Вадим хряпнул пятьдесят заупокой оцифрованной души рабы сетевой Сары Тафф и, удивленно ощущая гнусную маяту в икроножных мышцах, вылез из теплого полумрака витькова интернет-подвальчика в пятичасовую пи-эм темень, во встречный аэродинамический поток мерзейшего мокрого снега. Какое же у нас Рождество без мокрого снега? С Ритой они договорились на полшестого в «Эльдорадо». Может, звякнуть на трубу? Болен… вирус… лежу дома… не выйдет, на мобилке определитель… Ладно: занят. Срочная работа. Делегация дружественных сантаклаусов из дойчебанка, встреча в аэропорту, фуршет, банкет, минет… Нет. Он свернул за угол — снег загадочным образом продолжил лупить в лицо. Шеренги дружественных сантаклаусов разных калибров зазывно краснели в лучащихся скидками рождественских витринах по обеим сторонам главной городской улицы Бривибас. Уличная перспектива сходилась на гигантской фигуре центрального, доминантного Санты. Сантаклаусов начальник, дедморозов командир, надувной, пятиметровый, с электрифицированными глазами, скалил блестящие, наверняка острейшие зубы размером в совковую лопату каждый на том самом месте и в той же самой — вождистски вскинутая правая — позе, что десятком лет раньше чугунный Ленин. Вадим поежился и обнаружил, что куртка промокла. Глинтвейну. Горячего сладкого плохого вина. Выжать пол-лимона. Сыпануть терпкой гвоздики. Щепоть корицы с кончика ножа. Меду. И крепкого туда, крепкого. Сидеть дома, смотреть в слепое окно, ничего не видеть. Врубить телевизор, вырубить звук. И сидеть. И потягивать. Од-но-му… Приятно взвинченный, слегка форсированный пипл жизнеутверждающе прочесывал центр, всасывался в зеркальные воронки магазинов и уютные стоки кафе, волок съедобное или подарочное или охотился на него, хлопая дверцами авто, паковал. Синкал позитивно. Бодрящая индустрия свежеимпортированного праздника работала себе. Сляк-сляк. Вадим снова свернул. Из снегопада выступил лежащий почти посреди тротуара левиафан. Новейший внедорожный дредноут «джипстер». Блестящая хромированная шкура в гусиной коже капелек. Человеческая сгущенка сминалась о трубчатую раму. Редко чадила выхлопная труба. Под давлением запредельных децибел сквозь микронные щели герметичного корпуса просачивались тонкие жесткие струйки гангста рэпа. Перейдя наискось улицу, Вадим выбрел к цветочному ряду вдоль края Верманского парка. В стеклянных и пластиковых прозрачных светящихся кубах и параллелепипедах, замутненных с фасадов снежными потеками, тропически клубились разноцветные цветы. В джунглях прятались язычки свечей, пережигали влажный воздух в питательную углекислоту. Вадим, поколебавшись, купил метровой длины банальность, шипованную шпагу голландской розовой розы. Туго спеленутый бутон нереально сочного тона не пахнул совершенно. Торговка вытянула шпагу из жестяных ножен вазы, завернула в газету. У тетки было лицо равнодушной совы. Пидор, сказал Вадим вслед спрыснувшему его жидкой грязью синему обмылку «мазды».

В снежных прорехах над ним навис, протыкая низкое волглое небо, запакованный в леса национальный символ. Памятник подаренной Свободы. Вместо сидящей на сером каменном фаллосе зеленой бабы с тремя звездочками в руках (ординарная у нас свобода, средненькая, невыдержанная) высилась дощатая уступчатая ацтекская пирамида, драпированная рекламными тентами. RIMI! ТОЛЬКО У НАС!!! ТОЛЬКО СЕЙЧАС!!! ДЕШЕВЛЕ НА 25%!!! — значилось на Свободе трехаршинным шрифтом. Еще выше — РОЖДЕСТВЕНСКИЙ БИГБУРГЕР в ало-белой дедморозьей шапочке из кетчупа и майонеза провансаль под мондиалистской эмблемой McDonalds. Внизу, на месте отмененного ремонтом почетного караула, прохаживался, широко расставляя ноги в шнурованных ботинках, заложив руки за спину и выпятив подбородок, полицист. Штатный «макарон» в кобуре искусственной кожи неубедительно венчал убедительную правоохранительную задницу. Сляк-сляк.

Перед дверью «Эльдорадо» Вадим замедлил ход. Встал. Оглянулся рассеянно. Недонебоскреб отеля «Латвия» — как телетрансляция из штурмуемого Грозного. Ободранный словно бы прямым огнем танковых пушек короб со снятыми облицовочными панелями, с вывороченным железобетонным нутром. Отель тоже ремонтировали, и ремонтировали капитально. После реконструкции статусный бастард советского модернизма, согрешившего в третьем поколении с Корбюзье, обещал перевоплотиться в четырехзвездную, презентабельную, евростандартную евронедвижимость, неспособную варварски напужать вылезающих у подножия из «неоплановских» чемоданов отутюженных еропенсионеров. Экая, право, динамичная, созидательная, живая у нас недержава, подумал Вадим. Все что-то строится, ремонтируется, отделывается, ретушируется, доводится, подкрашивается, лакируется, подвергается апгрейду. Только вот если присмотреться, то все это — за вычетом, конечно, национального фаллоса, — сплошь отели, или кабаки, или подземные автостоянки, или наземные автозаправки, или казино, или компьютерные залы, или супермаркеты. Объекты — он ухмыльнулся — сервиса. Услуг. Обслуги. Специально предназначенные для того, чтобы оставлять в этих отелях, кабаках, казино, автостоянках, автозаправках, супермаркетах бабки. Самая быстроразвивающаяся отрасль бизнеса? Игральные автоматы! Только откуда берутся те самые бабки, на что и у кого вымениваются — по-прежнему неясно. Мы ничего не производим и никуда не экспортируем. Мы только обслуживаем — друг друга, западных туристов, денежные потоки. Делаем сервис. Сервисная страна. Сервислэнд. В этом конвейерном группенсервисе, обслуживая и подвергаясь обслуживанию, выменивая не вещь на вещь, не товар на деньги, не деньги на силу, а — услуги на услуги, ты и сам лакируешься, штукатуришься, ретушируешься, подвергаешься апгрейду, — и быстро и незаметно усредняешься в презентабельную евростандартную евронедвижимость. Которая никуда никогда отсюда и от себя уже не двинется. Вадим бегло отразился в стеклянной двери «Эльдорадо», протянул руку, ткнул себя в грудь. В восходящих потоках кондитерских запахов вплыл на второй этаж. Через два столика увидел грамотно уложенное светло-каштановое каре. Сидя к нему в четвертьоборота, почти затылком, закинув ногу на ногу, но не забывая ровно держать спину, Рита листала пестрый пухлый развлекательный еженедельник. Правая рука ее очень самостоятельно и очень уверенно отчленяла крошечной блестящей ложечкой крошечные одинаковые лепестки от утюгообразного куска слоистого торта. Слои были трех цветов. Ярко-лимонный, сочно-зеленый, густо-лиловый. Сухое плоское сердечко печенья косо воткнуто сверху. Вадим еще раз помедлил и еще раз оглянулся.

Снег, боксерски быстрый и хлесткий снаружи, отсюда выглядел неспешным, словно снятые рапидом голливудские пули, роющие тоннели в воздухе с обстоятельностью кротов.

4

Поглаженный, легонько похлопанный, осторожно сжатый, — член полунапрягся со знакомой уверенной умеренностью. Как борец в стойке перед началом рядового поединка. Ритины губы сразу же взяли его в качественный плотный захват. Было в этом что-то хозяйское, спокойно-владетельное. Глубоко проминая коленями слишком мягкий матрац литовской тахты, Вадим закачался бедрами навстречу скользко-размеренным толчкам языка, болезненно-острым покалываниям зубов. Головка члена ощущалась включенной сорокаваттной лампочкой: ток был, но ровный, одинаковый. Машинально наматывая кольцами на пальцы прямые светло-каштановые пряди за матовым ухом, Вадим тупо глядел сверху вниз, как эластично и кругло прогибается чуть испачканная крупным бледным мазком родинки щека, как постепенно и поступательно стирается чудом не слизанный с верхней губы лоскуток помады цвета «сумасшедшая слива» (ничего сумасшедшего, сиреневый, с искрой). Член-ластик, подумал Вадим и почти хмыкнул, но вместо — поощрил очередной толчок кусковым рафинадом обрывочной гласной. О. А. Э. О-о. У. О. О. О. Он бросил прядь и, мельком мазнув по раскачивающейся груди, огладил мелко бодающую воздух ритину ягодицу.

— …светлый праздник Рождества Христова предполагает позитивность, — напористо, хамовато-развалистым голосом продолжал в телевизоре за вадимовым плечом и.о. премьер-министра господин Штелле свое поздравление стране. — Но я не склонен обманывать нацию неоправданным, выдуманным позитивом! Я не Санта-Клаус, а лидер кризисного правительства! Поэтому, уж извините, сограждане, но даже сегодня я скажу своему народу вещи, быть может, неприятные, но целительные!

На «своем народе», пару-тройку дюжин толчков спустя, Рита выпустила изо рта обслюнявленный хрен — красный, налитой, головастый — вопросительно и просительно откинулась, разбросала тонковатые ноги. Вадим покладисто сполз, съехал между, елозя левым локтем по черной шелко-лайкре простыни, — подарок давней подружки после пары десятков стирок подрастерял свой негроидный сексапил, но по-прежнему работал корректным эротическим намеком… — сунулся в рождающий не то возбуждение, не то раздражение запах и вкус. Прихватил губами темно-глянцевые вывернутые дольки. Да-да, сказала Рита. Помедлив, Вадим преодолел это возбужденное раздражение и, помогая себе указательным пальцем, полез хирургически напряженным языком вглубь.

— …бесполезно жаловаться! — пригвоздил и.о. из-за спины. — Многие, очень многие склонны по старой совдеповской привычке в своих бедах и неудачах винить нас, правительство, винить крупный капитал и финансистов! На это я могу ответить только поговоркой наших беспокойных восточных соседей: нечего упрекать зеркало, если у самого корявая морда! Вы сами, сами…

Ах же ты падаль, подумал Вадим, честно обрабатывая кисловато-дрожжевую внутренность монотонными лакающими движениями вперед-назад… вверх-вниз… вправо-влево… И тут с некоторой озабоченностью обнаружил, что подрастерял завод. Надо же. Засбоившему сексуальному мотору опять требовалось форсажное впрыскивание. Вадим предпринял становящееся, увы, привычным уже ментальное усилие. Male shovinist мозг принялся выбрасывать варианты. Усредненная силиконовая блонда с плейбоевским штемпелем в виде кроличьего профиля на бритом лобке. Распахнутая курчавая мулатка с проникающе блядским взглядом и циничной улыбкой толстых губ. Полутораметровый постер, вынутый из плотненького тельца скандинавского порножурнала «Приват»: не то шесть, не то семь — сразу и не поймешь, — разноцветных тел в головоломном заплете, гиперболические херы профессионалов вонзаются в безразмерные отверстия профессионалок под каскадерскими углами. Интересно, подумал Вадим, продолжая мучить язык гимнастическими упражнениями. В пятидесятые дальнобойщики вешали в кабинах своих монстров мультяшных пин-ап-герлз в кружевных панталончиках, сейчас клеят голых девок месяца, — значит, еще через десяток лет начнут лепить жестокое порево?…

— …Если вы вдруг заработали сто латов — то не пропивайте их, а купите, скажем, пилу!…

Рита вежливо промычала, он ритуально мэкнул в ответ, прихватил клитор губами уже почти ожесточенно. Мысленно оттолкнулся от шведского постера с его экстремальным, на грани катастрофы или бойни, пиршеством розового и коричневого мяса. Пошарил еще немного в запасниках памяти, перебрав свежайшие поступления. Смилла Павович. Хрупкая ломкая голливудская старлетка-суперстар. Вот. Вадим грубо ухватил суперстарлетку югославско-украинского происхождения за встрепанные пряди радикально-спектральных цветов и выволок в фокус своей активной фантазии. Пристально глядя в ирреальные глаза, принялся крепко и неумолимо барать, впирать, вбивать, вталкивать ее в мягкое тесто тахты… — член, надувшийся вновь, терся о простынь, губы кривились. Ой, хочу тебя, почти испуганно сказала Рита. Ага. Вадим оторвался, оттолкнулся, дал торопливо герметизировать свои пятнадцать с половиной в тонкий латекс сингапурского презерватива, упал, ткнулся, воткнулся. Поехали. Это было легко. Он задвигался в ней, зависнув на вытянутых руках, разглядывая фиолетовую окантовку туши на сведенных ритиных веках.

— …чем ругать правительство, научитесь хотя бы не лениться чистить зубы каждый день! Если вы неудачник, лузер, как говорят наши западные друзья, если вы, простите, импотент, — пеняйте на себя! Ваше благополучие и благосостояние — исключительно ваша проблема, и вам ее решать! — господин Сандис Штелле был лидер национально-консервативной партии, промышленный магнат, один из самых богатых людей в стране, постоянный фигурант репортажей с криминально-финансовых фронтов, объект прокурорских расследований, столь же регулярно затеваемых, сколь бесславно заканчивающихся. Начинал он карьеру торговцем тюльпанами на рынке в Сокольниках, г.Москва. — Мы за вас этого делать не собираемся! Ваши родители-пенсионеры голодают? Вашим детям нечего есть и не на что пойти в школу? Значит, виноваты вы! Какой вы после этого мужчина?

Кабанья, мужиковато-кулацкая, сама похожая на мясистый волосатый кулак харя господина и.о. премьер-министра то появлялась в поле зрения, то заслонялась угловатым ритиным плечом в темпе вадимовых подергиваний. Приподнявшись на локте левой, правой он придерживал и придвигал Риту к себе за отчетливый костный бугорок бедра, помогая горячему и мокрому недлинно и неплотно натягиваться на свой подуставший болт. Конец наконец близился. С каждым очередным тактом учащающегося ритма пружина в паху закручивалась неким ключом еще на один оборот. Еще, еще. Еще. Грозила лопнуть. Волевым усилием Вадим притормозил ключ. Сейчас… Рита, вздрогнув и замерев на краю нового состояния, коротко, сигнально простонала. Можно. Он отпустил ключ, тот немедля прокрутился еще на несколько оборотов. Дзень, — лопнула пружина. Нахрапистая телехаря ушла из поля зрения, как земля из-под качелей, — младший клерк пресс-службы ведущего банка, выгнувшись и коротко всхлипнув, кончил в растущую верстальщицу модного дизайнерского бюро. Точнее — в одноразовый гигиенический пакетик южноазиатского гондона. Подождал. С легким бутылочным чпоком изъял.

— …не волнует, — резюмировал и.о., исподлобья вперившись прямо Вадиму в переносицу, словно яростный красноармеец с плаката «Ты записался добровольцем?», поверх так и не растрепавшегося грамотного каре. — И никто, слышите, никто вам не поможет!

Рита повернулась на спину, и Вадим торопливо перевел взгляд. Быстро улыбнулся, перебрасывая необходимость что-то сказать на ее сторону поля. Однако она ответила ему той же приемлемой аккуратной улыбкой. Села. Встала. Нашарила тапочки. Вышла. Вадим благодарно посмотрел ей вслед. Полминуты спустя из-за стены донесся ровный шум душа, раздробился на мелкий плеск. Вадим порылся в ритиной сумочке, достал сигарету и зажигалку. Телекамера медленно ползла вдоль шеренги первых рож страны. На идентичных крупноформатных фасадах затвердело идентичное благочинно-постное выражение. Подсыхающий в холодном воздухе пот липко стягивал кожу. Подрагивали в богопослушно сложенных ладонях свечные огоньки. У «барклай лайт» был мыльный вкус. Неповоротливо и государственно переминались тяжкие органные басы. Вадим затушил о конвектор недокуренную сигарету, поднялся и брезгливо, двумя пальцами, стянул скукоженную резинку. Прошлепал на кухню. Опустил немедля начавший коробиться, сделавшийся похожим на линялую шкурку змеи-недомерка кондом в мусорник. В коридоре щелкнула дверь санузла. Подумав, Вадим налил себе кагора. Вытряхнул из бутылки последние капли. Получился почти полный стакан. Когда он вернулся в комнату, полуодетая Рита сидела на краю постели и, глядясь в маленькое круглое зеркальце, беглыми штрихами доводила боевую раскраску.

— Ты куда? — удивился Вадим, отхлебывая.

— Не хотела заранее расстраивать, милый, — она рыбьи вмяла губы, трамбуя «безумную сливу». По-прежнему не глядя на Вадима, замерла оценивающе, удовлетворенно клацнула зеркальцем. — Но меня сегодня пригласили к Улдису, помнишь, я рассказывала, наш зам по развитию? — она наконец удостоила его взгляда. Вадим, не предлагая, отхлебнул еще. — У него party на даче, будут шефы. Это важно, — она пошевелила пальцами перед лицом, не забыв мельком проинспектировать сохранность лака. — А.

Рита выудила из сумочки миниатюрную мобилку, пробежалась по зелено светящимся кнопочкам.

— Але? Светик? Подъезжаешь? Окей. Я внизу.

Сидя в кресле под наброшенным пледом и продолжая редкими мелкими глотками добивать кагор, Вадим пронаблюдал, как она быстро надела, одернула, обула, поправила, накинула, чмокнула, обдав незнакомым парфюмерным амбре, бросила из прихожей улыбку и «чао, милый, звони завтра, окей?», — и хлопнула входной дверью. Он приторможенно думал, что должен бы испытывать обиду, разочарование, даже, возможно, гнев. Но ничего подобного не испытывал. Скорее, напротив, облегчение. В ящике приподнято засуетились праздничные колокола, колокольчики, колокольцы. Вадим поглядел в зачерненное окно, прошелся глазами по стенам, оценил уровень жидкости в стакане: на глоток. Скинул плед и, как был, голышом, ежась, подбрел к прибитой возле двери медной рамочке. Перечитал, усмехнулся.

Это была красивая, жирным шестнадцатым кеглем, распечатка первой служебной записки из потаенной директории WORDART. Вчера распечатке стукнул ровно год. Родилась она из вполне лаконичной деловой заявы, состряпанной Очкастым в дни предрождественских обсчетов и заказов. Вадим выудил ее с сетевого диска и переработал творчески. Вышло так:

«В хозчасть банка REX
Заявка пресс-рума на различные предметы первой и второй необходимости
Предметы первой необходимости:
1. 4 (четыре) тумбочки для столов (в смысле, ящики. Мы в них играть будем).
2. 5 (пять) телефонных аппаратов. И 1 (один) самогонный.
3. 2 (две) полноценных полки-этажерки. И 1 (один) неполноценный (еврей).
4. 2 (два) стула для посетителей. И 1 (один) осиновый кол — тоже для посетителей.
5. 1 (один) положенный по плану дополнительный компьютер «Пентиум». И еще чтобы сейф вынесли, а то он место для стола занимает. Потом чтоб внесли обратно — полный североамериканских долларов, фунтов стерлингов, дойчмарок, франков французских и швейцарских, шведских и датских крон, ценных (очень ценных!) бумаг, золотых и серебряных слитков, драгоценных и полудрагоценных камней и предметов антиквариата.
6. 1 (один) ящик водки «Ригалия» для обмывки нового компьютера. Затем — по ящику этого же напитка каждый день для поднятия рабочего энтузиазма сотрудников.
7. 3 (три) грамма гашиша — чтоб было чем водку закусывать. Каждый день, разумеется. Это персонально для Аплетаева.
8. 10 (десять) косяков шалы — и чтоб маковых головьев было побольше. Каждую пятницу — дабы поднимать настроение перед week end\'ом. Это тоже для Аплетаева (не один же ему гаш долбить, бедняге, должно ж быть некоторое разнообразие).
9. 1 (одну) марочку (LSD) по большим государственным праздникам. Сами догадайтесь, для кого.
Предметы второй необходимости:
1. 1 (один) столик наподобие журнального (если сие возможно. Если невозможно — не канает, все равно чтобы был.)
2. 1 (один) муз. агрегат (радио/магнитофон/в идеале CD).
3. 1 (один) гранатомет типа «Муха» — для служебных надобностей.
Нач. пресс-службы REX Андрей Воронин.\"


Вадим поднял последний дринк церковного вина херовенького качества на уровень глаз, офицерски отсалютовал распечатке стаканом, чокнулся с медной рамкой и выпил до дна.

5

— Без пропуска, — сказал охранник Гимнюк, исключительно любезно улыбаясь и исключительно внимательно глядя Вадиму в глаза, — не могу.

— Слушайте, — Вадим из последних сил пытался удержаться в навязанных рамках подчеркнутой светскости. — Вы же меня прекрасно знаете. Вы меня, пардон, каждый день видите. По десять раз.

— Не каждый, — с достоинством возразил охранник Гимнюк. — У меня смена через сутки.

— Ну…

— Пропуск, пожалуйста.

— Я же вам объясняю, — ласково-ненавидяще улыбнулся Вадим. — Я. Его. Забыл. В спешке.

— Тогда, к сожалению, я вас не пропущу.

— Да какого хера!… — взорвался Вадим наконец с освобожденным облегчением и одновременно — четким ощущением проигрыша. — Ты, блин, знаешь прекрасно, что я! тут! работаю! Я не ксероксы воровать и не порнуху из сети скачивать, я ра-бо-тать иду!

Любезнейшее, терпеливейшее лицо охранника Гимнюка не дрогнуло, и только пристальные глазки чуть замаслились:

— Я не знаю, зачем ВЫ сюда идете. Каждый работник банка обязан иметь при себе пропуск.

— Ладно, — выпотрошенно выдохнул Вадим, — хорошо. Тогда я сейчас вернусь домой. А когда мой начальник потребует у меня объяснить причину прогула, я совершенно честно скажу: господин Гимнюк не пропустил меня на проходной…

— Это, извините, меня не касается, — Гимнюк медленно смаковал каждое слово. — У меня тоже есть начальник и четкая инструкция. Без пропуска никого на территорию банка не пропускать. НИКОГО. И если что-нибудь случится, у меня будут неприятности.

