Получишь свой шестерик…

— Я не убивал никого…

— Сто пятая, часть вторая, — интонация прыгнула вверх, дополнившись блатным подвыванием. — Пункт «д»: с особой жестокостью… Или пункт «и»: из хулиганских соображений… От восьми до двадцати… Считать умеешь?

Я знал, что сейчас будет. Я стоял мордой к стене, с руками, сцепленными наручниками за головой, ноги врозь — и ждал удара сзади в пах. В любую секунду. Ногой. Говнодавом. С размаху. Или дубиналом по почкам. Вот сейчас.

— Я не убивал… Я вообще его не знал…

Сейчас… Ну?..

Нет…

Удар.



от кого: dimas@rambler.ru

кому: walter@yandex.ru

Начал жизнь с чистого листа? И как? Плоховато получается?..



Re:

Кто ты? Чего тебе надо?



Re:

Узнаешь.



— Почему ты убил Северина?

— Я не убивал никакого Северина…

— Ты его знал?

— Нет.

— Не знал?

— Нет.