— Да гос-споди! — Вадим даже прыснул истерически. — Что может случиться?!

— Не знаю, — Гимнюк был бескомпромиссно серьезен. — Что-нибудь.

— Но это же бред.

— Пропуск, пожалуйста.

«Представляете, мой друг, — пришло на память Вадиму, — я могу так четыре часа и ничуть не устану!» Когда же ты, гнида вахтерская, наиграешься? — пытался определить он по выражению латунных зенок, по исполненному сладострастной должностной непроницаемости лицу шпанистого прыщавого переростка с задней парты, вечно остающегося на второй год и вышибающего карманную мелочь из младших малокалиберных одноклассников. Сценки наподобие сегодняшней случались на проходной банка REX не часто, но регулярно. Пропуска, паспорта, удостоверения, идентификационные карты, кредитные карточки и водительские права, которых у него не было, Вадим по врожденному раздолбайству постоянно забывал. Количество же и видовое разнообразие банковских охранных структур впечатляло. Секьюрити были внутренние и внешние, в статском и в униформе специального дизайна от авангардно-пацифистского модельера Бирманиса, который ради такого гонорара стал временно консерватором-милитаристом. Существовала, циркулировала в канцелярской кровеносной системе REXа и регулярно мутировала, разрасталась, уточнялась, усложнялась запутаннейшая система инструкций, правил, предписаний, ограничений, допусков, списков черных и белых, дополнений к ним и исключений из них. Так что забывчивый сотрудник пресс-службы Аплетаев то и дело был останавливаем и, в зависимости от личных склонностей и широты натуры того или иного гарда, либо отделывался добродушно-снисходительным «ужо!», либо подвергался долгому нудному допросу: а почему? а зачем? а где? а кто разрешил? а до каких пор? Встречались среди богатой охранной фауны банка REX и штучные экземпляры вроде Сергея Гимнюка.

Гимнюк был вадимов ровесник и даже, оказывается, учился в школе соседнего района. Но пока будущий сотрудник пресс-службы оттачивал демагогический навык, покуривал траву и героически ухаживал за подавляюще превосходящим женским составом на рижском журфаке, будущий работник внутренней охраны ЛЕТАЛ на РУКОХОДЕ, получал ЛОСЕЙ и БАНОЧКИ на главной базе Северного флота советских тогда еще ВМС в городе Североморске Мурманской области. «Ты вот знаешь, кто такой КАРАСЬ? — рассказывал охранник Гимнюк Вадиму в курилке, блестя глазами после приятия внутрь двухсот грамм на торжественном общеконторском банкете по случаю семилетия REXa. — КАРАСЬ на флоте — это то же самое, что ДУХ в армии. Рядовой первого года службы, втоптал? Вот я, например, мичман. А ты, — Гимнюк дружелюбно почти ткнул Вадиму сигаретой в физиономию, — даже не дух! Ты… запах!» О деталях «годковщины», сиречь флотской дедовщины (ГОДОК = «дед»), Гимнюк повествовал многим, много и охотно, причем и то, как чморил он в бытность годком, и то, как чморили его в карасиной ипостаси, преподносилось с одинаковой противоестественной радостью. Так Вадим приобрел множество полезных познаний в нюансах североморского модус вивенди и операнди. Он узнал, что основное занятие карася — вовсе не плавать, хотя бы и на КОРОБКЕ (боевом корабле), а — ЛЕТАТЬ. Летать можно по-разному: чистить очко зубной щеткой или сгребать в сугробы непрерывно сыплющий три четверти года с полярноночного неба снег (выполняя собственную и годковскую трудовые нормы), много часов кряду УМИРАТЬ НА РУКОХОДЕ — то есть ходить на руках на гимнастических брусьях (срок умирания устанавливается годком на свой вкус), получать щедрым годковским кулаком в скрещенные на лбу ладони (это ЛОСЬ) или тяжелой флотской табуреткой (БАНОЧКОЙ) по жопе в классической позе раком. Отслужив, вдоволь налетавшись и вдосталь нагодковав, бережно сохранив брутальные североморские мемории в дембельском альбоме души, мичман Гимнюк пристроился гардом-привратником в банкирский дом. По протекции, вестимо, одного из бесчисленных цитроновых замов, помов и спецреферентов, коему приходился племянником. Теперь он городо печатал компромиссный (средний арифметический меж чеканным строевым кремлевского курсанта и развалочкой новорусского бандита) шаг по вестибюлям и коридорам REXа. Носил он только дизайнерскую униформу, цивильное громко и вслух презирая. Длинные, почти достигающие коленных чашечек руки охранник Гимнюк держал неизменно колесом. Подразумевалось, очевидно, что свободно примкнуть к корпусу рукам мешают сверхтренированные, взбугрившиеся, налезающие друг на друга, как щитки латного доспеха, бицепсы, трицепсы и квадрицепсы. Обильно потеющая ладонь правой при этом с нервозной страстью онаниста-виртуоза мяла, оглаживала и теребила рукоять черного стека, дубинки-тонфа, неукоснительно болтавшейся на правом крутом бедре…

— Что, Вадик, попался? — с покровительственным ехидством прозвучало сзади. Очкастый бодрым шагом двигался от дверей, тисненой папкой смахивая капельки с оранжевой кожи полсмитовского пальто. — Опять без ксивы, террорист чеченский?

Андрей Владленович, не глядя, кинул в направлении почтительно и мгновенно оцепеневшего охранника Гимнюка полуфабрикат полуприветственного жеста, как роняют шубу на руки швейцару, махнул Вадиму папкой: дескать, пошли. Вадим миновал Гимнюка, уже успевшего чудесным образом слиться с местностью, стать полезным, но ненавязчивым элементом интерьера.

— Понадобишься, — бросил Очкастый на ходу и засвистел «Не нужен мне берег турецкий». Вадим поспевал. Двери лифта сомкнулись за ними. Вадим искоса и сбоку разглядывал жизнерадостное располагающее лицо Очкастого, его отменный загар, и вспоминал, как месяц назад Андрей Владленович, вернувшийся в пропитанную серой водяной взвесью ноябрьскую Ригу не откуда-нибудь, а с Таити, демократично делился с восхищенными мужчинами пресс-рума полинезийскими впечатлениями. Не дура была губа у вашего Ван Гога или кого там, вальяжно делал ручкой Очкастый. Ой не дура. Бабы ихние — это что-то с чем-то, я отвечаю… «Таити, Таити, — ухмыльнулся вполголоса Вадим, — не были мы на Таити, нас и здесь неплохо кормят!» — но именно озвученная Очкастым помесь «Библиотеки приключений» с рекламным проспектом турфирмы добила его вконец.

«Свершилось, господа. Этот пидор совершенно потерял нюх. Не, вы просекаете? Вы въезжаете ваще? Это, бля, тотально неслыханно! Этот наглый мерзенький подонок, лопающийся от трусливо и глумливо уворованных НАШИХ ТРУДОВЫХ БАБОК, предлагает мне — нет, вы осознаете?!! — НАПИСАТЬ ТЕКСТ! А?! Да куда же мы катимся! Если каждая очкастая падла будет вот так вот подходить и — понимаешь ты, мужицкая морда? — ПРЕДЛАГАТЬ НАПИСАТЬ ТЕКСТ, то… все. Совсем все. А-по-ка-лип-сис. Нау. А я, промежду прочим, собираюсь съебывать отседова нахуй и пить водку. Даже если для этого потребуется расчленить, кастрировать, вдавить очочки в нагло вылупленные зенки десяти — нет, двадцати! — таким пидорам, как ты, Очкастый. ХУЙ ВАМ, ПОГАНЫЕ БУРЖУАЗНЫЕ КОМПРАДОРЫ! СМЕРТЬ УГНЕТАТЕЛЯМ! И напоследок — марш. Запевай!

Вперед, легионеры, железные ребята,Вперед, сметая крепости с огнем в очах!Железным сапогом раздавим супостата (тебя, тебя, Очкастый)!Пусть капли свежей крови сверкают на мечах!

Ур-ра-а-а-а!!! За Родину, за маршала Нагон-Гига!»

Что за текст предлагал написать сотруднику пресс-службы наглый мерзенький подонок, лопающийся от трусливо и глумливо уворованных наших трудовых бабок, Вадим уже понятия не имел. Но перечитывать было приятно. За год директория WORDART разбухла чуждыми текстовыми файлами; их, паразитов, теперь было, пожалуй, больше, чем честных программных служак. И даже не имея ничего добавить в «искусство слов», Вадим -если, разумеется, никого не было поблизости, — с удовольствием пролистывал бесчисленные зажигательные послания различным демонам многоуровневой банковской мифологии. Преобладал среди адресатов, само собой, Очкастый. Но местами объявлялись и руководящие твари покрупнее: «Итак, каков итог этого дня? Что, Пыльный, молчишь? Тебе НЕЧЕГО сказать? Плохо. То есть я догадывался, но все равно жаль. Видишь ли, Пыльный, НАСТОЯЩЕМУ МУЖЧИНЕ ВСЕГДА ЕСТЬ ЧТО СКАЗАТЬ! Даже если пыль из него можно выбивать скалкой. Эрго: ты — Пыльный. А не мэн. И уж тем более не пацан. Кстати, вам, граждане Очкастый и Цитрон, я бы не советовал особенно радоваться. Вас я вообще на белого коня посажу. С царской печатью. Поняли, фраера? Ну вот. Десятиминутка морально-нравственного боевого воспитания окончена. Кр-ругом… Арш! На рукоход.» Белый конь прискакал из фольклора староверов-скопцов. Посадить на него означало, как выражались витиеватые аскеты-радикалы, «лишить удесных близнят», или попросту кастрировать. Царская же печать подразумевала добавочное усекновение и собственно уда. За спиной осклабленного Мурзиллы заскрипело обтягивающими пухлые ноги, словно шкурка сардельку, блестящими кожаными штанами молодое пи-ар дарование Олежек. Вадим заученным, как гаммы, набором пальцевых касаний катапультировался из компрометирующей директории. Влез на сетевой диск Х и принялся уныло ворошить палую необязательную листву очередных сводок и котировок. В сущности, вяло думал Вадим, сливая, копируя, перекидывая и распечатывая ненужные ему файлы, пи-си, персональный твой компьютер, есть проекция человеческого сознания в трактовке озабоченного Фрейда. Вот многочисленные X, T, Y, W, сопрягающиеся с разными секторами и плоскостями внешнего мира, презентующие и предлагающие всевозможным визави приемлемые версии тебя, — кстати, диски, подверженные общесетевым сбоям и поражаемые заносимыми извне вирусами. А вот закрытый для постороннего доступа, ударопрочный, запароленный С. Хард-драйв. А вот — глубоко в недрах хард-драйва, — какой-нибудь WORDART, оцифрованный фрейдов ид, двоичная подсознанка, отстойник-накопитель комплексов, фобий, филий, маний, затаенных желаний. И ведь влезь на жесткий диск любого из соседних компов — наверняка и там обнаружится аналогичная директория, вместилище личных дневников, плохих стихов, прозы, которой никогда не быть опубликованной, писем, которым никогда не быть отправленными…

— Вадичка, свободно? — младшая сотрудница отдела учета с третьего этажа, причина — или повод? — трехкратного единовременного полугодичной давности вадимова оргазма, не дожидаясь ответа, энергично подсела за его столик в банковском кафе. Заработала ножом, вилкой и челюстями, творя проворное надругательство над самодовольным трупом прожаренного бифштекса. — Как дела? Где был? Как рождество провел? Как отдохнул? Как новый год встречать собираешься? Тут? Или поедешь? Я вот в Тунис. Чего вялый такой? Пил? Как тебе погодка? Мерзко, да? Слушай, где у нас пиротехника всякая шутейная, говорят, магазин в Старушке есть? Как тебе этого, Штелле, заявы? Смотрел поздравление? Клевый мужик?

— Мудак он, — успел вклинить Вадим.

Младшая сотрудница на мгновение запнулась, поглядела на него совершенно непонимающе и продолжила в прежнем темпе в том же духе. Вадим, дивясь собственной половой невзыскательности, обреченно уткнулся в почти допитую чашку эспрессо и отключил внешний контур. Он тормознул перед зеркалом на выходе из кафешки поправить наугад условную прическу, — когда над плечом его отразилась заветная троица с диска С: литой круглый Цитрон, тощий длинный Пыльный и крепенький оптимальный Очкастый как переходное антропологическое звено меж ними. Триумвират завернул за плюшевую занавесь отдельного каминного зальчика.

— …то хотя бы не светись, — донеслось до Вадима раздраженное цитроново, — чтоб без наглого кобеляжа, милый ты мой!

— Тише, Эдик, — сыпучим голосом приглушил босса шедший последним Пыльный. Единственный из трех заметив вадимов беглый взгляд, Михал Анатольич задержался у плюшевой занавеси. Вернул взгляд — удлинненный, приправленный липким недобрым профессиональным интерсом. И — прикрыл. Занавесь. Генезис свой лишенный возраста, как мумия, и мумию же напоминающий Михал Анатольич имел в пятом (инакомыслящие) отделе комитета госбезопасности. Комитет земное существование прекратил, Михал же Анатольич радением свояка, кажется, Эдуарда Валерьича существовал по-прежнему и, более того, по-прежнему ведал безопасностью. Правда, уже не государственной. Частной. Информационной. Возглавляя в REXе соответствующий отдел. Именно благодаря предельно неясной, но несомненно фискальной специфике нынешней своей службы и щелочно въедливому характеру Пыльный угодил в фигуранты личного вадимова досье.

Вернувшись вечером домой, Вадим уронил в световой круг, оттиснутый на тахте торшером, дневной улов почтового ящика. Распечатку квартплаты, газетку объявлений. Картонный шероховатый рекламный прямоугольник. Опять. Бросилось в глаза жирное СЧЕТ. Опять?… На сей раз, однако, СЧЕТ был не ИНВЕСТИЦИОННЫЙ, а ПЕНСИОННЫЙ. Картонка в доступной рисованной форме предлагала открывать его сегодня, чтобы гарантировать себе счастливую обеспеченную старость завтра. Дальновидная молодость в джентльменско-клерковском наборе рубашка-галстук-очки-пробор и дамском деловом комплекте блуза-миди-юбка-каре сидела за непременным компьютером и бережно опускала монетку в эйфорически малиновую свинью-копилку. Свинья стремительно разрасталась, как на животноводческой диаграмме. Итоговой мегахрюшкой наслаждалась обеспеченная старость юнисекс в туристических шортах-панаме-жилете-рюкзаке-фотомыльнице. Живые воплощения этой агитраскраски Вадим наблюдал ежедневно едва ли не из окна пресс-рума. С тех пор как десоветизированная Рига удостоилась графы в списке пунктов, обязательных к посещению, осмотру и фиксации на пленку «кодак» всеми западными турстарцами. В прошлом веке даже захудалая аристократическая поросль, прежде чем поступить на государеву службу, обзавестись семьей, остепениться, укорениться, врасти, — непременно моталась по Европе, распевала «гаудеамус, игитур!» в угрюмых Геттингенах, кутила в Парижах и покрывалась солнечным эпикурейством под греческими оливами. Запасала, как витамины или тепло, — пока рецепторы не замылены, восприятие свежо, эмоции густы, — чувственные и умственные впечатления на всю предстоящую жизнь. Нынче же торжествует схема строго обратная: лучшие свои, активнейшие и продуктивнейшие годы ты посвящаешь деланию карьеры, геморроидальному сидению в офисной коробке, офтальмологическому таращению в монитор, скрупулезному взращиванию будущей пенсионной ренты. Чтобы дцать лет спустя, достигнув заветной должности старшего менеджера и стопроцентной консистенции импотентного старого пердуна, счастливо отправиться на покой и далее — по накатанным маршрутам самолетно-паромно-автобусных туров. Ты свободен. Ты предоставлен сам себе. Перед тобой открыты все пути. Тебе доступны все удовольствия. Только ты уже ничего не можешь и не хочешь, тебе на самом-то деле все это просто не нужно. Ты выхолощен, выжат. Употреблен. Все твои соки потрачены на достижение целей отчужденных и абстрактных. Ведь что такое успешная карьера? баба с седьмым размером бубсов и ногами от переносицы? раблезианский обед? цистерна «Вдовы Клико»? Хуй-то. Позолоченная медалька. Почетный значок «Жизнь удалась». Но смысл твоего забега — синк позитив! — ясен лишь тому, кто этот значок тебе цепляет. Тому, кто использовал твою биологическую, витальную энергию в своих внебиологических интересах. Вадиму снова пришел на ум любимый фильм «Матрица», в котором порабощенное кибернетическим разумом человечество превращено в плантацию живых батареек, вызревающих в рядах колб и выбрасываемых по использовании. Ему всегда казалось, что это не фантастическая антиутопия, как писали критики, а самый что ни на есть прямой реализм. Есть в английском языке хорошее труднопереводимое слово wired. Что-то типа «подключенный». Подрубленный к сети. Задействованный.

Может быть, именно бессознательное сопротивление организма, не желающего быть wired, мешало ему, например, обзавестись сотовым телефоном. Организм воспринимал удобное портативное и вполне Вадиму доступное по деньгам средство связи — меткой, следящим радиодатчиком, вроде тех, какими орнитологи кольцуют птиц. Мой мальчик, теперь они всегда будут знать, где ты — чтобы в любой момент, если понадобится, востребовать, активировать, использовать… Вадим пролил чай на стол и подложил пенсионную картонку под дымящуюся кружку. Чуть улыбнулся внутренней ментоловой щекотке очередного приступа приятной паранойи. Тут же вспомнилось услужливо, что предыдущий приступ, инспирированный буклетом БРОКЕРСКИЙ ИНВЕСТИЦИОННЫЙ СЧЕТ REX, был подарен ему тем же почтовым ящиком. А может, подумал Вадим, глотая горячий чай, все это неспроста? Может, последовательность и содержание как-бы-рекламных текстовок и слоганов — не случайны? Может, кто-то посторонний — потусторонний — общается ими со мной через оракул почтового ящика? Может, он что-то хочет мне сообщить? О чем-то предупредить? Или — на что-то подвигнуть? Вот только на что?

6

Чересчур — родителей, водителей, мороженого, звуков, нищих, цветов, беляшей, детей, влюбленных, сунарефов, карманников, троллейбусов, тинэйджеров, игрушек, ментов, прохожих, киосков, люмпенов, железа, пассажиров, кабелей, таксистов, транзитников, прожекторов, торговок, бензиновой вони, клоунов, окурков, обкурков, музыки, грязи, алкашей, фаст-фудов, пластмассы, мелких бандитов, машин, реклам, блядей. Кусок привокзальной площади оккупировал приблудный голландский луна-парк: обожравшиеся стероидов, вымахавшие в тысячи раз, выкрасившиеся в анилиновые цвета, вставшие как попало кухонно-прачечные агрегаты. Центрифуги для отделения души от тела, миксеры для взбивания мозгов в однородный мусс, шейкеры для взбалтывания сознания. Сварочные вспышки багрового, лилового, яично-желтого, злобно-оранжевого. В тесном пространстве пихаются боками ударные волны рэпов, попов, хип-хопов. Электронно усиленные оргазмические крики, визги, вопли, стон и скрежет зубовный. Забить одновременно все анализаторы: от зрительного до обонятельного, завалить, загрузить, переколбасить, расплющить, утрамбовать и закуклить. Особливо Вадима перепахал аттракцион, напоминающий исполинскую рогатку: две высоченных стальных мачты и между ними на резиновых канатах — сваренный из труб шарик с парой кресел навроде зубоврачебных. Зазевавшихся посетителей хватают, сажают, прикручивают сыромятными ремнями и выстреливают ввысь, оттуда они рушатся — и снова взмывают. И так — вечно. Босховские твари — зубастые свинокрысы, поросшие ступнями человечьи головы, ногастые рыбы, птеродактили в сапогах, — с шустрой ловкостью завзятых профи кружат грешников на каруселях, разгоняют на американских горках, катают на пучеглазых автомобильчиках, переворачивают на качелях, пластуют ушастыми ножами… Вадим забросил пивную бутылку в урну, запнулся о палатку тира, десять раз выпалил из воздушки по приветливо оттопыренным ладошкам мишеней, обрел призовую марципановую жабу, сбагрил ее презрительному пацаненку, купил раскаленный беляш, ссыпал последнюю мельчайшую медь в кепарь окопавшегося на ступенях нищего и стек в подземный переход. Лавируя во встречном метеорном потоке прохожих и увязая зубами в горячем клею теста, фарша и лука, он продавливался из хита в хит, из «Полковнику никто не пишет» в «Мадам Брошкина», из «Creep» в «До свидания!», из «…послушай новый си-ди, не строй иллюзий и схем, мы плохо кончим все, какая разница…» в «…из дома, когда во всех окнах погасли огни, один за одним, мы видели, как уезжает последний трамвай, и есть здесь…», отскакивал от «Поз Камасутры» к «Сами по себе», от «Спецподразделений стран мира» к «Кремлевским женам-12», от Playboy к «Сила и красота», от «Невинный, или Особые отношения» к «Твои глаза как изумруды», от «Секрет вечного блаженства» к «Generation \'П\'», от «Программирование для „чайников“ к „Близится утро“, от „Коммерсантъ Власть“ к Klubs, от „Лабиринт для Слепого“ к \"[голово]ломка», соскальзывал с «Я, снова я и Айрин» на «Крик 3», с «Убийцы в офисе» на «Французский поцелуй», с «Расчленения по-техасски с помощью бензопилы» на «С меня хватит!», с «Американского психопата» на «Особенности национальной беллетристики», с новой ленты Балабанова про охоту на упырей на Большом барьерном рифе при помощи серебряных пуль дум-дум на новую ленту Гринуэя про сиамских близнецов, натягивающих на головы колготки санпеллегрино и штурмующих Лувр, с «Эстреллы» на «Нескафе», с «Даниссимо» на «Стефф», с «Дирола» на «Лачплеша», со «Сникерса» на «Швеппс», с райского наслаждения на не дай себе засохнуть! — в последнем киоске Вадим подхватил ноль три гиннесовского стаута, оставив взамен пятидесятисантимовый кружок.

Два дня после Рождества, четыре до Нового года. Пустая пауза, пробел между двумя праздничными точками. В конторе почти никто не работает, к четырем дня все пропадают, страчиваются, по-чешски говоря, на полузаконных, но уважительных основаниях. Очкастый на своем подсолнечном «понтиаке» укатил в клуб. Долго сокрушался, бедолага, какая у него сложная жизнь высокого напряжения: сразу две party за вечер, как успеть, и вообще — хоть шофера бери, а то что же, не пить на первой? Прикол в том, что сокрушался он вполне всерьез. Ленивый же и работу не любящий Вадим ловил себя на том, что межпраздничная эта расслабуха, недельное провисание, — ему не в кайф. Совершенно непонятно было, что делать после этих самых четырех пи-эм. Он нацелился было на витьков подвальчик, — но, подумав, плюнул. Не каждый же день. «Рита» пришло, зная, что, вроде, должно бы прийти — и заранее зная, что не понадобится. Он посидел в «Пие мейстера» над высокой кружкой фирменного клюквенного грога (тамошний кельнер, харизматик и мастер своего дела, как-то срезал Вадима наповал уместной и неизвестной цитатой из Ларошфуко). Бессмысленно пошарабанился по центру, как бильярдный шар, наугад запущенный от борта. Домой не тянуло в упор. Вдруг пришла диковатая мысль о конторе. Вдруг показалась не такой дикой. Напротив, не лишенной извращенного обаяния. Там пусто. Никого. А у меня еще и пропуск при себе. На крыше однного из зданий, подступивших к площади с «лаймовскими», имени кондитерской фабрики, часами установили, слыхал Вадим, видеокамеру. Теперь культовый городской пейзаж, неизменное место встреч с неубывающим кворумом ожидающих под опрятной невысокой коричнево-желтой башенкой с простеньким белым циферблатом наверху, транслировался в Интернет он-лайн. Забиваешь мочалке стрелку — а сам, уютно расположившись в тепле перед монитором, потягиваешь чаек с лимоном и злорадно наблюдаешь, как дура топчется на морозе, переминается, зябнет, не решаясь слинять в ближайшее кафеюшное нутро… Кто-то, уютно сидящий сейчас в тепле перед монитором, потягивая чаек с лимоном, злорадно пронаблюдал, как Вадим пересек площадь и углубился в Старушку. На замызганном крыле царящего над парковкой Hotel De Rome огромного изначально белого «кадиллака» кто-то вывел прямо по грязи: «Танки не моют!» Добивая ирландца, Вадим суммировал дробную подробную брусчатку средь подозрительно тщательно вырезанных и расписанных трафаретов Старого Города, с постмодернистской жуликоватостью выдающего за аллюзию черепично-островерхий плагиат из Андерсена Г.Х. На углу скверика работала на скрипке девица в пончо, похожая на красивый негатив: очень смуглое лицо и выбеленные волосы. Смычок она, как токарь напильник, держала почти неподвижно, и искры отчаянной кельтской плясовой летели из-под него словно сами собой.

— Извините, можно с вами побеседовать? — глазированный вьюнош при коммивояжерской улыбке отработанным маневром отрезал Вадима от тротуара.

— Нельзя, — буркнул Вадим, пытаясь обойти коммивояжера с фланга. Тот, однако, вновь перетек и оформился прямо по курсу:

— Неужели вы не хотите знать свое будущее, — очень быстро и не снимая улыбки чесал он, — получить ответы на главные вопросы бытия и решить свои проблемы? Мы предлагаем вам универсальный…

Вадим досадливо вынул из настырной руки бумажку — ХРАМ СОБОРНЫХ ЭНЕРГИЙ, логотип: крест, вписанный в мандалу, на фоне звезды Давида, — смял и отправил в просительно разинутый скрипичный футляр у ног девицы-негатива. Будущее… Фьючер индефинит. На расстоянии четырех дней — его условная граница, линия перемены жизней. Четыре странных дня, когда любой, независимо от трезвости мышления, невольно подбивает кармические балансы прошедшего, заговаривает подступающее и сам почти верит в произносимые тосты про то, что следующий год будет не такой, как этот. Бегло оглянувшись — не бдят ли менты? — Вадим аккуратно поставил ноль три на мостовую. По левую руку голубовато светилась глубокая перспектива модного в среде небедной молодежи кафе «Ностальгия». Небедная молодежь в изобилии обреталась среди каскадов зелени за толстым высоким стеклом во всю стену. С холоднокровным любопытством поглядывала наружу на подглядывающих снаружи. Так посетители океанариума обмениваются взглядами с экзотическими цветастыми тропическими фишами, равнодушно висящими в электрически подкрашенной воде меж ракушечных гротов, фальшивых затонувших кораблей и художественно нагроможденных кораллов. Стекло «Ностальгии» было стеклом аквариума, определенно; неясно лишь, с какой его стороны тропические фиши. Тысячу раз Вадим следовал мимо этого стекла с работы и на работу. Он совершенно точно знал, что ничего не мешает ему зайти внутрь. Что у него частенько вполне хватает денег, чтобы посидеть за ностальгическим столиком. Что по биологическому возрасту и социальному статусу ему даже полагается временами за ним посиживать. Но не менее точно он знал, что никогда не зайдет и не посидит. Для этого ему требовалось сменить то ли легкие на жабры, то ли наоборот. Природа этого нутряного ощущения непреложно зоологического, на уровне не вида даже, а — класса или типа, различия, — при таком-то обилии внешних сходств! — неясна была и самому Вадиму. Они одевались, выглядели и даже вели себя почти так же. Слушали почти те же группы. Смотрели почти те же фильмы. Но отчего-то он начисто не понимал, откуда они взялись, зачем и за счет чего живут. НА что живут, черт побери. Он, пожалуй, мог предположить, что эти серийные, восставшие со страниц раздела «Вещи» «Плэйбоев», «Омов», «Мэн\'с хэлсов» и «М-Вогов» завсегдатаи «Ностальгий», «Черных котов» и «Пепси-форумов», начинка «опелей» и «ауди», вешалки для костюмов Sir и колодки для ботинок Lloyd, — папенькины сынки и дочурки. Отпрыски разнокалиберных Цитронов. Мальчики и девочки-мажоры. Дети большого бизнеса, потихоньку пропивающие, проедающие, проезжающие, пронашивающие, проебывающие расходные части родительских состояний, выдранных с мясом у реальности в эпоху первоначального награбления. Но, во-первых, это все равно не объясняло бесчисленной их численности. А во-вторых — преисполняло Вадима острейшего презрения ко всей этой пробирочной популяции. Их хищных папашек можно было отчасти уважать — тем уважением, что коренится в инстинкте самосохранения, сиречь страхе. Так уважаешь девятиметрового гребнистого крокодила с давлением челюстей 200 кг на кв. см. — тупого, чешуйчатого, мерзкого, зато очень, очень большого и опасного. У ностальгических гомункулов не было даже всеядной витальности их предков. Ничего не было. Кроме бабок. Чужих. А иногда Вадим думал, что никакая они аллигаторам финансов и криминала не родня. Что на самом деле они — чудо генной инженерии и нанотехнологии, вундерваффе, советское оружие возмездия, взлелеянное в недрах «почтовых ящиков», сверхсекретных призрачных НИИ, собранное на высокотехнологичных линиях оборонных предприятий. Военные биороботы-хамелеоны, монстры мимикрии, неимоверно восприимчивые к установкам масскульта, идеально подстраивающиеся под господствующий стереотип поведения. Произведенные в огромном количестве для тайной переброски в стан потенциального натовского противника. Там, смешавшись с туземным буржуазным населением, они должны были в час Ч дня Д инициировать тайную боевую программу, и тогда… Они уже были расфасованы по армейским складам Западной Группы Войск, уже готовы к внедрению. Но тут по не зависящим от разработчиков и командования причинам кончился СССР — и начались первоначальное и все последующие награбления. Разработчиков спровадили в бессрочные неоплаченные отпуска, командование повело битвы за конвертируемую зелень, ЗГВ расформировали — и про вундерваффе все забыли. Несколько лет они лежали в своей пенопластовой коме на пыльных полках приватизированных, но так и не исследованных складов. И однажды случилось нечто. Замкнуло, например, проводку. И биороботы синхронно включились, распаковались, огляделись. Инфильтровались. Смешались. Приспособились. Влились. И теперь без конкретной оперативной задачи продолжают барражировать по расширившейся враждебной территории. С дремлющей личинкой боевой программы внутри. Пока — дремлющей.

Самурай в распахнутом белом кимоно сидел на коленях. Лицо его было сосредоточенно и сурово. Левую щеку украшал татуированный, похожий на слоновью голову иероглиф «кадзэ». Означает такой иероглиф «ветер», и состоит из знаков «крыша» и «сильный». В одной руке самурай за обернутое тканью, тоже белой, лезвие держал необходимый для сеппуку короткий меч, в другой — абсолютно неуместные при харакири палочки для еды. На бамбуковой циновке перед самураем стояла большая фарфоровая тарелка. Пустая. Над головой мужественного буси выведено было стилизованным под иероглифическую тушь шрифтом: ПРАЗДНИК ЖИВОТА. И ниже совсем мелко: «ресторан японской кухни и развлекательный комплекс БАНЗАЙ». Развлекательно закомплексованный ресторан был один из самых дорогих в городе и имел репутацию бандитского. Бандиты — наиболее солидные и статусные — любили разрулять в его отделенных раздвижными стенками-фусума кабинетах, за чаркой сакэ и плошкой суши, непростые бандитские проблемы. Так что и «сильный», и «крыша» были тут неспроста. Впрочем, меткая ассоциативно-льстивая ходовка дизайнера осталась неоцененной хозяевами. «Банзай» в результате рекламировала волоокая гейша в сползающем с плечика кимоно, а оставшегося в единственном экземпляре самурайца приволок в пресс-рум Очкастый. И в качестве не лишенного угрожающего остроумия намека налепил на пластиковую фусума своего кабинета-выгородки. Снаружи. У Андрея Владленыча с владельцами «Банзая» были какие-то свои, неведомые Вадиму варки. Да и не только у Владленыча — у всей Семьи. Во всяком случае, именно в «Банзай» приглашала обложку Ладу доставленная Вадимом мелованная картонка. Он даже разглядел дату и время, когда похмельная Лада, мельком глянув и скривившись, кинула картонку на стол: 29 декабря, 20.00. Вадим тогда злобно порадовался полному отсутствию фантазии у сильных и толстых: уж если в моде ориентальное, то под Восток заделаем все — от любимой жральни до квартиры любовницы. Тоже мне, Цитрон-сан… По-прежнему не зажигая света, он подошел к окну. Покинутая до скончания новогодних празднеств стройплощадка лежала внизу, на месте свежеснесенного флигелька: их корпус готовились соединить с главным REXовским зданием зеркальной галереей. Фундамент пророс метровыми побегами вечноржавой арматуры. В перпендикулярном главном здании не горело ни одно окно. Казенный люд из Министерства благосостояния прилежней — в тылу особняка напротив желтел цельный этаж. Фонарь на углу уточнял в скобках, что снова пошел снег. Остатки третьего за этот вечер пива снизошли в нарочито измятую, снабженную польской надписью Nikdo neni dokonaly керамическую кружку. Смысл надписи не был до конца прояснен: не то «как же вы меня доконали», не то «вам меня не доконать». В любом случае кружка была лузером, непонятно только, отчаявшимся или, напротив, упорствующим. Вадим примерился сунуть опорожненную «зелту» в мусорник, но вовремя спохватился. По строжайшим конторским правилам любое появление любого алкоголя на рабочем месте каралось жесточайшими штрафами, и даже пустая тара могла стать уликой и поводом. Тем более — он расписался за неурочно взятый на проходной ключ. Бутылка помедлила и отправилась в карман куртки. Вадим пощупал губами опадающую с шепотом пену, прошелся по ковролину, перешагивая через бледные фонарные блики, тени наоборот. Обесточенные компьютеры, ксероксы, факсы, сканеры, принтеры лежали садом камней. Чей-то амбициозный стул выкатился в центр помещения. Такой пресс-рум — безлюдный, беззвучный, — Вадим видел впервые. В руме привычном, дневном, в перекрестно просматриваемом храме соборных энергий банковского пи-ара, — ты мог быть лишь социальной версией себя. В таком — чем угодно. Мог сделать что-нибудь неправильное. Предосудительное. Например (Вадим отхлебнул), выпить пива. Или (Вадим сел на стол) сесть на стол. Или выказать (он выказал) двери кабинета гражданина Очкастого начальника средний палец. Или даже… Вадим спрыгнул на пол, выдвинул ящик чьего-то — олежекова — стола, пошарил наугад. Пачка тонких немужских «More» обнаружилась в дальнем углу. Простейший пластмассовый «крикет» — еще через ячейку. А вот вам, с удовольствием подумал Вадим, затягиваясь. Две мысли прожгли его одновременно: о пожарной сигнализации, реагирующей на дым, — и о вечернем обходе охраны, могущей дым унюхать. Он судорожно затушил сигарету о ножку стула. Ну ладно. Предположим. Зато… Он врубил свой комп. Подождал, пока тот отжужжит, отпищит, отвякает, затеплит монитор. Явит сине-белую сетку «нортон коммандера». Нагло, пижонисто, не оглядываясь вокруг, выбрал курсором LAYOUTTT, WORDOUT — и так до WORDART\'а. Закинул ноги на стол. Принялся лениво листать, благодушно кивая чуть смягченным полутора без малого литрами нецензурным черным литерам на голубом фоне. «…А всякий, кто мешает нам жить, должен понимать, что переполняет чашу пролетарского терпения. И раньше ли, позже ли будет а) схвачен б) отхуячен в) выебан г) высушен. Это аксиома. Это непреложная истина. Это константа, альфа, омега и хуй еще знает что. А он, если знает, то ничего не скажет. Он неразговорчивый, хуй-то. Он предпочитает не пиздеть (он же хуй, а не пизда, не правда ли?), а делать. Аминь.» Скоро мочевой пузырь тоже тоже дал понять, что полтора без малого — не шутка. Вадим нехотя снял ноги со столешницы и отправился в сортир. Или, как неизменно определял охранник Гимнюк, гальюн. В коридоре махнул рукой Виталику из компьютерного, бережно бинтовавшему на лестнице шею пушистым шарфом. Отлив, Вадим инсценировал перед сортирным зеркалом пару беспощадных хуков в челюсть. Завершил схватку сокрушительным опперкутом. Продолжая — сам себе рефери — отсчет, вернулся в темный пресс-рум. Он успел сделать несколько шагов к своей ячейке, когда заметил на перегородке тень головы, очерченную светящимся монитором. ЕГО монитором. Вадим машинально сделал еще шаг, и сидящий обернулся на вращающемся стуле.

«Наш ответ Очкастому.
Ага, сука, проняло? Затряслись твои гаденькие потненькие ручки, испятнанные кровью, выпитой у честных трудяг, то есть нас? Задрожал поганенький, мерзенький, тоненький буржуазный голосок?! Ссышь, падаль?!!!! Правильно ссышь! ШТЫК — вот твое место!!!! КОЛ!!! В АСФАЛЬТ! В АСФАЛЬТ! В АСФАЛЬТ! Вот куда!!! В недра мартеновских печей! Понял, падла?! Тех самых печей, у которых гибнут за гроши обворованные тобой пролетарии, сука!!! Что, мелкий прислужник крупных акул капитала?! Что, cытенький пухлый недобиток, вороватый пидорас, лишенный стыда и совести наглый похуист?! Мало тебе жрать буржуйское говно, так и меня, честного русского трудового пацана, приохотить желаешь?! МР-Р-Р-Р-Р-РАЗЬ!!!!
Пиздец тебе, Очкастый. Скорый, жестокий, беспощадный, железный пролетарский пиздец.
Все.»


— Нет, Вадик, — Очкастый улыбнулся с беспредельной проникновенностью, — это ТЕБЕ пиздец.

Еб твою, ты же в клубе… Сокрушительный опперкут наконец нашел Вадима, отозвался ватным гулом в ушах, кратковременной дезориентацией… какого ж хера?

— Ты, мудак, наверное, думаешь, что я тебя просто уволю? — участливо предположил Андрей Владленович и отрицательно помотал головой. — Не-ет. Хуюшки. Я тебя, Вадимчик, сотру. Размажу. С говном смешаю. — с каждой фразой он улыбался все шире, все радушнее. — Тебе, Вадимушка, в этом городе… в этой стране… в этом, блядь, мире! — он резко и неожиданно двинул локтем в протестующе хрюкнувший короб процессора, — нигде больше не работать. Ни-кем, понял? Тебя, Вадичка, толчки мыть не возьмут. Даже языком вылизывать.

Очкастый был явственно поддат. Не сильно. На уровне легкой избыточности жестов и интонаций.

— Ты что же думал, говнюк, — откинутый на стуле Очкастый покачал вострым ботиночным носком, — никто не узнает, да? Никто никогда не найдет? — Андрей Владленович даже руками развел. Из-под распахнувшегося полсмитовского пальто сверкнул галстук. По золоту бежали чернильно-синие скарабеи. Почему-то именно в них прочно увяз вадимов взгляд. — Ка-азе-е-ел!… Ну казе-е-ел! Ты же мелкий поц! — Очкастый рывком подался вперед и вертанул пальцами перед лицом — будто лампочку из патрона вывинчивал. — Ты же тля! Вошь подзалупная!

В первый момент на Вадима навалилось тупая, вязкая заторможенность. Только в голове бешено и вразнобой вращалось с истошным звоном: что будет? что он будет делать? я попал, да? насколько круто я попал? И в тот самый миг, когда мельтешащие колесики разом встали, выбросив: попал! круто попал! очень круто! с концами! — внутри, в глубине потянуло зудящим, сосущим сквознячком. Вязкость тут же вытекла, а от низа живота стал быстро расти уровень болезненного подрагивающего предвкушения.

— Ты ж мне завидуешь, муденыш. Ты ж сам ни хуя не умеешь, ни-ху-я! Что б ты без меня делал? Это ж я тебя сюда взял. Ты ж из моей миски хлебал. А потом гадил туда. Потихо-онечку. Потому что мне ты, холуек, ничего сказать не смел. Боялся. Ссал. Ты ж сидел тут, в норке своей вонючей, и дрочил, дрочил в кулачок. Наяривал. Онанист хуев. Щенок. Сопляк…

Это было как перед оргазмом. Каждое все более ликующее, все более взахлеб слово Очкастого закручивало в Вадиме еще на один оборот некую пружину.

— …Тряпка. Ничто-о-ожество. Подстилка…

Еще, еще. Еще.

— …Недоносок. Обсосок. Слизь!…

Пружина лопнула. Что-то разъялось. Не ощущая, не сдерживая и не контролируя, Вадим почти наугад протянул руку, ухватил за изогнутую рептильную шею бронзового патинированного Мурзиллу Рекс, с немалым, но нечувствительным усилием поднял — и с размаху врезал круглым, как у штанги, блином постамента Андрею Владленовичу сбоку в висок.

7

Как он стоял-то? Так? Мордой? Нет. Верно. Боком чуть-чуть. Вот… Погоди. Каким боком? Этим? Нет. Правым. Так? Вадим вертел Мурзиллу на подставке-тумбочке, пытаясь точно воспроизвести первоначальный ракурс. Это было важно. Важнее всего. Андрей Владленович лежал перед его столом, чуть на боку, обиженно уткнув лицо в пол. Вадиму был виден только затылок. Вострые носы ботинок особенно глупо, под неудобным углом торчали в стороны. Что с ним может быть? Вырубился? Или? Вадим понимал, что надо приблизиться, нагнуться, попробовать пульс: запястье там, сонную артерию… Не получалось. Тронул ногу с места — в обратную сторону. Отпятился к выключателю. Шлепнул. Залп десятков белых трубок холодного накаливания оглушил, как сирена. Вадим тут же погасил свет. Перестал видеть хоть что-то: мерцающая ряска… Помедлив, включил опять. Вернулся к своей ячейке — и стал стеклянный, оловянный, деревянный: на мониторе, на клавиатуре, на полированной карей столешнице, на деловитых, распираемых цифирью распечатках радостно блестели яркие темно-красные полосы. Две энергичные параллели с краю экрана сердито, словно училка лит-ры, перечеркнули неприличное слово МР-Р-Р-Р-Р-РАЗЬ. Из-под головы Владленовича, как из-за нижнего среза карты мира, на истоптанный ковролин осмотрительно выбралась толстенькая лакированная Антарктида. Двойное «н», досаднное исключеннние, директивнннная неправильннннность продолжала вибрировать в Вадиме, вытрясая все.

Он присел на корточки. Нерешительно потрогал кожаное плечо, будто собираясь сказать: хватит, хорош стебаться, вставай. Попытался перевернуть лежащего. Не тут-то было (вторично бегущей строкой метнулось чумное предположение, что Воронин просто валяет дурака). Вадим напрягся, перевалил неправдоподобно тяжелое, какое-то рыхлое тело на спину. Пьяно мотнувшаяся голова глянула на него пьяным же отсутствующим взглядом. Опрятная лужица размазалась, сделавшись грязью и оказавшись катастрофически обильной. Так почти допитая чашка кофе, будучи опрокинута, умудряется целиком покрыть коричневой жидкостью твой столик, густо обрызгать сопредельные и непоправимо запятнать соседей по комильфотной кофейне. Вся левая половина лица Андрея Владленовича мокро лоснилась бордовым, щека, подбородок. На висок его Вадим тщательно не смотрел, но, однако же, точно знал, какая там обширная, до уха, чертовски неприятная вдавленность, и cколь безнадежно нарушена и перепачкана модельная стрижка. Что-то еще тут было в корне неправильно — только время спустя Вадим понял, что именно: на Очкастом нет очков. Топорща матово-металлические дужки, они пристроились рядом на полу. Вадим машинально подобрал. Медленно, словно готовясь встретить ледяное окоченение или липкую подгнилость, он протянул руку и прикоснулся к горлу начальника. Горло было теплым, мягким, прощупывался клинышек кадыка. Вадим плотно обнял Воронина под подбородок развилкой большого и указательного пальцев, ища шевеление крови. Сжал. Чувствовались колкие точки невидимых сбритых волосков. Пульса не чувствовалось. Он жал, вдавливал руку в не желающую откликаться кожу, он ощущал под ее складками трубку гортани, пустоту вокруг, утолщения сбоку шеи, — и давил дальше, стискивал, душил. Он долго-долго ждал хоть самого жалкого, прерывистого сигнала — может быть, час. Или три. Тем дольше ждал, чем яснее видел. Начальник пресс-службы международного коммерческого банка REX Андрей Владленович Очкастый мертв, как полено. Следующей спонтанной, безотчетной реакцией Вадима был могучий императивный позыв срочно удрать. Он уже взялся за ручку двери, когда очень-очень ясно вспомнил свою роспись в разграфленной амбарной тетради на посту охраны — напротив номера пресс-рума и точного времени, когда взят ключ. Подпись под чистоcердечным признанием. Вадим застыл, соскочил рукой на торчащий изнутри в замке тот самый ключ — и быстро заперся два оборота. Тело. Тело как улика. Тело оставлять здесь нельзя.

Он вернулся к своему компьютеру. Окропленный монитор терпеливо лучился. Вадим ткнул кнопку, пресек. На пластиковом прямоугольничке с овальным углублением и надписью power остался издевательски четкий красный отпечаток указательного пальца. Его правая кисть, которой он щупал пульс — тоже была в крови. Балансирование на грани окончательной потери контроля над собой. Гулкий, стремительный, мощный торнадо: основание гибкого столба в мошонке, широкая воронка между ушами — голова и правда кружилась… Страх. УЖАС. Ни единой связной мысли, гомонящая толкотня. Кровь. Кровь надо убрать (труп вынести). Чем убрать?! Ковролин, впиталось, ни за что не отмоешь, только специальным пылесосом какие-то запредельно дорогие пылесосы особые насадки паровые по ящику рекламируют ковры чистить не то! Труп — куда его деть? Куда ты его унесешь — он же тяжелый и неудобный как хрен знает что. И в юшке весь. И куда его деть? В сортир? В очко… Очкастого же наверняка видели: на вахте, на лестнице (Виталик! Виталик из компьютерного!), даже могли видеть, как он в пресс-рум… Пустое вечернее предпраздничное здание внезапно оказалось просто-таки фаршировано народом. Охранники, засидевшиеся клерки, уборщицы кишели, мельтешили, роились по банку — бдительные, специально натасканные на коллег, желающих избавиться от изуродованных трупов злодейски убиенных шефов… Куда его деть? Засунуть в угол потемнее: ведать ничего не ведаю, поскользнулся, упал, головку зашиб… Пьяный был. Бред, бред. Все здание перетряхнут, наизнанку вывернут. Обнаружат следы крови (ковролин!). Кто был в пресс-руме вчера вечером? Аплетаев, вот, пожалуйста, сам расписался. Без толку. Все без толку, кердык тебе, Вадимушка. Абсолютное безволие накатило, беспомощность, усталость. Забиться, захныкать — делайте со мной что хотите, да, я во всем виноват, я убил, ломанул вот ящеркой по жбану… Дадут даже если за непредумышленное, лет не меньше пяти-восьми. Зона, зэки, прописка, опускание, петухи. Ржавые ножи пенитенциарной мясорубки. Из здания, равнодушно и безапелляционно сказали ему. Тело обязательно надо вынести из здания. Подальше, чтоб никто не подумал, что Воронина в банке убили. Лучше — чтоб вообще никогда не обнаружили. Увезти, утопить, закопать. А если кто-то сейчас захочет зайти в пресс-рум? Мало ли, приспичило. Приспичило же Очкастому. Заперто, свет. Второй ключ у охраны… Херня, думай спокойно! Повсюду камеры — банк же, секреты, тайна вклада… Как увезти? На его же «понтиаке»? (Хоть шофера бери… А то что, не пить на первой…) Шофер? Ждет?! Спокойно!! Обыскать. Если ключи от машины при нем — приехал сам. Вадим остервенело вытер пальцы факсом из Департамента госдоходов (хотел кинуть в мусорник — кровь! — куда? — фак! — сунул в карман). Руки тряслись, как с дикого бодуна. Стараясь не влезть в маркую гуашь, стал шарить по трупу. Гражданин начальник смотрел сквозь, презрительно, не замечая. Левый карман пальто пуст — скользкая подкладка. Правая пола загнулась под — чтобы залезть в другой карман, тело пришлось перевернуть обратно. Очкастый тюкнулся мордой в собственную кровь, как бухарь в собственную блевотину (возня с отдуплившимся Владленовичем и впрямь все время напоминала Вадиму брезгливую заботу о приятеле, набравшемся до состояния готовальни). Вот! Ключи. Автомобильные. Я ж водить не умею… Херня. Разберемся: снять с ручника, нажать сцепление, повернуть зажигание, первая скорость, влево и вперед, так? Как дотащить труп до машины? Через коридоры, мимо внутренних камер, мимо вахты, через главный вход, мимо внешних камер… В окно! Внизу — стройплощадка. Камер нет. Загнать на стройплощадку «понтиак», засунуть труп, увезти, избавиться. Ага. Четвертый этаж. Восемьдесят кило. Ша-арах! И брызги во все стороны. И заметят, как я его через подоконник: министерство напротив, слева — главная резиденция REXа. Он вдруг понял, что на виду. В освещенном незашторенном помещении. Подскочил к окну, путаясь в лихорадочных пальцах, свел гнусно-розоватые будуарные жалюзи. В министерстве осталась пара-тройка огней, зато один зажегся слева. Где стоит машина? На банковской стоянке? Как объяснить, c чего это вдруг Аплетаев решил покататься на «понтиаке» начальника? Думай, жопа, думай — головой назначу! Камеры… В их здании, где помещалась пресс— и аналогичные мелкие вспомогательные службы, не занимающиеся впрямую денежными операциями, внутренних камер, кажется, нет. Есть на лестнице. У главного входа — внутри и снаружи. По периметру. Стройплощадка. Да. Все-таки стройплощадка, наверное, единственное не отслеживаемое место. То есть, конечно, камеры стоят на углу их корпуса и на углу перпендикулярного. Но под самой стеной должна быть «мертвая зона». Наверное. Разумеется, пристального внимания на организацию охранной системы Вадим никогда не обращал. Ладно, допустим, там его действительно не запасут. Но как отнести труп? По частям… три ха-ха. Тридцать три. Вадим представил, как, от макушки до пят изгваздавшись, перепиливает начальственную ляжку ножичком для бумаг, — и действительно истерически хихикнул. Как раз вся ночь уйдет. На одну ляжку. Вот приколются коллеги с утра: сидит посреди сплошь окровавленного офиса Аплетаев, в руках — нога шефа. Ноги в руки. «Ваши ноги в наших руках» — рекламный слоган обувного магазина… Думай!!! Ни хрена не получалось думать. По черной лестнице… К черному ходу. Не иначе заперт и тоже камера. Какие еще выходы из здания есть? Окна, двери? Бывшая дверь в бывший флигель? Через вестибюль, гарды, камера… Еще. А? Стоп. Имелась же еще одна… Где? Через… кухню? Вадим зажмурился, вспоминая планировку. Точно. Как раз на спасительную площадку. Что с ней? Заколочена? Замурована? Пожалуй, заколочена. Заколотили — расколотим… Может, проканает. Может. А может — прямо в коридоре на кто-нибудь напорюсь, пока буду тащить. А может — все-таки стоит тут какая незамеченная камера. Или на стройке. А может — черная лестница заперта (сто процентов заперта). А может — машина Очкастого на стоянке, откуда ее не отгонишь без внятного объяснения, а какое может быть тут к дьяволу внятное объяснение? Все равно — как Воронин заходил в банк, видели, как выходил — нет… Кровь!… Рецидив обезволивающей паники — острый, но недолгий. Не отделаться от ощущения, что все твои логические выкладки — полная смехотворная бня и что даже если ты будешь действовать, как тебе кажется, разумно — тебя все равно тут же зажопят и повяжут. Какая-нибудь мелочь, жалкая, глупая, но принципиальная. Мелочь, на которой ты обязательно, с гарантией, проколешься… Совершенно точно зная, что снаружи уже толпятся гарды, менты, Пыльный с Цитроном — все при оружии и наручниках, готовые хватать и крутить, Вадим вышел в коридор. Тут же запер за собой. Пусто. Совершенно пусто. Он принялся искать камеры. Одна и в самом деле была на лестничной площадке — метила объективом в лобешник. И все. Вадим спустился на пролет, подошел к окну — и сразу увидел «понтиак». Лимонный, расплющенный, заметный — тот мерз как раз напротив простреливаемого камерами главного входа. Похоже, Очкастый намеревался заскочить на работу совсем ненадолго… — Это ты в день зарплаты у кассы говорить будешь! — громко произнес внизу неопознанный голос. Вадим мгновенно взлетел по ступеням, шарахнулся в коридор. Но никто так и не появился. Тогда он двинулся к черной лестнице. Шесть шагов от пресс-рума. Прямой поворот. Еще десять шагов до курилки. В курилке даже свет не горит. Пусть и дальше не горит — Вадим почти вслепую выявил дверь. Ну конечно. Закрыто. Он бессмысленно подергал. Дверь была хлипенькая, несерьезная. Что логично — ежели пожар, чтоб долго не возиться. А если труп надо вынести?… Вадим примерился и врезал ногой под ручку. Ахнуло на весь банк — он аж присел. Похуй. Пустой этаж. Дверь, однако, и не подумала покорно распахиваться. Видимо, он был неважный Чак Норрис. Неубедительный. Он лягнул еще раз. Еще — куда сильнее. Боль отдалась до колена. Но в замке, вроде, треснуло. Вадим отошел на шаг и ударил плечом. Всем телом. Сильнее!! Больно! Cильнее!!! — показалось, он раздробил к херам собачьим пару костей — но дверь с мерзким хрястом отошла от косяка. Внутри — точно такая же темнота. Он аккуратно прикрыл: все как было… Бегом, догоняя захлебывающийся фатальными вероятностями хронометр, возвратился в пресс-рум. Так. Думай. Тело. Голова. Кровь. Голову необходимо чем-нибудь замотать. Чем-нибудь непромокаемым. Целлофан. Пакет. Что бывает проще и вездесущее целлофанового пакета? Вадим принялся рыскать по столам, по ящикам столов. Бумаги, аудиокассеты, журналы, сигареты, видеокассеты — мать, почему ни у кого нет обычного целлофанового пакета?!! Кретин. Мусорник. Мать… Он вытряхнул из первого попавшегося ведра скомканную бумагу, вынул черный шелестящий мешок, которым оно было выстлано. Тонкий, слишком тонкий, порвется… Еще один. И еще. Он покидал мусор обратно, затолкал ведра под столы. Очкастого в очередной раз надо было переворачивать. Пакостная жижа потемнела и загустела, стала бурой и сальной, как машинное масло. Глаза ему закрыть, что ли? На хрена, если всяко в пакет? Нескольких секунд хватило, чтобы измазаться. Безнадежно, по уши, по яйца. Кое-как Вадим натянул мешок Воронину на голову. Левый висок отвратительно промялся под пальцами. Мешок был гораздо больше головы, болтался. Второй сверху. И третий. Обязательно сползут. Чем-то подвязать. Он хотел было оторвать провод от ближайшего компьютера, но вовремя остановился. Веревка, веревка… Еще одна заморочка. Где взять в офисе веревку? Галстук. Золотой шелковый галстук со скарабеями. Черт. Он задрал мешки, полез под остроугольный оксфордский воротничок. Жирные фаланги оскальзывались на извивающемся шелке. Узел сложный, м-морской, блядь, ничего в простоте, галстук и то!… Он дернул, затылок Андрея Владленовича глухо пристукнул об пол. Вадим поднял руки, подул на них. Сейчас. Вдохнул, выдохнул. Двумя пальцами оттянул от кофейного горла тесно спеленутый галстучный бутончик. Ногтями заклещил какой-то лепесток, мелкими щипками, будто вытаскивая занозу, растянул, разболтал, растряс. Есть. Вадим выдрал из-под начальника жеваную удавку, поглубже напялил хрустнувшие фольгой пакеты и туго, в три витка обмотал золотом и скарабеями шею Очкастого. Накрепко завязал. Резко встал — и шатнулся: все вокруг поддернули, сместили на сантиметр. В уши ссыпалась быстрая струйка шороха. Вадим цапнул очередную распечатку, заскреб кисти. В карман. Тронул поролоновое запястье Очкастого, локоть… нет. Попытался подхватить сзади под мышки. Поволок. Воронин был как мешок камней. Как гроздь мешков — весь разваливался, разбросал конечности. Черная пластиковая округлость туповато тыкалась в вадимов живот. Пальто, многослойные одежи неловко расползались кожурой раскисшего банана. Что-то маленькое отскочило — перламутровая таблетка. Вадим выпустил Очкастого, присвоил пуговицу. Нет. Так не пойдет. Он замученно огляделся. Стул. Крутящийся офисный стул. На роликах. Вадим подкатил легкую серую конструкцию, с натугой взгромоздил Андрея Владленовича, попробовал усадить. Тот, упрямо мотнув пакетами, немедля пополз набок. Вадим поймал, шипя вполголоса, приспособился, перекантовал труп брюхом на спинку. Овальная лопасть уперлась в диафрагму, крякнула под весом, возжаждала опрокинуться. Он придавил сиденье коленом. Свесив пакши, растопырив ноги, чертя по ковролину жесткими носами мягких шузов, заботливо придерживаемый подчиненным Очкастый споро поехал в последний путь. Вадим уткнул его предполагаемым лбом в дверной косяк, осторожно отнял ладони, выглянул. Никого. Цокнув колесиками о металлический плоский порожек, стул выкатился в большой мир. Заартачился, повихлял — но в итоге смирился с навязанным направлением. Раз, два, пять, поворот. Напрягшийся стул выкручивается, падла. Хуй тебе. Десять шагов до курилки. Сейчас. Сейчас кто-то вывернет навстречу. Курилка. Стул вздрогнул о высокий порог, взбрыкнул крестовиной — и с шумом вывалил трупак на гигиеничные плитки. Вадим скрюченно, не разбирая, впился в оранжевую шкуру, в полотняную, льняную, хлопчатобумажную мякоть, лезущую изнутри, — и конвульсивным броском выложил Очкастого на заглаженный бетон черной лестницы. Притворил выбитую створку. Назад, подцепив стул. Открытый пресс-рум — как дырень в собственном животе. Влетел, щелкнул замком. Прислонился. Бух. Бух! Бух!! Бух!!! Замызганный вещдок десять дробь пятнадцать метров. Вадим сгреб со своего стола блеклый длинный серпантин остатних факсов, аккуратно отмазал монитор. Клаву. Столешницу. Процессор! Зыбкий штрих-код папиллярных линий на power\'е. Он клюнул кнопку бумажным уголком, «пентак» послушно ожил, заcтрекотал, сморгнул экраном. Неиспачканной костяшкой мизинца Вадим с ненавистью вырубил. Так. Теперь… главное. Он упал на колени, завозил факсом по черной сгущенке, подсохшей подливе. Грубый прогорклый дух сразу, минуя ноздри, налип на лобные доли. Распечатки вмиг обратились в ком коричневой дряни. Куда его? В мусорник? Нет. В карман? Не отмоешь потом… В унитаз? Забьет. Изорвать? Время. Сжечь? Дым… Нестерпимо зачесался, засвербил нос, Вадим потянулся, отдернул изгаженную руку, яростно потерся о локтевой сгиб. Спрятать! Запирающийся, никогда не запиравшийся им ящик стола. Вадим выдвинул, запихнул, задвинул. Пятно на полу никуда не делось, раскорячилось только. Чем еще… Вадим смел с соседнего стола тонколистый попсовый журналец «Вот так!». Рыбоглазый секс-символ одной шестой суши Путин Владимир Владимирович, бандерша постсоветской эстрады Пугачева Алла Борисовна, золотой голос России Николай Басков добросовестно ерзали высокорейтинговыми фейсами по протекшему содержимому Очкастого. Вадим употребил Киркорова, Агутина, Моисеева, Варум, Ричарда Гира, Бритни Спирз, ментов, убойную силу, остановку по требованию и последнюю тайну египетских фараонов, когда понял, что большего не добьется. Всю липкость, маркость, жирность он устранил, но сырая темная амеба сантиметров сорока в диаметре изведению не поддавалась. Она не вызывала особых ассоциаций с кровью. Но внимание привлечь могла. Привлечет. Непременно привлечет. Журнальные потроха отправились вслед за факсами. Вадим замкнул ящик. На ключе осталось. В карман. Там уже. Тоже в. В ящик! Пустая пивная бутылка — туда же… На запор. Спокойно!!! Руки… Пятно. Сначала пятно. Чем-то закрыть. Мурзиллиной подставкой? Заметят — слишком далеко… А! Он хотел схватиться, вспомнил про руки, оббежал стол, ногой, пыхтя, выпинал не крепящуюся к столешнице тумбу немного вперед. Оценивающе замерев, защемил предплечьями и водрузил на получившийся уступ нарочито измятую снабженную польской надписью кружку. Вам меня не доконать. Скверно, скверно, паршиво! За неимением лучшего… Куртку пришлось брать за воротник зубами. Свет тушить локтем. Ключ от рума тоже, вестимо, изговнился, но теперь — пофиг. В сортире он выплюнул прямо на кафель солоноватую китайскую плащевку, до отказа вывернул синий и красный. Вылил на ладонь столько жидкого мыла, что спермовидный шампунец щедро обспускал пол. Кровь отмывалась хреново, словно въелась в кожу: Вадим как заведенный добавлял и добавлял мыла — пока в раковине до краев не вспухла легкая, пупырчатая, напоминающая кислородный коктейль, которым его когда-то потчивали в детском санатории, подушка. Пена перла даже из отверстия под краном — сток ее не принимал, что ли. От смытого с вадимовых ладоней она приобрела нежно-алый цвет… Он таки их отдраил. И оба ключа: от комнаты и ящика. Только финальные жертвы руководящих лейкоцитов: ребристые металлические набалдашники с вензелями Ottove Meloda да белую настенную коробочку-мыльницу с оттиском KATRIN — не успел. Дверь слева с решительным звуком распахнулась, едва не задев Вадима, и впустила в туалет полузнакомого объемистого краснолицего дядька. Банковского электрика, или сантехника, или что-то в этом же вспомогательном роде. Гошу/Жору/Пашу/Кешу…

— Ты-то че здесь ловишь? На работе горим? — неодобрительно-равнодушно осведомился Гоша/Кеша и, не ожидая ответа, с пыхтением приподняв пузо, расстегиваясь на ходу, пристроился к писсуару.

— А, — единый каменный спазм спер тело и разум. Крашеная пена и не думала оседать. Вот-вот он отжурчит, стряхнет, застегнется, захочет сполоснуть грабли… Вадим так и стоял, сгорбившись, механически водя кистями под струей. — Руки мою. Вот-вот.

Электрик Паша отжурчал. Стряхнул. Застегнулся. Пернул. Покосился на валяющуюся куртку. И, минуя раковину, молча покинул сортир.

На середине ладони плотная гладкошерстность собравшихся гармошкой носков сменялась редкой жесткой волосатостью костлявых щиколоток. Дейстовать требовалось рывками: пальто, пиджак, рубашка, все прочее, завернувшись назад, вязко стелилось по умножающимся пролетам. Воздетые — сдаюсь! — верхние конечности шкрябали о стойки перил. Четыре этажа. Восемьдесят восемь ступеней, если по стандарту. 88. Две восьмерки. Две поставленных на попа бескончености. Вадим буксировал Очкастого за ноги, беспрестанно оглядываясь. Полиэтиленовый черный пузырь с плюхающим шуршанием считал ступени. Вадим даже подумать боялся, ЧТО там — в пузыре. В пятом классе они с пацанами наполнили гондон из-под крана и пустили по школьной лестнице. Гипертрофированная мутно-прозрачная ртутная капля готовно пробулькала до первой площадки, а вот там, явив норов, прыгнула вбок — и сорвалась прицельно под ноги директрисе Людмиле Петровне. Фонтан. Петергоф. В тот раз они успели слинять. Пуфф. Шух. Светлые очкастые подошвы похожи на стертые паркетины. Очередная площадка, в углу — огнетушитель. По нему следует выстрелить, он с жутким грохотом взорвется, открывая тайник или дополнительный проход. Пуфф-шух. Пуффшух. Вадим не сразу понял, что лестница кончилась. Первый этаж. Выход налево, наружу. Наверняка и сигнализация, и освещено, и внешняя камера. Направо — внутрь. В помещения банковского кафеюшника… Каблуки Андрея Владленовича гусарски клацнули о бетон. Вадим попробовал: створка была не прочнее, чем уже высаженная им. Одна херня: открывалась она тоже — ВНУТРЬ.

Не выбить.

Выломать. Чем? Чем?!

Неизвестно, сколько проторчал он на темной площадке, пытаясь что-то сообразить. Ничего не сообразив. Ни на что не надеясь. Спустился еще ниже — в подвал.

Внутренняя дверь, естественно, и тут была закрыта — но в просторном предбаннике свалили едва различимый в рикошетах задутых через подпотолочные щели-оконца фонарей всякоразный строительно-ремонтный хлам. Высокий баллон с манометрами на рогатой тележке — сварочный? Доски. Железо. Вадим долго гремел жестяными ошметками, обрезками труб, мотками проволоки. Рано или поздно — поздно! — ему должно было попасться что-то такое. Алюминиевая фомка, дверная ручка, суверенная от замка. Подобное — подобным… Он вклинил острый конец в дверную щель. Налег грудью. Слишком короткий рычаг. Морщась, Вадим стал бить, бить! бить!! бить!!! раскрытой ладонью, не обращая внимания на мозжащую, с каждым ударом все менее выносимую боль, на кровь, уже свою, на дрязгающее эхо. Дохлый номер.

Он остановился слизать юшку — и тут нечто невообразимое взвилось, запрыгало, разлетелось, нечто гривуазно-легкомысленное, какой-то дикий канкан… Вадим отпрянул от двери, ошалело завертел башкой. Труба. Мобила. Взывающая из недр Очкастого в бетонную темень.

Что делать? Вырубить? Чтоб я знал как… Да хрен с ней, пусть звонит. Абонент выбыл из зоны обслуживания. Во всех смыслах. Но, видать, кто-то очень вожделел Андрея Владленыча — телефон верещал и верещал. Заливалась кабарэшная мелодийка. По второму заходу. По третьему. Да заткнись ты, сука! Еще немного — и, похоже, Очкастому не останется ничего, кроме как с проклятиями вернуться на этот свет — благо недалеко ушел — и ответить… Заткнулся. Ну наконец-то… Вадим подождал чуть — и продолжил ломать. Новые звуки загромыхали по лестнице.

Никак…

Й-йессс!

Зальчик, куда прорвались задыхающийся Вадим с бездыханным шефом, оказался неким подобием тамбура на задах ежедневно посещаемого обоими ведомственного кафе. Хоть глаз выколи. Очкастый покинуто притулился к неопределенным ящикам. Руками по стенам. Правая страшно саднит и сочится. По барабану. Шкаф. Железный. Нет — висячий шкафчик. Проем… Проемов нашлось целых три. Два закрыты — а один даже распахнут. Это было совершенно невероятно — не могло так повезти. Но вот поди ж ты. Кухня.

Видимость благодаря окнам, пусть и зарешеченным, — не в пример. Столы, плиты, шкафы. Если он хоть что-то помнит, ход в снесенную пристройку — в дальнем конце, кухня сообщалась с ее аналогичной хозизнанкой. Но то ли Вадим помнил плохо, то ли неуемные повара успели произвести перестановку — в искомом углу воздвигся громадный, в полтора роста (и столько же — в ширину), даже на вид неподъемный, недвижимый, непоколебимый холодильник. Холодилище. Холодильникус рекс. У-упс…

Вадим повлек на себя опечатанную безликим календарем дверцу. Прокомпостированные дуплетом кругляши, треугольные хрящеватые уши, хвостики-спиральки, бусинки, вытаращенные тебе в харю в дауническом счастье. Консервированная ветчина ТРИ ПОРОСЕНКА. Боевая фаланга жестяных банок щетинилась безумновато-радостными рыльцами с полки точно на уровне переносья. Вадим изымал и выставлял ветчину, паприку в томате, молодую кукурузу, маринованные огурчики, сайру бланшированную, лучший зеленый горошек Бондюэль. Одинаковое, конвейерное действие анестезировало. Изъял. Выставил.

Облегчил.

Почти в шутку подступился.

Дурацкая вышла шутка. Не смешная.



…На свете нет ничего невыполнимого — в этом Вадим убедился пару геологических эпох спустя, многажды исчерпав неведомым образом возобновляемый физический ресурс, порвав в себе все, что может порваться, хренову тучу раз осознав бесполезность своего запорного кряхтения. И обнаружив безучастно в какой-то момент, что долбаный рефрижератор отстоит от стены на полметра с лишним. И вот тогда Вадим убедился, что невыполнимое на свете, конечно же, есть. Нет, дверь наличествовала — как раз там, где он ожидал… Но она была не только заложена кирпичами — а еще и заштукатурена. Вадим завороженно повозил подушечками пальцев по сплошной самодовлеющей шершавости — будто подозревая, что под ней все-таки таится хилое дерево, путь к спасению, полная невиновность, здоровое законопослушание, жизненный успех, карьерные свершения, семейная гармония, почтительные дети, любящие внуки, сытая старость и смерть во сне… Потом просто сел под стенку и остался сидеть. Ресурс оказался обширным, но да, ограниченным. Еще пару раз спохватывался и разочарованно сникал в соседней галактике телефон Очкастого. Вадимово оцепенение было бессрочным и неподвижным — но отнюдь не безмысленным. Другое дело, что мысли, вразнобой, без соблюдения иерархии распределившиеся по слоям сознания и одновременно бродящие каждая в своем, ни за что в Вадиме не задевали и себя не навязывали. Среди прочих было отвлеченное рассуждение о том, что звонящий вхолостую сотовый телефон — это вовсе не невостребованный и в силу того лишающийся всякого смысла служебный технологичский объектец — а вполне самодостаточное существо. И его пустопорожние трели — сродни фальшивой расхожей мелодии, какую человек в хорошем настроении свистит себе под нос. Может, мобильник тоже в неплохом расположении духа. И задокументированная в анналах обстоятельная беседа с автоответчиком аппарата, стоящего на redial — чем не доказательство равноправия первой и второй природы?… А сильно поглубже из тревожной придонной мглы всплыла куда более предметная мысль, зубастая, реликтовая, как тираннозавр Мурзилла, мысль о круглом бронзовом ящерьем постаменте — о том, что его вытереть Вадим впопыхах забыл… За ней последовала длинная, еще более мрачная череда. Постепенно, порциями, синхронизируясь с разгоранием в руке, до Вадима доходил идиотизм всего, что он сделал и намеревался сделать. На что он, скажем, рассчитывал, ломая двери одну за другой — что никто не проследит его маршрут? И насколько всерьез он полагал, что из здания как бы то ни было банка, большого охраняемого банка можно незаметно вынести несподручную кладь эдакого размера? А также что никто, включая две как минимум камеры по периметру, не засечет, как вламывается на стройку «понтиак»? Управлять которым, кстати, Вадим и вовсе вряд ли сумеет. И каков у него шанс — хотя бы и облачившись в оранжевое пальто Очкастого, — пройти через коридоры, миновать вахту, не вызвать подозрений, заводя плейбойскую тачку на самом видном месте? И как в таком случае расценивать загадочное растворение Аплетаева в пресс-руме? Тупик был настолько глухим, что ни шаги, ни клекот близкого замка, ни вспыхнувший свет, ни даже зрелище охранника Сергея Гимнюка в милитарной форме и при уставном дубинале не вызывали у Вадима никаких эмоций. Ни малейших.

8

— Ну ты попа-ал, — в обалдении, причем, безусловно, приятном, восхищенном, пожалуй, протянул охранник Сергей Гимнюк, — ну ты, бля, кекс, попа-а-ал!…

Он был до странности мало похож сейчас на всегдашнего себя, этот неукоснительно и безукоризненно корректный и исполнительный охранник — если б Вадим был еще в состоянии удивляться, он, вероятно, удивился бы у себя на полу. Последовательная трансформация произошла с Сергеем Гимнюком при виде взломанной двери на черную лестницу; возмущенно отворотившего пакеты свои от творящегося безобразия горизонтального, изрядно расхристанного Андрея Владленовича; аннексировавших полкухни свиней, рыб, горошков, перцев, помидоров и кукуруз; утомленно привалившегося к стеночке под сдвинутым зачем-то суперхолодильником забывчивого сотрудника Аплетаева… — при виде, анализе, складывании фактов и получении единственно верного результата. Поначалу охранник Гимнюк сделался встревожен, совершил ряд хаотических перемещений из тамбура в кухню и обратно (шпанистое лицо его, очевидно, даже помимо воли обладателя приобрело естественное для себя выражение класса «а ты че?»), побуксовал в банках, сконцентрировался на Вадиме, проницательно вперился, на глазах наливаясь праведной непримиримостью и решимостью быстро и точно отправить профессиональную функцию. Начал уже и отправлять, произвел необходимое предварительное действие — лапнул уоки-токи… Когда вдруг, словно стряхивая наваждение и отказываясь верить в подобную чепуху, действительно чуть дернул шеей — и неуверенно улыбнулся. Зенки Гимнюка, утратив невменяемую тусклость старой латуни, блеснули всамделишним аргентумом девятисотой пробы.

— Это, — едва слышно, боясь спугнуть зазевавшееся счастье, он сделал головой движение в сторону тамбура, — ты его?…

Антеннка рации почесала прыщ на крыле охранникова носа, поколебалась, прицелилась в холодильник:

— Ты че — туда его хотел?!

То ли нелепость подобного предположения (как будто могущая скомпрометировать его даже на фоне опакеченного жмурика) заставила Вадима воспротестовать, то ли бессмысленность всякого молчания и запирательств была слишком очевидной, то ли кто-то внутри уже начал репетировать признание неизбежному всепонимающему следователю — но уже минут через пять Гимнюк более-менее вник в ситуацию. С каждой из этих минут он становился все возбужденнее, все острее блестел зенками, все энергичнее ласкал демократизатор — а в итоге в восхищенном обалдении протянул:

— Ну ты попа-ал! Ну ты бля, кекс, попа-а-ал!…

Гимнюк в этот момент смахивал на человека, который очень долго пытался втолковать окружающим нечто, по его мнению, самоочевидное, а от него отмахивались, снисходительно пренебрегали, игнорировали. И вот внезапно правота его убедительно продемонстрирована, неопровержимо доказана всем. И самое сладкое — слава, почести, признание, — только начинается… Гимнюк поискал, куда бы присесть, счел достойным краешек разделочного стола и примостился бочком. Похоже было, что ему страшно хочется закурить толстую гаванскую сигару, пригубить рюмку многолетнего коньяку и скрестить руки на груди.

— Ты, ваще, сечешь, что это чисто умышленное? — поинтересовался он воспитательским, сожалеюще-осуждающим тоном. — Что это чисто десятка? А может, и пятнарик? — он кратко прислушался к себе и подтвердил: — Точно пятнаха. Сто пудов. Тебе — по полной впаяют. На всю катушку. Тебе еще с отягчающими оформят. Ты, ваще, рубишь, кто Воронин — Самому? Он же на дочке его женат! Сам свои ментовские связи напряжет — и ты по максимуму мотать пойдешь! Но ты не парься. Тебе весь срок все равно зону не топтать. Потому что Сам свои бандитские связи напряжет — и тебя там по-быстрому на хуй зачморят. С тобой в первый же день знаешь что сделают? В капэзэ еще? Тебя, бля, так пропишут! Отпидарасят тебя. Отпетушат. В жопу выебут. Всасываешь? Ты в курсе, что такое «парафин»? Это когда тебе болтом по губам проведут — и после этого ты будешь по жизни опущенный. По жизни петух. После этого тебя все кому не лень ебать будут. Каждый день. И пиздить. Тебя так будут пиздить!… — он, не находя слов, потрясенно закатил глаза. — Вот я служил. Я видел, как некоторых пиздят. Типа таких вот, — он повел подбородком в вадимову сторону. — Я знаю, как по-настоящему чморят. Как из человека говно делают. Полное говно. Это ты тут типа с понтами, типа там в банке работаешь, пресс-служба, хуе-мое. Типа умный там, слова всякие знаешь, в институтах учился. Баб ебешь… На флоте это всем глубоко по хуй. Там ты понты и институты свои вместе с соплями сожрал бы. Там бы ты сам бабой стал. Там бы тебя все ебали. Там бы из тебя сразу мясо сделали. Еще в учебке. Но это — на флоте. А тебе ведь не флот, тебе зона светит.

Гимнюк замолчал, не считая, видимо, нужным добавлять что-то к последнему, и так говорящему все за себя, обжалованию не подлежащему подлежащему. Глубокомысленный взгляд его, минуя Вадима, ушел косо вниз, левая бровь поднялась и опустилась молотком аукциониста, рубящего: «продано!», губы сложились прокураторской складкой. Правая снова взялась за рацию и донесла ее примерно до подбородка.

— Ну че, бля, — вернувшийся к Вадиму взор не лишен был фаталистической грусти, — с вещами на выход…

Однако до рта коммуникационная коробочка так и не доползла. Будто бы озарение посетило вдруг охранника Гимнюка, будто бы ситуация повернулась к нему каким-то неожиданным и чрезвычайно любопытным боком. Он, прицениваясь, просканировал будущего парафина с ног до головы и опустил уоки-токи (не в том, конечно,окказиональном смысле опустил, что вкладывал в оный глагол обычно сам Гимнюк, а в общеупотребительном).

— А хочешь прикол? — охранник подался вперед, опершись локтем о колено, уставился на Вадима исподлобья — и тот опять увидел сразу за светлыми радужками ледяную стену, — реальный прикол? Вот я — чисто если б мне надо было… Я ведь мог бы тебя отмазать. Че смотришь? В натуре мог бы. Как Воронин в здание заходил — я один видел. Федя, ну, напарник мой (это именно он, лысеющий незлобивый средних лет мужик выдавал Вадиму ключ, сочувственно хмыкая на вранье о неурочной работе), как раз в задней комнате сидел. А сейчас, — Гимнюк глянул на часы, — минут может через пятнадцать, он вообще свалит по-тихому. Где-то на полчаса. Стрела у него там какая-то… Просил не говорить, конечно, нам запрещено так с поста линять. Ну, вечер, праздники, все дела, кто будет проверять? А если что, я скажу, типа в гальюн вышел… Так если б я захотел, — Гимнюк, как во время препирательств на вахте, почти заискивающе не отрывался от вадимовых глаз, — я б мог сигнализацию отключить и ключ от черного хода тебе дать. Че, камеры? Это вообще хуйня. Я, — он для наглядности ткнул себя антенной в грудь, — знаю, как это делается. Камеры — они только на движение включаются. Я в этих делах разбираюсь. Все камеры на один диск пишут. Я на него без проблем залезть могу. Вот в главном здании, у них бабки хранятся — там такая система стоит, без трех кодов доступа хуй влезешь. А у нас — фуфло полное. Кому вас, козлов, сторожить надо… Так что я этого твоего Воронина просто стереть мог бы. Это сколько выходит, — Гимнюк, прищурившись, прикинул, — наружная у входа раз, внутренняя в холле два, на вашем ебаном этаже — три. Ну и черный ход, через который ты его грузить будешь… Как нехуй, — он пренебрежительно скривился, — втаптываешь?

Развеселый элекронный канканец из-за угла был ему глумливым ответом. Гимнюк смешался, заозирался, соскочил со своего стола, выбежал в тамбур, испуганно сказал там «бля!» Но в кухню вернулся уже снова расправив преувеличенные г-ном Бирманисом плечи и сделав руки брутальным кренделем. Приблизился вплотную. Присел перед Вадимом на корточки.

— Ты, ваще, понимаешь, что ты у меня — вот тут? — Гимнюк поводил под самым носом визави бледным кулаком с контрастно-румяными костяшками. — Что я тебя… с тобой… Ну вот че хочу — то и сделаю? Совсем че хочу? Я ведь если тебе скажу — все, гуляй, тока сначала на клык у меня возмешь! — ты ж возьмешь! Как миленький! Сосать будешь — и улыбаться, понял, нет? Че, не так? А? За шкуру свою? Понимаешь? Ви-ижу, понимаешь. Ты ж умный. Ты ж институты кончал, — Гимнюк поднялся и, не глядя на Вадима, прошелся по кухне, наподдал носком «Трех Поросят». Продолжил как бы про себя или в пространство: — Тока нахуя мне, чтоб ты у меня отсасывал? Я нормальный мужик, а не пидор голимый… — он еще немного поменжевался праздно, с притворным интересом озирая микроволновки, соковыжималки, автоматические мойки, вихревые печи, стеллажи посуды. Потом резко развернулся, шагнул к Вадиму, нагнулся, больно упер набалдашник тонфа ему снизу в подбородок, — так, что затылок собеседника приложился о штукатурку, — и напористо, долбяще, оскалясь и обдавая тепловатым запахом изо рта, заговорил: — Короче так, мудак. Слушай внимательно. Ты сейчас встанешь. Уберешь все это. Сдашь мне ключик от своего кабинета сраного. В тетрадке распишешься, и чтоб четко! Получишь — от черного хода. Выйдешь, тачку евоную заведешь, подгонишь. Если кто тебя заметит — меня не ебет, твоя проблема. Откроешь. Быстро. Подберешь этого козла. Че ты с ним дальше будешь делать — тоже твои парки. Ключ оставишь на кухне. Вот тут. Заметут тебя — мне похуй. На меня покатишь — я отмажусь. Ключ ты спиздил, записи все есть. А крошишь — потому что я тебя на вахте строил, все видели, у меня дядя спецреферент, мне поверят… Не заметут — считай, отмазался. Но вот тогда, — он вжал дубинку еще сильней, Вадим задохнулся, — тогда ты будешь делать все, что я тебе скажу. Все, понял? И попробуй только залупиться. Попробуй только кому-нибудь спиздануть…



Нажать сцепление. Три педали, сцепление — крайняя слева. Снять с ручного тормоза. Обязательно снять, иначе движок накроется. Сигнализация! Сначала, перво-наперво, до того, как открыть дверцу — не забыть отрубить сигнализацию! Не хватало только, чтоб она завопила на всю Старушку. Вот брелок, — он шевелил в кармане потной рукой, перебирая ключи от «понтиака», — вот. Ладно. Сняли с ручника, повернули зажигание. Начинаем с первой скорости — влево и вперед… Вадим выглянул из-за угла. Торчит. Торчит, тварь, курит, вторую, что ли?! Арнольд, менеджер-рекламщик, — на него Вадим наткнулся, едва выйдя из дверей главного входа: тот стоял на ступеньках, в пиджаке, спиной к нему, руки в карманах, во рту сигарета. Лицом к «понтиаку». Шагах в восьми от того. В пяти. Рекламный Арнольд обернулся. Вадим посмотрел дико, не поздоровался, не попрощался — рванул наискось вбок. Матерно бибикнула тормознувшая тачка. Вадим пересек улочку, покинул поле зрения банковских камер, дошел до угла, свернул, остановился с максимально праздным видом. Погодя, чуть высунулся. Пять окон светились по фасаду. Уже четыре. Два — закрыты жалюзи. Еще два… Но с этим ничего не поделать… И радуйся, козел, бога благодари, понял? — что я сегодня со Славиком поменялся, не оборачиваясь, цедил Гимнюк, косолапя впереди Вадима к вахте: флотская (она же бандитская) развалочка его вдруг усилилась до аллюра мультипликационного медведя. Ваще-то у меня сегодня выходной… Если б кто-то другой тебя зацемерил, ты б уже в «обезьяннике» парился… Уходит! Арнольд сощелкнул окурок в висячую урночку, потянул на себя матово-стеклянную створку. Вадим напрягся стартовать из-за угла — но пиджачная спина подалась назад, выпуская из освещенного изнутри проема неидентифицируемый женский силуэт в длинном пальто. Гос-сди, сколько их там в здании? В полвосьмого вечера?… Девятнадцать тридцать пять, снисходительно подсказал Федя, когда Вадим, дважды глянув на запястье, понял, что никогда в жизни не знал смысла ни черных делений по краям циферблата, ни створа стрелок. Гимнюк мелькал в задней комнатке (да, бля, пусть он тебя видит, типа ты уходишь!…). Рядом со слабоумно-корявым 19.35 значилось небрежно-невинное 18.10. Полтора часа прошло. Всего полтора часа… Пора! Он выждал раз, два, три секунды и шагнул из укрытия. Труднее всего было не сорваться на бег. Снять с ручника, ключ в зажигание, нет, сначала сцепление, нажать сцепление и с нажатым сцеплением повернуть ключ… Если сейчас кто-нибудь выглянет в окно — не отмазаться. Выйдет из дверей — не отмазаться. Он был уже под объективом. Он был сгустком вакуума. Он повернулся ко входу спиной. Взялся за дверцу.

Сигнализация!!!

Вадим стал нащупывать кнопочку на брелочке — ключи выскользнули на тротуар. Спиной к двери. Пальцы промахнулись, скребанули асфальт сквозь снежно-водяную слизь. Ни за что не отмазаться. Подцепил. Нажал. Бип!

Вадим с такой силой распахнул желтую дверцу, что чуть не оторвал. Приложившись темечком о крышу, мордой вперед нырнул в низкий салон, вывернулся сквозь себя, захлопнул. Все… Все, все, полдела сделано. Треть дела. В темном пахучем нутре за густо тонированным стеклом его уже не видят. То, как он садился, Гимнюк сотрет. Оставит, как он отъезжает. Как Воронин входил, тоже сотрет. Ну, постоял себе «понтиак» час с небольшим да и укатил не солоно хлебавши. Странно? Странно. Но криминала нет. А главное, Аплетаев абсолютно ни при чем. Только надо нормально тронуться. Достоверно. Ручник. Сцепление. Крайняя левая из трех. Зажигание. Первая скорость — влево и вперед.

И тут Вадим увидел, что все только начинается.

Вместо предполагаемой обычной коробки передач с вихляющей в двух измерениях ручкой у кожистой воронинской тачки оказался неведомый рычаг, ездящий только взад-вперед вдоль желоба с каббалистическими символами. А педалей оказалось две. Две, а вовсе не три. Это было так неожиданно, так просто и непреложно, что на какое-то — видимо, к счастью, все-таки очень незначительное — время Вадим впал в совершеннейший ступор. Подвис. И лишь ценой изрядного усилия заставил себя осознать элементарное. Перед ним — автоматическая коробка передач. Гораздо проще. Для баб и лохов. Как фотоаппарат-мыльница. Не ошибешься. Система для дурака и против дурака. Против. Вот именно. Вадим был полный дурак. И система сработала — он ничего не понимал. Что это за иероглифы у рычага? Ближе всего к панели — P. На этом делении рычаг стоит сейчас. Дальше по порядку: R, 1, 2, D, De. Во-во. На хрен. Потом. Давай по порядку. Ручник. Ручник как ручник. Уже хорошо. Просто замечательно. Главное — начать. О\'кей. Педали. Две. Газ и тормоз — логично? У обычной тачки, они, кажется идут так: слева направо — сцепление, тормоз, газ. Значит, левая — томоз. Попробуем тем же макаром. Вадим придавил левую педаль. С третьей попытки вставил ключ. Повернул по часовой стрелке. Если б он точно знал, что к зажиганию подсоединено полкило пластита, он был бы примерно так же решителен. Ба-а… бах. Предательский агрегат вздрогнул, разбуженный, бормотнул неразборчиво движком, мутновато глянул на снег ближним светом. И, словно тем же импульсом активированное, дернулось в Вадиме: P — это Parking. R — реверс. Задний ход. Сзади, метрах в пяти, стояла «ауди». Следовало перевести рычаг на деление, осторожно — очень, очень, очень осторожно: неопытные водилы всегда слишком резко жмут на педали! — отпустить левую, нажать правую и вправо же тихонько вывернуть руль. Он не сомневался, что врежется — что херов агрегат среагирует совсем не так, как он ожидает: рванется, например, может быть, даже в другую сторону — и смачно, с громом, лязгом, звоном и воем чужой сигнализации въебенится в одну из припаркованных поблизости машин. И еще Вадим не то что кожей — склизкой подрагивающей поверхностью мягких своих потрохов ощущал взгляд камеры, которая все видит, все пишет — и эти кадры уже никакой Гимнюк не сотрет. Газ не понадобился. Стоило отпустить тормоз — и «понтиак», еле-еле-еле-еле, сам себе удивляясь, попятился узким задом, забирая вправо, по далекой дуге огибая гибельную «ауди», перешел неширокую улицу и едва не уперся в прикорнувшее у противоположного бордюра что-то неопределенно-обтекаемое. Фак. Вадим прихлопнул педаль. Спокойно. Спокуха, Коля, я Юровский. Опять отпускаем. Тихо-онечко, тихо-онечко, влево, прямо, так, так, так. Опаньки. Налево — переулок. Совсем ничтожный переулочек. Неосвещенный почти. До конца, метров пятьдесят, еще направо — и будет черный ход. Одна проблема — ехать теперь надо вперед. Куда рычаг? Вадим сдвинул сразу на D. Абсолютно от балды. Это вполне могла быть позиция, приводящая в действие систему самоуничтожения или подающая сигнал в полицию. Но «понтиак» покатился вперед. Дрыгнулся на бровке — Вадим не рассчитал дугу крутого поворота. Он осмелел и толкнул газ. Совсем чуть-чуть. Прелестно. Форсированное превращение в Шумахера по экспресс-методу Илоны какой-то там. Тормоз. Хряп ребрами о руль — по обыкновению всех водителей-чайников. Тв-вою мать. Он свернул в некий аппендикс и остановился в луже света перед дверью черного хода. Если сейчас отпустить педаль — машина поедет. Что делать? Поставить на Parking, урод. В слепом торце здания окон нет — не заметят. Из министерства — не разглядят. Но — камера. Забота Гимнюка. Только б он не забыл отрубить сигнализацию…

…Я слышу — звуки какие-то левые на черной лестнице, сразу допетрил, что лажа какая-то, осклабился мичман. Чисто, говорю Феде, схожу проверю. Ценю — так и есть, бля. Я, бля, никогда не ошибаюсь… Почему у подонков так часто замечательно развита интуиция? Оставив открытой левую и открыв правую дверцу машины, Вадим быстро отпер гимнюковым ключом черный ход. Сигнализация не возражала. Подхватил Очкастого как давеча — под мышки. В голливудских боевиках трупы принято класть в багажник. Но Вадим даже не знал, есть ли вообще у «понтиака» багажник, и поместится ли туда его владелец. Воронин лег на сиденье наискосок, боком — ботинки наружу. Вадим пропихнул труп дальше, схватившись за щиколотки, согнул, сложил начальника, как раскладушку, умял, захлопнул. Вернулся на кухню, кинул ключ на указанный стол, прикрыл выломанную внутреннюю дверь, наружную. Прыгнул на водительское. Там уже обосновался Очкастый, доверчиво прислонившийся к спинке мешком. Затолкав Владленовича на место, Вадим обнаружил, что снова в бурой херне. Несмотря на галстук, из пакета все-таки просочилось. Вот теперь — полдела. На улицу Вадим выбирался, в точности повторяя свои прежние действия — в обратном порядке. Дальше было намного хуже — требовалось выехать из набитого людьми, машинами и ментами Cтарого города — на набережную? — да, видимо, на набережную, по широченной, с напряженным движением набережной доехать до Вантового моста, по сложной развязке выехать на мост, перебраться в Задвинье, доехать до Иманты, до здорового леса Клейсту, где, насколько он помнил по детским эскападам, просто-таки до хренища канав и как минимум пара котлованчиков. Очкастый то и дело норовил сползти целлофановой головой на вадимово плечо — Вадим остервенело пихался локтем. За первым же углом, в узеньком протоке, «понтиак» встал нос в нос со встречным «мерсом». Тот просигналил раздраженно: отвали в сторонку! Вадим бы и отвалил — с радостью, но для этого надо было произвести слишком много размышлений и вычислений, слишком быстро конвертировать их в действия, желательно точные… Он подвис опять. Мордатый «мерсо»-водитель над тевтонским забралом радиатора энергично потыкал ладонью вбок, демонстрируя наглядно, чего ожидает от тупицы-визави. Поняв, что дело глухо, не менее энергично постучал себя по лбу, дал задний ход и втянулся в просвет меж запаркованными у тротуара авто. Вадим отвис и нажал газ. Прокатился мимо приземистых «фордов»-такси, совсем-совсем впритирочку миновал равнодушных дорожных полицейских, что стерегли оранжевый шлагбаум на въезде в заповедные территории исторического центра. Переводя дух, стараясь даже не приближаться к дозволенной вроде бы здесь законом отметке тридцать кэмэ/чэ, выполз к набережной. Замер на углу. Трое чугунно-черных красных стрелков мерзляво жались спина к спине возле бугристого пенала музея — бывшего своего, ныне Оккупации. По набережной машины перли сплошняком, на хорошей скорости — совершенно неясно было, как вклиниться между ними. В хвост моментально пристроилась пара-тройка нетерпеливых. Никакого просвета. Сзади понукающе бибикнули. Вадим углядел ничтожный разрыв в потоке и, стиснув зубы, круто крутанув руль, газанул. Андрей Владленович тут же с кожаным шуршанием завалился на него. Н-назад, м-мясо!… Вадим держался крайнего правого ряда, скрючившись, вцепившись в баранку скользящими ладонями, позволяя всем обгонять себя. Интересно, что они думают про пижонский яркий спорткар, робко, как институтка, плетущийся по кромке? Что водитель в стельку, например… Менты, кстати, подумают то же — а тачка крутая, с пьяного богатенького хозяина можно нехило содрать… Развяка. Светофор. Тормоз. Грудью об руль. Гражданин начальник со стуком бодает лобовое стекло. Н-назад… Обширная жопа грузового фургона с нашлепкой Isover мигает правым поворотником. Надо включить самому? Как?! По фигу. Справа — въезд на мост. Прилипнув к плещущей тентом заднице «изувера», стараясь не отстать и отчаянно боясь не среагировать, если тот затормозит, Вадим с грехом пополам продублировал все его эволюции и два поворота спустя оказался на мосту. Здесь было всего два ряда, и ползать с прежней скоростью стало нельзя. Зато никаких поворотов. Вадим, умирая, наддал, обреченно меняя риск привлечь внимание на почти гарантированный удар с размаху в столб или кувырок через бровку — и нырнул под воткнутую в реку двузубую вилку пилона. Через мост. По спине текло ручьями. Мимо Дома печати. Одежду хоть выжимай, даже на куртке впору появляться кляксам — даром, что водостойкая. Темное Задвинье разгонялось навстречу. Вдруг громко и как-то всеобъемлюще, повсюду сразу и нигде конкретно засвистало, затрещало, позади, на рекой возникло гигансткое мертвенное многоцветное зарево. Вадим чуть не заорал. Фейерверк. И сейчас же, будто спохватившись, в очередной раз заиграло, заплясало в Очкастом. Играло до перекрестка Слокас-Калнциема. Там «изувер» покинул его, отправившись прямо, Вадим же свернул на чудовищную, чреватую, полную алогичных извивов, внезапных перекрестков и агресссивных трамваев улицу Слокас.

Когда машина с надсадным треском куда-то вломилась, хрустко во что-то ударилась передом, привычно угостив его баранкой в грудину, и встала, Вадим решил, что, пожалуй, довольно. Он перевел рычаг и разогнулся. Нет — хотел разогнуться. Не вышло. Ни в какую. Он так и засох, застыл, словно цементный — скорчившись в водительском кресле, с руками на руле. Был момент, когда он на полном серьезе подумал, что больше уже НИКОГДА не разогнется. Ф-фух… Перекур, гражданин Очкастый, можете выйти ножки размять, оправиться. Не желаете? Чтой-то вас из пакета плохо слышно. Погоды, говорите, не задались? Ваша правда. А мне вот хошь не хошь лезь. Такова она, наша подчиненная карма. Ты начальник, я дурак. Снаружи были частые мокрые прутья. Валом, широкими сырыми лепехами лепил снег — тот самый, залепивший к черту всю лобовуху. В таких случаях полагается включать дворники — но Вадим снова не знал, как. Он пытался было ковырять приборную панель — и закономерно впилился в эту вот сосну. Не страшно в принципе, правой фаре только хана. В свете оставшейся ничего было не видать, кроме долбаных прутьев. Окруженный ими, воткнутый в северное дерево, испакощенный метеорологическими выделениями цитрусовый аксессуар вольных калифорнийских хайвеев смотрелся не хуже, чем зятек, пижон и глава банковской пресс-службы в амплуа расползшегося тюка сэконд-хэндовского тряпья с клеенюхательным целлофаном на башке. Вадим плюхнулся на сиденье. Зато теперь можно вдумчиво исследовать панель. Это что за хрень? А хрень ее разберет. На энном часу (на самом деле — на четвертом десятке минут) тряски по лесу его детства Вадима обуяла бесчувственная механистичность, род того же подвисания, разве что немного более действенного. Он терпеливо, километрах на двадцати в час, прыгал по колеям разбитых грунтовок, регулярно и совершенно бесцельно сворачивая под прямыми углами — просеки тут прокладывали какие-то озверевшие геометры. Заблудился он сразу и напрочь. То есть только срулив с асфальта на углубляющийся в стволы и кусты грунт, перестал понимать, где он. О том, чтобы по многолетней давности воспоминаниям выявить нужный котлован, и речи не было. Попервоначалу он, видимо, кружил возле кладбища Лачупес — в пятне фар то и дело объявлялся сетчатый забор и пригнувшиеся надгробья. Потом большая — сравнительно с прочими — дорога привела его к хутору, залаяли собаки. Через некоторое время они залаяли снова — не исключено, что это был тот же самый хутор и те же самые собаки. А потом пошел снег. Он сам не понял, что сделал — но дворники, вполголоса заскрипев и пластмассово защелкав, принялись мерно лизать стекло. Перекур окончен. Вадим дал задний ход — и почти с облегчением почувствовал, как происходит то, что давным-давно должно было произойти и странно, что до сих пор не происходило: как колеса проворачиваются, не цепляясь за сочную снегогрязь, впустую. Когда они тут же нащупали шипованными шинами опору, Вадим испытал едва ли не разочарование. Трещим прутьями. Бряк! — опять в ствол, на этот раз задом. Извини, Очкастый, не выходит у меня любви с твоей тачкой. Эк ты, брат, развонялся — кровью, поди, запекшейся? Так-так-так, зачем это нам в канаву? Нечего нам пока делать в канаве… «Понтиак» напоследок скрежещуще потерся об очередную сосну крылом (сложилось зеркальце) и закачался на дорожных выбоинах, как малый рыболовный сейнер на боковой волне. Прутья. Стволы. Прутья, стволы, прутья, стволы, прутья, стволы, перекресток. Налево, направо, прямо? Прямо. Фара демонстрирует на обочине мятый кузов сожженной еще в палеозое легковушки. Это намек? Почему бы и… Чем? Может, тут у него канистра припесена? Откуда? Спичку в бензобак? Как же, это они только в кино склонны красиво эдак взрываться с благословения пиротехников. Хотя чего мне с ним делать, ясно чем дальше, тем меньше. Налево, направо, прямо? Направо. Таким макаром можно всю ночь протрястись и никаких прудов не найти. Или, что гораздо вероятнее, все-таки намертво забуксовать однажды. Просто так бросить? Тачку найдут, максимум через пару дней, это ж не лес, так, лесопарк. Оба-на, что, буксуем? Нет, опять нет… Такая тачка на всю Ригу скорее всего одна. А с трупом что? Закопать? Чем опять-таки? Лопаты у него нет точно. Бросить? В кустики оттащить? Фуфло, фуфло… Нале-напра-прямо? Он совсем уже было собрался повернуть для разнообразия налево, но повернул почему-то направо — и почти сразу прутья-стволы отодвинулись за пределы досягаемости ближнего света, и Вадим скорее ощутил, чем увидел, что выбрался на открытое пространство. Стоп. Снова пришлось лезть под снег. Тот, правда, валил уже не так густо, совсем, почитай, перестал. Лес вокруг выглядел беспорядочными завалами темноты, но прямо по курсу темнота была пожиже и пообъемнее, оттуда ровно задувало. Поле. Поле, водянистые сугробы, грязища непролазная. Дорога идет по краю. Погоди-ка, погоди-ка. Не может быть… Разумом он еще не позволял себе поверить, слишком это большая была роскошь в его положении, верить в обнадеживающую кажимость — но уже знал. Знал, что знает это место. Помнит это поле. Котлован был тут же. Только с какой стороны поля? По фигу, теперь найдем. Слышишь, Очкастый, найдем, найдем, никуда не денется! Не унывай, братан, ща мы тя оприходуем. Всего ничего осталось. Он его действительно нашел — правда, для этого пришлось объехать огромное квадратное поле почти по периметру. Два раза он буксовал, один раз совсем безнадежно. Один раз чуть не сверзился в кювет. Миновал хутор, вызвав у непременных шавок приступ служебного энтузиазма. Котлован был хиленький. Несерьезный, прямо скажем, котлованец. То ли за годы захирел, то ли память врала. Но метра-то три тут будет? Может, будет — на середине… Берега плоские, с одной только стороны высокий. Выбора все равно не было. Ни выбора, ни сил. Теперь дозволялось обессилеть. Он обогнул черную лужу, заехал на высокий берег, бахнувшись — уже от души, пошло трещинами правое заднее стекло — бортом о дерево, развернулся к обрыву радиатором. Вот смеху-то будет, ежели глубины не хватит. Это он больше растравлял себя — на самом деле его уже ничего не волновало. Ничегошеньки. На самом деле не найди Вадим котлована, он бросил бы машину вместе с трупом просто на дороге. Ну, че, Очкастый, поехали? Вадим почему-то не мог отпустить педаль тормоза. Поехали. Не мог. Словно подбадривая его, Воронин вновь разразился трелями — и тогда Вадим таки совладал с заартачившейся ногой. Отжал педаль (тачка медленно тронулась), открыл дверцу, вышел. Ты нужен боссу, босс не нужен тебе. Телефон веселился, невесть над кем надсмехаясь. Заходился шальной канкан, визжали девки, всплескивали юбки, взлетали ножки — и под этот в меру торжественный похоронный марш в меру солидный канареечный катафалк дотащил ненужного Вадиму босса до края, сунулся носом, качнулся, тяжко взмахнул задом и с сильным, но слитным звуком канул вниз. Вадим подбрел. Ага. Этим должно было кончиться. Желтая крыша виднелась над водой. Он стоял, стоял (мерзопакость с неба усилилась), стоял — пока светлый квадрат обстоятельно, со значением не затуманился, не потемнел, а потом не пропал вовсе.

9

Очки.

Очки Очкастого. Заатмосферной цены и футуристического дизайна от Yamamoto. Зацепившись хитиновыми лапками за щелястый верхний скос вадимова монитора, чуть снизу вверх, но и с неким снисходительным превосходством прямо ему в глаза глядели очки Очкастого. Задымленное, холодного копчения левое стекло наискось, лукавым прищуром пересекала ироническая трещинка. Воронин подмигивал, намекал, разделяя секретную осведомленность, чуждую повседневной активности пресс-рума. Они, эти очки, были первым, что Вадим увидел, войдя в офис — и тотчас снова наступил сбой. Сбой синхронизации, как во время коллективного death-матча в стрелялку по сети: когда под озабоченно констатируемое экраном Out of sync. общее игровое пространство прискорбно расслаивается на несколько взаимонеприемлемых и несопоставимых заикающихся квазиреальностей. В одном из изолированных слоев вадимова сознания был телебудильник на полвосьмого, неприветливо теплеющая толстая вялая струя из крана, беспросветная «икарусная» желтизна, мятые зевки автобусного населения, с отвращением сереющее ветреное небо, «доброе утро», «четвертый, будьте добры» и дважды «привет». Рутинная эта действительность с ее гигантской инерцией повторяемости, с утра, абстрагированная от вчерашнего восемью часами мертвецкого сна, властно взяла верх, вытеснив с поспешного одобрения охранительных инстинктов рассудка содержание предыдущего вечера в область глюков, резиновых руконогих кошмаров и иных ментальных флюктуаций. Другой, несопоставимый пласт, карикатурно-страшильный, триллерный, гигеровский — просочился потемневшей болезненной ссадиной на правой ладони, синяками на груди и плече, тоскливым скрипом в мышцах и суставах при малейшем движении, буроватой оторочкой рукавов куртки (не отмывается!) и изгвазданными дремучей, негородской грязью ботинками; дико уставился встрепанными глазами из зеркала; обманчиво спасовал перед уличной толкотней — и убийственно нацелился врасплох парой японских линз. Out of sync. Аут. Привет! Доброе утро… Вадим максимально небрежно приблизился к своей ячейке, включил компьютер и как бы промежду прочим смахнул очки в карман. Никто не обращал на него внимания. Привет, Вадик, рассеяно откликнулось соседское пэдэ-дарование, ковыряясь мышкой в майкрософтовских зубах. Но действительность разладилась. Страх, предметный, физиологический, очень сильный, вернулся — и никакому автоматизму уныло-знакомого файлового прейскуранта, поносно испражняющегося факса, «…выгони мне еще раз те вкладыши, ну, для „Карьеры“… его было уже не одолеть. Страх выглядел геометрической фигурой, четырехугольником, три вершины которого: бронзовый статуй коронованного динозавра на круглом постаменте, шагнувшая из-под столешницы тумба и ее верхний, отродясь не запиравшийся, а теперь глухо запершийся ящик — оставались статичными, а третья — карман вадимовых джинсов — перемещалась вместе с ним. Таким образом, деться от страха Вадиму было некуда. Филиал страха, менее вещественный, но более обширный, находился поодаль, где привычно намеревался закусить собственной требухой животно-праздный самурай. Раз и потом еще раз там, в заштрихованном жалюзи нутре закрытого командного отсека, прорезался телефон. Второй звонок увял очень быстро, после пары сигналов. Некто, тщившийся вчера предупредить, оградить Андрея Владленовича надрывными мобильными воплями, понял, что опоздал. Вадик, можно? Текстовик Светочка полувопросительно улыбнулась, помяв в пальцах помятую кружку-лузера. Чего это ты такой? Вадим нерешительно кивнул. И быстро заполнил опустевший подозрительный уступ пластмассовым, напоминающим перевернутые ракетные дюзы, резервуаром для канцелярской дребедени. Он попробовал сосредоточиться на ежеквартальном отчете Инфонет-фонда о влиянии глобальных коммуникаций и мультимедиа на банковское дело — но бесчисленные числительные и иноязычная бизнес-терминология, и раньше-то сохранявшие кажимость осмысленности с изрядным трудом, теперь лишились ее напрочь, перестав отличаться от тех смешных каракулей, коими в текстовом редакторе предстает служебный файл. Это тоже была десинхронизация — сам Вадим не синхронизировался более с окружающим и окружающими. Делался несовместим с жизнью пресс-рума. Коллеги еще здоровались с ним, еще пасовали ему мимолетные деловые вопросы, компьютер еще подчинялся его командам, телефон еще общался с ним — но то была лишь сила привычки и внешнего сходства. На самом деле сотрудник Аплетаев не принадлежал уже ни пресс-службе, ни REX\'у, ни общепринятому, единому для всех законопослушных сограждан ходу вещей. Противоречил ему. Лаковая бордовая Антарктида, плюхающее шуршание полиэтиленового пакета, мокрый лесной подлесок, тающий светлый квадрат на фоне черной воды беспрекословно исключили его из универсальной социальной парадигмы. Out of. Рядовая пи-аровская единица переродилась, как пораженная раком рядовая клетка — и даже пустила метастазы: запертый ящик, вылезшая тумба, закрытый воронинский кабинет… В последний уже пару раз толкнулись, кто-то уже осведомился: „А что, шефа еще не было сегодня?“ (Вадим всякий раз примерзал взглядом к монитору и рефлекторно напрягал шею). Через часик кто-то уже и удивился: „Он не предупреждал вчера, что его не будет?“ Все это были симптомы непоправимо нарастающей десинхронизации, разлада, распада, причина и источник которого, маскируясь, перебирал кнопки клавы, конструировал имитационные тексты и обмирал от каждого раскрытия входной двери. Подташнивающий вадимов ужас, кстати, был предельно конкретен — ужас разоблачения, ареста, зоны. Ни полагающихся (вроде как) содроганий совести, ни вообще четко формулируемого для самого себя: „Я вчера УБИЛ ЧЕЛОВЕКА“. Ничего подобного. Никаких достоевских реминисценций. Было очень хреново — но только и исключительно от боязни быть вычисленным. Уборщица… Уборщица! Как часто убирают пресс-рум? Каждый день — утром? Раз в неделю — в субботу? В чем заключается уборка? Может уборщица сдвинуть тумбу? Или Мурзиллу? Пыль, не знаю, с подставки вытереть?… Вершины чертова четырехугольника превратились в неразрешимые проблемы. Сейчас у всех на виду отскребать постамент и таскать груду окровавленной бумаги он не может. А задерживаться позже всех — это точно навести на себя подозрения… Вдруг ворохнулось в складках брюшины. Вадим обернулся. Не глядя, нашарил первую попавшуюся дискету. Вщелкнул в дисковод. Зашел на жесткий диск. LAYOUTTT. Обернулся опять. WORDART. Выжелтил insert\'ом уличающие txt. F6 — перенос. Ввод. На шкале слева направо один за другим сгорали, запинаясь, бикфордовы шнуры скачиваемых файлов. Вадим вытянул дискету, отправил в задний карман. Еще примерно час спустя дверь отдернулась — и в щель внедрился шарнирный и острый, как складной нож, начальник отдела информационной безопасности Михаил Анатольевич. Повякивая штиблетами: вжжик… вжжик… — целенаправленно располовинил пресс-рум от двери до очкастой выгородки, уверенно взялся за ручку, потянул. Непонимающе повторил. Недоверчиво подергал. Оббежал помещение возмущенно-недоуменным локатором.

— Андрей? — осведомился у пространства с сухой безадресной требовательностью. Вадим замер.

— Сами ищем, Михал Анатольич! — пространство воплотилось в молодого пи-ар-пидора, встало перед информационной безопасностью, как лист перед травой, из соседней ячейки, покачнулось, заторопилось. — Не было с утра! Я вот слоганы сдать уже давно все…

Не обращая более внимания на неуклюже свинчивающего фразу Олежека, Михаил Анатольевич разъял сотовый, раздраженно набил наверняка сто раз записанный в память номер (Вадим влип в экранные буковки — но странным образом четко регистрировал каждое действие Анатольича). Подождал, радируя штиблетом неприятную морзянку. Вадим увидел против воли: «понтиак», косо погрузивший пиреллевские покрышки в захламленную придонную пульпу… разверзтая дверца, приникший к лобовухе гражданин начальник, величаво полощущий полсмитовскую полу… и мобильник, выпендрежный эм-тридцать пять-и-сименс, я с ним в этих таитях на серфе и даже с аквалангом, приколи, водонепроницаемость totally, йе?… — немо трепещет зеленым глазком в стылой мути. Тик истерической ухмылки смял краешек губ, Вадим расправил испуганно — заметит!… Но доминошные костяшки неуправляемых ассоциаций уже застучали, где-то там же — на грани дурацкого гэга и мистической жути, — мелькнуло: как Очкастый протягивает, взвихряя песочек, как берет, подносит к кулькам, из-под набрякшего галстука выбулькивается гирлянда пузырьков… Он тряхнул башкой, отгоняя, оторвался от экрана, — и рухнул в воздушную яму: Пыльный глядел на него! Впрочем, тут же осуждающе качнул костистой челюстью, выказал из дрябловатых складочек кукиш кадыка, защелкнул, вжжжикнул, кинул пространству: «Придет, чтоб срочно!…», захлопнул, перестал. До конца рабочего дня оставалось шесть часов.



— Заебись койка, — покровительственно утвердил охранник Гимнюк, хозяйски похлопывая литовскую тахту по мягкому. — Проканает. Че, удобно на ней?… — он, подмигнув скорее себе, нежели Вадиму, сымитировал ладонью пятибалльную качку, — а?… — уставился, ожидая. — Эй! Я те вопрос задал, карась! — дурашливо-разгильдяйский мичманский басок набух вдруг лиловыми обертонами грозовой угрозы, требующей немедленного задабривания и умасливания, а не то… прям щас… — Я спрашиваю — ты отвечаешь, сразу, быстро, поэл?! Ебстись удобно? Ну?!

Вадим кивнул.

— Не слышу!

— Да.

— Норма, — резюмировал Гимнюк, удовлетворенно откидываясь в прежнее глумливое благодушие. — Пригодится. Я тут, — он гмыкнул, — когда захочу, баб своих пялить буду. Живешь ты, конечно, как лошок, но на палку кинуть — сойдет, — он еще раз пихнул покорный матрацный бок кулаком, поднялся и двинул по комнате, осматривая и прикидывая. — Не, ну че… Телик, видак… Порнуху ценишь, да? — тяжелые охранниковы говнодавы оставляли на попираемом ковре рубчатые полуштемпели водно-грязевой эмульсии. Вадим следовал за ним взглядом. Вне работы охранник, оказывается, тоже оставался верен служебной униформе — и Вадим понял, что ничего в этом алогичного нет, наоборот, без нее он Гимнюка просто не воспринял бы. Алогичным как раз казалось отстутствие дубинки. Мичман остановился у окна, некоторое время задумчиво понаслаждался видом с пятого этажа на светящиеся в темноте крупноблочные спальные короба, неторопливо обернулся к Вадиму.

— Не, карась, — бритвенно прищурясь, по-контрастному мягко, сожалеюще произнес Гимнюк, — ты все-таки не понял…

— Да, — повторил Вадим.

Охранник, продолжая щуриться, чуть покивал — опять-таки, больше самому себе. Потом широко распахнул веки, фирменным манером вперился исподлобья Вадиму в глаза (ледяная стенка за зрачками), зычно всхрапнул, выпятил нижнюю губу и осторожно, как верхолаза на тросе, спустил с нее (глядя в глаза! в глаза!) на вязкой слюнной нити увесистую сопливую харчу. Шлеп. Точно на черную крышку «филипсовского» видеоплейера. Снова отвернулся к окну. Надолго замолчал. Вадим опустился на край «заебись койки».

— Ладно, бля, слушай сюда, — словно очнувшись, Гимнюк круто поворотился, пнул столик из автомобильного крыла, с маху уронил себя в испуганно квакнувшее кресло, сполз в почти лежачее положение, посвешивал руки по сторонам с подлокотников и с беспощадным громом водрузил на оный столик обтекающие говнодавы. Танковые траки подошв вытаращились на Вадима взамен белесых гимнючьих радужек, как настроечная сетка, внезапно сменившая изображение в телевизоре. — Короче, так. Повторять два раза не буду. Тебя, козла, я отмазал. На диске Воронина нет. На БАНКОВСКОМ диске, — нажал уточняюще. — Зато СЕБЕ я все твое говно списал, понял? Чисто все полностью. И как Воронин твой в корпус заходил… И как на этаж ваш подымался… И как ты в тачку садился… И как жмурика туда паковал… Ну ты, бля, — он немотивированно рыпнулся в кресле и высунулся из-за титанических своих ботов, отрывисто жестикулируя. — Ну ты, бля, лоша-а-ара! Ты как отъезжал? Ты че — совсем обоссался от страха? Или ты — машину водить не умеешь? Машину ваще в первый раз видишь? Ну муда-ак! — он, пораженно отдуваясь, опал обратно. — Короче, всю хуйню я на дивидишку закатал и в хорошее такое место зашкерил. Это чтоб ты не подумал башкой своей умной, что наебать меня можешь. Теперь, — Гимнюк поменял местами закинутые друг на друга ботинки, наглядно иллюстрируя следующий тезис, — Я буду умный. Я буду говорить, а ты будешь делать. Понял?… Не слышу, бля!

— Понял.

— Хорошо понял?!

— Хорошо.

— Вот и заебись, — мичман убрал со столика ноги и деловито выпрямился в кресле, нервно сплетя и тут же расплетя пальцы. Прыщавые крылья охранникова носа подрагивали. Вадим неожиданно сообразил, что Сергей Гимнюк, пожалуй, и впрямь здорово мандражит. Тот помедлил, потер рукой угреватый лоб. — Тогда так. Ты завтра, ровно в девять вечера, будешь в центре. Не в Старушке только, понял? Ты приедешь в центр из Болдераи своей. Не тусоваться будешь после работы до девяти, а приедешь сюда, потом обратно в центр. И чтоб не мелькал особо. В центре, ровно в девять, двадцать один ноль-ноль, понял? пойдешь в будку телефонную. Наберешь… Ручку взял, резко, записывай! Наберешь девять-пять-три-четыре-пять-девять-восемь. Записал? Девять… Восемь. Правильно записал? Покажи! Это, — Гимнюк подался еще чуть вперед, сместив коленями столик, — мобила Самого… И ты ему скажешь… Записывай! Скажешь… — лицо охранника сделалось туповато-сосредоточенным, как при декламации заученного стихотворения у классной доски. — Нам все известно о ваших планах… пишешь?… в отношении ваших партнеров из ближнего Подмосковья. Если вы не хотите… чтобы они тоже получили полную информацию… успел?… будьте готовы в любой момент… момент… предъявить наличными сто тысяч долларов США… в стодолларовых купюрах. Не пытайтесь проследить звонок или обращаться в полицию. В этом случае… ну че ты тормозишь, бля!… случае мы немедленно поставим в известность… ваших партнеров. Ждите… следующего звонка. И будьте готовы быстро и точно… быстро… и точно… исполнять любые наши указания. Все. Накатал? — Гимнюк дождался кивка, некоторое время продолжал шарить взглядом по вадимову лицу, ловя реакцию. — Скажешь, повесишь трубку и по-резкому свалишь. В базар не вступать, понял? На вопросы не отвечать. Вызубришь все, что я сказал, наизусть, бумажку эту сраную сожгешь (он говрил не «сожжешь», а через «г»). Ты хорошо понял? Сделаешь все, как я сказал! Вызубришь и сожгешь. Не выкинешь, а сожгешь. Так, бля… У тебя мобила есть? Че, нет мобилы? Че ты пиздишь? А хули у тебя нет мобилы? Че, не въебаться бедный? Че, мало платят в вашей пресс-службе хуевой? Ладно… Так. Так. Тогда чтоб сразу, тут же, взял мотор — и пиздовал домой. Бегом!… Ровно в половину… блядь, не успеешь… ладно. В девять сорок чтоб сидел вот тут, — Гимнюк ткнул в вадимов серый кнопочный «панасоник», — и ждал моего звонка. Не дай божа тебя не будет! Я тебе бомблю — и говорю, что делать дальше. И ты — делаешь. Не задаешь вопросов. Даже не думаешь залупиться. Даже не думаешь, блядь, кому-нибудь что-нибудь сказать!…

Он все более и более скептически изучал Вадима, вроде уже и жалея, что приспособил к серьезному, реальному делу такое беспробудное чмо:

— Я, бля, хочу, чтоб ты не кивал, как мудак, а в натуре втоптал, — сейчас Гимнюк был спокоен и убедителен, словно дорогой психоаналитик. — Вот хуево, что ты не служил… Кто не служил, тот ни хуя на самом деле по жизни не въезжает. Чему тебя в твоих институтах учили? Только хуйне всякой и понты свои гнилые кидать. А в армии или на флоте тебя бы не понтам гнилым, а реальной жизни, блядь, научили. Потому что пока ты первый год служишь — ты карась. Карась — это, бля, не человек второго сорта. Это вообще никто. Понял? ВООБЩЕ НИКТО. Пока ты карась, ты не то что понты там какие-нибудь кидать, ты ни думать не умеешь, ни хотеть, ни не хотеть, ни залупаться, ни вопросы задавать. Ты умеешь только делать, что тебе офицер или годок скажет. Скажет, блядь, весь плац от снега очистить — так ты жопу на британский флаг порвешь, но очистишь. Никого не ебет, хочешь ты или не хочешь, можешь или не можешь, и что ты вообще про это думаешь. Ни-ко-го. Скажет тебе годок: «пять баночек» — и ты станешь раком, сам, блядь, станешь, без приглашения, по-резкому — и будешь ждать, пока тебе пять баночек не пробьют… Гимнюк излагал внятно, доходчиво, с выражением и не без пафоса — и не оставалось сомнений, что он вовсе не вид такой напускает, а в самом деле ощущает себя в этот момент наставником, учителем, гуру, суровым, но справедливым, доносящим до запутавшегося в собственных худосочных скороспелых амбициях инфантила жесткие универсальные мужские истины: — Так вот запомни: ты, блядь, больше не работник пресс-службы, умненький, блядь, и с образованием. У тебя нет начальника, мамы, папы, никого. Ты — карась. И у тебя есть только я. Мичман, понял? Ты — карась, я — мичман. И ты в этой жизни умеешь только выполнять, что я тебе скажу. Ты! блядь! въехал?! Не слышу!!!

— Въехал.

— Громче!

— Въехал!

— Ты, блядь, как мичману отвечаешь?!

— Так точно, товарищ мичман!

Гимнюк искренне улыбнулся, любуясь результатами воспитательной работы. Но быстро посерьезнел:

— Все, — продолжил он прежним тоном, — это значит ВСЕ. Если я тебе скажу, бабу мне свою отдай — ты отдашь. У тебя есть баба?

— Нет, — соврал Вадим.

— Че, даже бабы нет?! — почему-то именно эта информация привела мичмана в почти истерический восторг. Знакомо блеснули зенки. — Ну ты придурок! Не, бля, я по тебе всегда видел, что ты придурок, но ты, бля… Не, ну, бля… Я вообще с вас хуею, пидорасов, — звонкая, чеканная, вдохновенная победительность искрила в словах Гимнюка. — Вы же мимо вахты, бля, идете с таким видом, типа вы все… начальники, хуяльники, Воронин этот твой, и прочие козлы типа тебя… типа вы, бля, крутые не въебаться! Вы, бля, в банке работаете! Бабки варите! Все дела! А я типа, значит, — вообще говно. Охрана типа, быдло. Вы же так думаете все. Тупой типа. «Здрастье» хоть скажете — и я типа усраться уже от радости должен, да? Так? Так, я тебя спрашиваю?!

— Нет.

— Че нет, че нет?! — мичман, сам, похоже, того не замечая, впал в состояние недоблатной взвинченности и теперь каждой своей репликой подхлестывал, подзаводил себя, как подзаводят мотоцикл ударами по педали. Он аж раскраснелся. — Да кто ты такой, вообще, блядь?! Ты что, мужик? Ни хуя ты не мужик! Ты же говно! Ты же ссыкло полное! — тут Гимнюк скособочился, нырнул правой за спину и выволок небольшой черный пистолет. Повертел в руках. Подчеркнуто игнорируя Вадима, с медленным шикарным оттягом передернул затвор (коротенький ствол подозрительно высунулся на секунду из-под кожуха). Пощелкал маленьким рычажком, — предохранитель, догадался Вадим, — раз, другой. И лишь потом удостоил визави ленивого взгляда. — Только ты должен знать, кого больше всего ссать, — другим — таким же ленивым, несусветно фальшивым в своей вальяжности — голосом завершил Гимнюк; лениво встал; лениво пофланировал по комнате, держа пистолет стволом вниз в чуть отведенной напружиненной руке — будто собираясь кратко дострелить кого-то лежачего. Лениво провел глазами по стенам. Зацепился за заяву в медной рамке. Подошел ближе. Неторопливо вложил волыну обратно за ремень. Стал читать. Вадим поднялся с тахты.

— Че это за хуйня? — с агрессивным непониманием обернулся к нему Гимнюк.

Вадим сделал шаг, коротко размахнулся и изо всей силы ударил мичмана в лицо. Попал в нос. Опять отбив руку.

— А! — сказал Гимнюк, хватаясь за морду. Мичман сгорбился, не пытаясь сопротивляться, в метнувшемся снизу на Вадима взгляде мгновенно сменились просто очень сильная боль, беспредельная, фундаментальная, никакими словами не описуемая дезориентация и сразу же — нарастающий, перерастающий в панику испуг. Из-под ладоней закапало красное. Вадим лягнул его ногой в пах. Все-таки не по яйцам, кажется, — куда-то в низ живота, но мичман послушно, может быть, даже преувеличенно, согнулся — и Вадим еще несколько раз добавил ему ноющим кулаком по уху. Увесисто брякнуло об пол. Пистолет.

— Э… Э-э-у!… — Гимнюк, сложившись и съежившись, сполз под стену, пытаясь загородить как можно больше себя локтями и предплечьями. Откуда-то торчал безумный глаз. Вадим подобрал пистолет. Тот был тяжеленький и не по-металлически теплый. Кисть заныла сильнее, немилосердно. Гимнюк ворочался у ног, топорщил локти. Вадим постоял над ним — и спонтанно, по-футбольному засадил еще раз ногой. Ага, вот это предохранитель и есть. Щелк.

— Ты чего? — незамедлительно отреагировал на последнее действие мичман, елозя внутри собственного узла, — ты чего?!

— Встать, — почти неслышно велел Вадим, разворачивая ствол в его направлении.

— Ты…

— Я. Говорю. Ты делаешь. Сразу. Быстро. Молча, — голос от адреналина был бумажный. Пульс грохал в многострадальной руке. Распухшая ладонь неловко обнимала рукоять. — Встать.

Гимнюк, сам себя опережая, вскочил. Он все так же держался за нос, видимо, сломанный — на форменную грудь уже изрядно натекло. Зато смотрел теперь мичман только на пистолет. — Пошел, — ствол вильнул в сторону прихожей. Гимнюк попятился. Повалил торшер, отшатнулся, допятился до стенки. Прилип спиной.

— Туда, — вороненый курсор указал на дверной проем. — Пошел.

Но Гимнюка, похоже, заклинило окончательно: он мертво врос тылом в стену, глазами в дуло. Вадим, выждав чуть, левой сграбастал мичмана за неудобный бирманисовский воротник-стоечку, развернул рывком (затрещали швы), помогая себе коленом и тыча пистолетом в ребра, вытолкал вялого, но не прекословящего Гимнюка в прихожую. Поскользнувшись на линолеуме, прогнал по коридорчику и втащил в санузел. Пнул к ванне, пришпорив твердым железным обрубком по почкам, перегнул через скругленный борт, почти приложил лбом о шершавое эмалированное дно. Вдавил ствол в блеклый, взмокший, с редкими перхотинками полубокс. Охранник раскорячился над ванной: руки уперты в чугунные стенки, неожиданно массивная и широкая, шире плеч, задница торчит над краем.

— Что это за байда про подмосковных партнеров? — сипло спросил Вадим.

— А?

— Что за подмосковные партнеры у Самого? — Вадим вдавил ствол сильней. — Ну!

— Лунинские! — сообразив наконец, зачастил мичман сдавленным речитативом, гулко чугунно резонируя. — Бра… бандиты, ну лунинская группировка, российская, у них этот, Вчерась, авторитет, в Швейцарии еще прокуратура, но он отмазался… Наш… Сам… он… бабки ихние отбеливает, ну, через банк, давно уже, бизнес у них, большие варки!… Полроссии у этих лунинских куплено… Они бабки скидывают, возят, налом просто, Сам отмывает. Ну, банк иностранный типа, не российский, международный, но рядом чисто, удобно, и по-русски все, свои, въезжают… У этого Вчерася в Латвии вообще завязки, недвижимость тут… А бабки они Самому, а потом легально уже берут, отмытые, прокрученные чисто, ну, минус процент, и не доебешься, все путем!… Семь лет уже!… А тут это, короче… — он запнулся.

— Ну!

— Ну это, в этот раз, да, бабки немеряные, лимонов несколько, точно не знаю, много очень, чисто налом, живые бобоны, они Самому передадут… А их, лунинских, Интерпол давно пасет, они же в Европе, на выезде чисто, вот. А Сам знает, у него завязки крутые, он добазарился, ну, с ментами, с Интерполом, да, что сдаст, что информацию чисто всю сольет, ну, счета, номера, все дела, как они бабки тут моют, а их повяжут всех. Только они это, сначала бабки ему сдадут, перед новым годом должны, точно, Самому лично, а потом он сольет, их повяжут, а бабки Самому останутся. Они же нигде, их нет, их по бумагам нету ваще, чисто наличка же, черная, без документов!…

— Ты что несешь? — Вадим отодвинулся слегка, отодвинув пистолет от гимнючьего затылка; мичман, однако, остался в прежнем положении: — Что за бред?

— Честно!… Тьфу… У меня дядя спецреферент, я в курсе, он с Самим все крутит, ну, по бабкам этим, тьфу, они точно, без пизды, стрелка у них будет, тьфу, а че Самому сто штук, ну хуйня же, а лунинских он ссыт, если сткунуть, они ж его завалят просто, сразу, сто пудов, они же звери, им похуй все, тьфу, это ж Россия!… — мичман дышал часто и шумно, постоянно сплевывая кровь.

— Диск где?

— Что?…

— Дивидишка! — Вадим крепко наподдал коленом отставленный зад.

— Здесь! У меня… Тьфу. В кармане…

— В каком кармане?

— Сбоку!… В кителе слева…

— Вынимай, — Вадим еще отодвинулся, на шаг от ванны.

— Да… — Гимнюк, изгибаясь, но не разгибаясь, старательно не поднимаясь над заданной плоскостью, полез, промахиваясь, в униформенную куртку. — Чисто все тут!…

Вадим вынул из тряских пальцев серебристую блямбочку. Кинул на стиральную машину. Мичман в точности воспроизвел изначальную позицию, мордой в сток, задышал, заплевался в готовности говорить и исполнять. Вадим отступил еще, до стенки, поверх черной гимнючьей жопы навел ствол на блеклый полубокс. Ребристое железо держалось в разбитой правой нетвердо — Вадим взял пистолет обеими. Положил указательный палец на крючок спуска и, зажмурясь, потянул. Ахнуло гораздо сильнее, чем он ожидал: заложило уши, голову залил тонкий гуд — и в нем потерялась пара более громких, но однократных звяков. Вадим открыл глаза. Охранник Гимнюк и сейчас почти не сменил позы, только совсем обвис животом на бортике — да ноги в высоких шнурованных ботинках, прежде напряженно полусогнутые, безвольно разъехались по плитке, оттеснив круглый вязаный коврик. Вадим нарочито аккуратно поставил между ними собственную стопу, перенес на нее вес тела, заглянул. В центре стриженого затылка ровно темнела маленькая круглая дырка. Вокруг мичманской головы лег на белую эмаль несимметричный узнаваемо-красный нимб. Вадим бережно поместил пистолет на стеклянную полочку над умывальником (с пустопорожним дребезгом покатился в раковину дезодорант), переступил к унитазу, стеариново оплыл на корточки и хрипло блеванул в фаянсовую воронку сгустком почти чистой желудочной слизи с коричневым привкусом кофе.

10

Сляк-сляк. Сляк-сляк. Это было совсем другое сляканье -жесткое, железное, скользяще-скребущее. Сляк — плоское тусклое лезвие ложится одним боком; сляк — другим, показывая едва различимое клеймо «нерж.» Одинаковый звук, однообразное действие. Еще очень долго надо водить ножом по серо-коричневому бруску из абразивных материалов (архаический, средневековый процесс) — лезвие безбожно, невозможно тупое. Вадим несколько раз пробовал пальцами кромку, регулярно убеждаясь, что работы очень, очень, очень много. Так что у него было время подумать и решить. Обстоятельно подумать. Все решить. Как же все-таки болит рука. Сляк-сляк. Сляк-сляк. Нож был суровый — особливо для кухонного — толстая пластмассовая ручка, толстый клинок. Тупой только — страсть. Сляк-сляк. Вторично порезавшись, Вадим сам себя одернул: хватит тянуть. Монументальный охранников зад все так же доминировал над ванной: вопреки высокому мичманскому достоинству Гимнюк послушно ждал прописанных баночек. Вадим неуверенно подступился. Слякающий звук, обособившись от источника, продолжал жить в ушах. С чего начинать? Перевернуть? Зачем? Жопа так жопа. Н-да… Он нагнулся над охранником и задрал ему куртку на спину. Сляк-сляк. Подсознательно Вадим ожидал увидеть полосатую флотскую тельняшку, но нет — вместо морской души на теле мичман носил удручающе гражданскую майку. Ремень… Ремень — всем ремням ремень, опухнешь пилить. Вадим положил нож на стиралку и, преодолевая себя, запустил руки под брюхо трупа. Поковырялся. Пряжка звякнула о чугун. Вадим разогнулся, поддел кожаный жгут, вытянул из штрипок, отшвырнул. Сляк-сляк. Логичным было бы идти дальше и растегнуть штаны, а потом просто снять — но от одной мысли о возне в гимнючьей ширинке, почти в гениталиях, он едва не сблевал опять. Сляк-сляк. Вадим взял нож обратным хватом, заложил за пояс форменных брюк, стал распарывать, нажимая на себя. Как он и боялся, крепкая материя давалась плохо. Вадим старался держаться срединного шва — лезвие ерзало между ягодицами покойника, тот игриво повиливал попкой. Видимо, блевотины всяко не миновать. Сляк-сляк. С треском шов разошелся — до промежности. Тугая черножопость распахнулась, беззащитно открыв мятые голубоватые трусы класса «семейные». Отрывистое сляканье сливалось в нерасчлененный свист. Свист наращивал скорость. Дальше — хуже. Не в силах прикоснуться к гимнюковским штанам руками, Вадим засунул лезвие ему в карман, cначала в правый, тупым краем вниз, принялся дергать. Потом левый карман. Из того выпала синяя пачка легкого LM. Ноги мичмана, бледные, какие-то безвольно пухлые, поросли светлыми редкими волосьями. Особенно омерзителен был кожный сгиб с изнанки коленей. Черт, ботинки. Высокие псевдоармейские шнурованные черные «гады» с рифлеными подошвами-траками. Не глядя на натюрморт перед собой, Вадим опустился на корточки, придерживая — пришлось — другой рукой щиколотку, продел лезвие сзади в шнуровку, в несколько движений рассек. Бросил нож. Ухватил обеими руками, мараясь в обильной, даром что подсохшей уличной грязи, правый потрескавшийся «гад». От рывков за ногу зашевелилось все мичманское тело. Бл-лядь!! Ботинок улетел под раковину. Плотный склизкий духан освобожденно распространился по ванной. Светло-коричневый в розовый ромбик носок полусъехал, но лоснящаяся продубевшая пятка хлопчатобумажной пакости отставала от кожи владельца с неохотой и недовольным тихим треканьем. И даже отстав, продолжила казаться твердой: мозольно блестящий кругляш, рифмующийся с желтой мозолью на пятке Гимнюка. Но даже на втором носке Вадиму удалось не проблеваться. Дальше — хуже.

Вадим встал. Труханы. Он передавил собственный пищевод властным внутренним усилием, поддел острием ножа (еще вчера, надо же, он им хлеб резал) нижний подвернувшийся край семеек. Материя разошлась без сопротивления, натянулась и лопнула резинка. И вот тут Вадим не выдержал. Отвислая обширность, ноздреватая дряблость, даже на фоне ног контрастная иссиня-белесость никогда не загоравшей, кое-где подернутой рябью растяжек мичманской жопы, отчетливость каждой черной крапинки не развивающихся от постоянного трения о вахтенный стул волосяных луковиц, — развернули его и опрокинули над толчком. Оттого что в желудке давно уже ничего не осталось, спазмы продирали особенно болезненно. Зато потом было уже на все плевать.



…Черные остатки бирманисовского шедевра, светлые лоскуты белья, смрадоточивые заскорузлые сырки, раззявленные облупленные говнодавы, часы «QQ quartz» отправились в объемистый коричневый полиэтиленовый пакет, заполнив его почти целиком. Дивидишку Вадим размельчил на кухне молотком и присовокупил к лохмотьям. В комнате разделся сам — по пояс. Порывшись, отыскал в шкафу старый выцветший тренировочный костюм институтских еще времен. Надел кофту. Глянул на часы. Без пяти десять. Он посидел на тахте, пытаясь не думать о том, что ему предстоит. Малопонятное мрачное спокойствие, циничная уверенность незнакомо конденсировались в нем. В ушах уже не свистело. Картонные перегородки пятиэтажного барака подтверждали, что всюду жизнь. Где-то бушевал русский попс, где-то звонкий молодой женский голос под фонограмму захлебывающегося детского рева с последней, смертной ненавистью орал: «Спа-а-ать! Кому сказано: спа-а-а-а-ть!!!» Пора. Вадим подобрал молоток. Посмотрел, взвесил в руке. Отложил. Из кухонного стола извлек другой. Цельнометаллический, с кубической тупо-шипастой с обеих сторон головкой — для отбивки мяса. Оттуда же — ножницы. Крупные, наподобие секатора, пружинные ножницы с ярко-зелеными веселенькими пластмассовыми ручками. Для раскусывания куриных костей. Вернулся в санузел, выложил арсенал на крышку стиральной машины. На четвереньках стал исследовать щербатую плитку пола, переставляя гремучие тазы, жестяной бак, шуршащие внутри пачки стирального порошка. Мозолистые гимнючьи ступни маячили перед носом. Вот! Гильза, пробитый цилиндрик, примостилась за унитазом, у крашеного охристой краской бетонного основания. В пакет. Дальше!

В своем нынешнем виде и положении мичман-гард не олицетворял уже ни порядкоохранительную бдительность, ни мужчинскую бескомпромиссность армейско-флотского кодекса. Голый Гимнюк висел на борту ванны громадным мягким пупсом, скомпонованным из батонов и ломтей отливающей жирно-бежевым ливерной колбасы. Вадим нагнулся, за уши приподнял покойнику голову. Натекло изрядно, по дну раскиданы были фрагменты разной консистенции. Едва удерживая левой мичманскую вывернутую башку, он зашарил правой в тепловатой загустевшей пасте, в осколках, кусочках, крошках. Не сразу нащупал сплющенный катышек пули. В пакет. Дальше… Вадим взялся пачкающими ладонями за гимнюковские голени и натужно, используя его ноги как рычаги, перекручивая и вдвигая, заполнил непослушным, неподатливым мичманом-североморцем чугунную лохань. Одна охранникова рука — левая — ушла под зад, пятки высоко уперлись в стену. Таз снова оказался выше головы, сизый членчик выпал из зарослей набок. На лице — словно косметическая маска. Во лбу отверстие было больше и неряшливей, что-то в нем проступало и просвечивало, Вадим не смотрел. Дальше. Он лишил Сергея Гимнюка воинского звания и уволил с должности. Оставалось теперь лишить его личности. Стирание личной истории. Не по Кастанеде. Кастанеда об этом ничего не писал. Железная ручка скользила в окровавленной ладони, по-прежнему давала о себе знать вчерашняя ссадина. Чем опознанный труп отличается от неопознанного? Он перехватил молоток левой. Первый — улика (покойный, господа, работал в том же банке, что и съемщик одной из квартир в этом доме. Экое, господа, совпадение). Встал перед ванной на одно колено. Второй — просто порция разлагающейся органики. Оперся правой о край. Как опознать труп? Примерился. Визуально. По лицу. Помедлил. По зубам — может быть. Не знаю, как здесь и сейчас, в условиях развитой системы частной стоматологии. Но в советских детективах покойников опознавали по зубам. Отвернул собственное лицо и с размаху опустил молоток на гимнючье. Вышло глухо, как в обитую тканью доску. Пара теплых точек прыгнула Вадиму на щеку. На мичманской скуле отпечаталась шипастая сетка бойка. Вадим отвел молоток как можно дальше, и, не жмурясь и не отворачиваясь, только щурясь от летящих брызг и твердых обломков, рубанул, рубанул, еще, и еще, и еще раз рубанул с максимальной силой. Большая часть носа готовно вмялась, но под переносицей остался твердый треугольничек кости. По нему пришлось дважды врезать прицельно, и со вторым ударом вместе с носовой костью внутрь черепа провалилось все, что располагалось между выходной дырой во лбу и глазницами. В верхней части лица, между бровей, образовался неровный ромб, при третьем ударе орудие с мокрым звуком ушло в него до половины. Головоломка. Модная игра. Head Crusher. Второй день подряд. Вот что значит настоящий фанат. Вадим принялся расширять и углублять нижний угол ромба. Тут, под носовым отверстием, мелкие кости соединялись под разными углами, образуя систему полостей. Вадим сразу внес в нее хаос. Верхняя губа отслоилась, зубы дробились легче, чем челюсть. Когда Вадим справился с ней, уже вся середина лица превратилась в воронку, яму. Фэйс — офф. Он оценивающе приостановился, потом еще добавил туда для гарантии, не встречая под молотком особого сопротивления. Первый же удар по выпиращей нижней челюсти своротил ее набок, второй, неудачный, расквасил язык. Зубы Вадим крошил коротко, отрывисто, как по шляпке гвоздя — в итоге челюстная, совсем вывороченная из связок под ушами скоба раскололась надвое. Лоб оказался прочнее всего, но и бить по нему было удобнее. Под конец уже вся собственная вадимова морда была в мичманском соку. Он выпустил молоток, сунулся к раковине, отвернул холодную, долго тер руки, плескал на лицо. Даже на волосы попало — он намылил их, влез башкой под кран. Как еще можно опознать труп? Вадим попробовал в занемевшей от холода кисти пружинящие ножницы. С волос текло. Еще — по пальцам. Щекочущие капли семенили по вискам. По отпечаткам пальцев. Если они где-нибудь зафиксированы… Про это Вадим не знал. Он подцепил гимнюковскую ладонь, зажал большой палец мичмана в своих, уместил сустав между коротких лезвий. Свел ярко-зеленые веселенькие пластмассовые ручки. Фаланга, почти полностью состоящая из квадратного крепкого ногтя, упала в ванну. Вадим уронил гимнючью кисть, подобрал обрезок. В пакет. Два. В пакет. Нормальный конвейерный процесс. Три. Повторение простых действий. Четыре. Из срезов выливалось, не брызгая. Пять. Левую руку надо было еще выпростать из-под тела. Это оказалось не так просто — выпростать. От резких манипуляций мертвые стопы чертили по стенному кафелю, одно колено билось о чугун. Так. Поехали. Раз. Два. Четыре. Есть. В пакет. Молоток — в пакет. Ножницы — туда же. То, что лежало перед ним, больше не было Сергеем Гимнюком. Оно было мусором, который следовало убрать. Вадим еще раз сполоснул руки. Ну что? Голова? Опять на кухню. Из узкой щели меж ровно фонящим пожилым холодильником и стеной он выковыривал скомканные целлофановые мешки, выбирая подходящий. Это начинает входить в привычку. Маленький. Вот вроде… нет, дырка. Про-ре-ха. Не то. О. Годится. Целенький, вполне поместительный. Обнявшиеся умильные кутенок и котенок, глазища вполморды. Очаровательно. Упаковочная бечева. Не порвется? Не должна. Он завел ладонь под слипшийся ворс полубокса на покойницком затылке и нахлобучил котика с песиком на оставшуюся от черепа полусферу. Внезапным неудобством обернулось отсутствие подбородка — не под чем было вязать узел. Зато упаковочная бечева в обращении значительно практичней золотистого галстука со скарабеями… Труп измазался не так чтоб очень сильно — в основном грудь, плечи, лопатки. Ну и мешок, разумеется. Котик с песиком. Вадим снял с косого штыря граненую рукоять душа. Пустил воду на полную. Напор был такой, что перекрещенный сток не справлялся, и уровень побледневшего вспенившегося красного в лохани повысился. Струи шебуршали по целлофану. Чтобы толком обмыть, тело снова надо было ворочать. И снова Вадиму страшно мешали растопыренные трупьи ноги. Поборовшись, чертыхнувшись, — он согнул обе в коленях, а колени подтянул к животу. Успевшая присохнуть кровь сходила плохо. Пригодилась жесткая щетка для чистки ванны. Ну, допустим. Сток, хрюкнув, всосал. Вадим стащил с себя заляпанную тренировочную кофту. В пакет. Еле утоптал — тот был под завязку. Переоделся обратно в цивильное. Десять пятьдесят одна. Рановато, народец еще может шастать… Он вышел из квартиры. Начинался самый опасный этап — публичный. Его пятый этаж был последним, прямо с узенькой, железными перилами огражденной площадки на чердак, к квадратному люку в потолке, вела отвесная железная же лесенка. Снулая лампочка дежурила под плоским пыльным плафоном. Свет — это плохо. Это увидят: с улицы или соседи — в дверной глазок. Свет — это раз. Два — висячий замок, чья дужка обручила скобы на половинках люка. Замок, кстати, не слишком серьезный — но и от такого ключа у него нет. Перепилить дужку? Ножовкой? Громко, долго. Услышат, глянут в глазок, свет — увидят. Да, свет. В первую очередь. Или нет. Нет. В первую — подвал. Где у меня ключи от подвала? Твою мать… За все время, что Вадим снимал эту квартиру, подвалом он не пользовался и не собирался — и где лежат ключи от него, забыл напрочь. Где? Где они могут быть теоретически? Надо же — проблема… Он распахивал шкафы, выдвигал и вдвигал ящики, швырял на пол содержимое, он первернул всю прихожую и кухню… Ни хера. Минут через двадцать оказалось, что ключи всю дорогу лежали буквально под носом. Так… Фонарик! Фонарик, фонарик… Фонарик. Вадим спустился вниз, вышел на улицу. Cеялся дождь — даже не мокрый снег. Дождь. Под Новый год. У подъезда, под козырьком, зиждилась колония простейших: крупные юноши с вялыми лицами пробавлялись пивком, некачественная девушка с неприродным цветом волосяного покрова беспрерывно визгливо ржала в одной тональности. Это тоже хреново. Хорошо хоть незнакомые. Скажем так, Вадим никого из них не знает. Никогда не приглядывался к соподъездникам… Под безразлично-недружелюбными взглядами он отпер подвальную дверь. Гнойное электричество обозначило бетонные ступени в непроницаемую картофельно-земляную сыроcть. Он сошествовал, напутствуемый упрямым пилорамным весельем. Оживил фонарик. Трубы разной значимости, толщины и гибкости ползали в пыли. Валящее от некоторых нечистое ангинное тепло тревожило волглую стылость. Щелястые дощатые перегородки, совершенно наобум поделившие и без того скудное пространство, с убогим апломбом претендовали на индивидуальность, без малейшего признака очередности демонстрируя личные номера — выведенные тем более размашисто, чем более коряво. Семнадцатая, семнадцатая, где тут может быть семнадцатая?… В семнадцатой, на первом этаже, все лето делали ремонт, не иначе евро — Вадим многажды наблюдал, как переправлялся на помойку соответсвующий мусор: суммарным объемом, казалось, много превосходивший объем скромно-стандартной советской квартирки. Частью — то ли заготовленное, но не пригодившееся, то ли использованное, но не до смерти — сносили в подвал: какие-то рулоны, мешки. Собственно, на мешки он главным образом и рассчитывал — случайно запомнились огромные непрозрачные полиэтиленовые, в которых таскалось непонятно что (опять мешки, пять полиэтиленовые…). Хотя «рассчитывал», пожалуй, слишком круто сказано. Надеялся на нечто в этом или аналогичном духе. Нечто. Что-нибудь. Вот — семнадцатая. Забито действительно под завязку. Замок — это вам не чердачный — настолько самодостаточен, самодовлеющ и исчерпывающ, что сугубая номинальность досок кажется вполне естественной. Слом такой доски даже правонарушением не воспринимается — скорее ударом милосердия. Да и Вадим уже, считай, специалист. Это тоже входит в привычку. Которая вторая натура. Хря… хря… хрясь! Раковина. Железная. Ржавая. На хуй, на хуй, вскричали юные пионеры. Стулья, еще какой-то хлам. Коробки, черт их разберет. Пыли-то, пыли… Это что у нас, под клеенкой? Окна. Снятые рамы со стеклами — стеклопакеты, что ли, поставили?… Где же мешки-то? Ведь были же мешки… Были. Сплыли. Фак. Ну? Вадим, глотая пыль, тупо топтался на кладбище домашних предметов. На свалке истории. Темень вокруг дополняла декорацию. А может, захоти он вернуться в больший мир — ни хрена не выйдет?… Все, выпал из процесса. Утилизирован. А это? Ну-ка, ну-ка… Да! Точно! Даже лучше, чем он ожидал. Линолеум. Драный с краю, но толстый, жесткий — супер. Утепленный. Здоровенный такой рулон. Рулон Обоев — чеченский полевой командир… Выше Вадима ростом, метра три. И метров еще так на пять. Комната. Ну да, правильно, пятнадцать квадратных, точно как и у него большая. Лучше не придумаешь. Ну ни фига себе! Тяжелый, c-собака! Тяжелый — не то слово. Неподъемный. И грязный. В какой-то волосне. У-й-е-мое… Кто бы мог подумать, что убийца — это тяжкий физический труд?… На пятый этаж если еще… Так, стоп, пятый этаж. Засекут, неровен час. Выйдет кто… Время не такое позднее. Гоблины эти у подъезда. Shit! Ничего себе сценка — прет на себе чувак в одиннадцать вечера рулон старого линолеума. Причем наверх. А если его найдут скоро? Вот возьмут и найдут? В этом самом… Нет, не пойдет. И свет в подъезде. Во! Свет мы вырубим. Как раз тут, при спуске в подвал же выключатель. Ага! Ага… Вот чего-то подобного он с самого начала и ждал. Не было выключателя. Только грубо зацементированное отверстие там, откуда его выдрали. Потому что свет в подъезде давно врубает и вырубает автоматика. Прогресс, бля. Подоспело подвисание. Клин. Вадим сел на ледяные ступени рядом с втянутым на них линолеумом. Циркулярная пила снаружи работала с прежним усердием. Вот же хорошее у человека настроение. Оптимизм, бодрое жизнерадостное мироощущение… Гоблины, похоже, обосновались надолго. Что делать? Свет будет гореть всю ночь. С этим ничего не поделаешь. Ну почему — у себя-то на этаже можно и поделать. Вывинтить лампочку. Плафон снимается просто. Так что самого интересного соседям не видать. Хотя шуму всяко не оберешься. Замок люка? Сбить. Молотком (опять молотком…). К вопросу о шуме. Лестница чердачная тоже гремит. Вы крепко спите, господа соседи? Кто живет справа от него, Вадим вообще не знал. Кажется, никто — по крайней мере, постоянно. Зато слева — целая семья, хрестоматийная: папа-мама-сын-дочь-собака. Двортерьер, помесь бульдога с носорогом. Собака, вроде, спокойная, но… Как она отреагирует на ночную возню за дверью? Выстрел! Выстрел они тоже не могли не слышать! Что это у вас за суета в такой поздний час? А, не беспокойтесь, это Вадик народ мочит, трупы таскает. Он это всегда по ночам. Интеллигентный такой молодой человек, здоровается каждый раз… Скоро пробрал холод. Холод — не тетка. Вадим, преодолевая сопротивление неимоверно сгустившегося и потерявшего изрядную долю прозрачности воздуха, встал, подобрал фонарик и вышел к молодежи. Cценка со взглядами и нежным девичьим смехом повторилась в обратном порядке. Когда он был на третьем этаже, на втором заворочались запоры, забубнили голоса, донеслось «ну, чаошки!» — человеческие единицы количеством несколько затопотали вниз. Хочется верить, к трем ночи здесь сделается поспокойнее. Или к четырем. Самое глухое время. Тогда он выйдет. Тихо-тихо, не будя соседскую собаку. Вывинтит лампочку на площадке. Вернется в подвал. Втащит на пятый этаж линолеум. Неважно, что он его никогда, ни за что, при всем желании не втащит. Неважно. Собъет замок. Неважно, что долбаная бульдожье-носорожья помесь непременно разлается. Как-нибудь эдак бесшумно собъет. Не знаю, как. Потом поднимет линолеум на чердак. Неважно, что по отвесной лесенке это еще в пять раз невозможнее. Поднимет. И вот тут, собственно, начнется основное. Главное…

Потусторонняя комната относилась к посюстороннему оригиналу как скверная черно-белая (-желтая, скорее) ксерокопия. Неубедительным этим дубликатом окно, за неимением лучшего, восполняло отсутствие за собой вообще какого бы то ни было пейзажа — спальный район в соответствии с определением, оцепенел в кромешной непроглядности. Ветер с равными интервалами звонко охаживал стекло мелким дождем. Огонь сигареты отражался индикатором электроприбора. Затем прибор обесточили — сигарета дотлела до пальцев. Вадим стряхнул длинный бычок на подоконник. Тот был уже весь засыпан — окурками точно такой же избыточной длины и в таких же темных пятнах. Просто руки изгажены, и сигарету подносишь ко рту, держа ее посередине. Впрочем, харя тоже наверняка грязная. И одежда грязная. Все грязное. На зубах скрипит. Херов подвал. Херов линолеум… Когда Вадим доволок (именно так — волоком по ступеням) его до площадки между третьим и четвертым, до шестой площадки — он совершенно от балды, ни с того ни с сего вспомнил, что соседи слева перед самым Рождеством шумно и обстоятельно снялись и вместе с сыном, дочкой и дворнягой уехали к родственникам в Россию. До Нового года. И даже попросили Вадима по мере возможности приглядывать за квартирой. Снялись они, разумеется, тогда, когда снялись, просто сейчас это вылетело из переколбашенного сознания — но в силу аберрации мышления воспоминание о событии превратилось для Вадима в его причину. И он понял, что запредельное усилие не только преодолевает пределы физических возможностей и законов и логические рамки — оно их расширяет. В соответствии со своими нуждами. Так что это сам Вадим освободил себе целый этаж — под спокойную работу. С этого момента он больше не сомневался, что сделает все как надо. И вообще все будет как надо. Все будет хорошо. Под Новый год не может не быть все хорошо. Вадим машинально сцапал трофейную пачку. Вытряс на ладонь «элэмину». Последнюю. В наследство от Гимнюка ему перешло штук семь. Или десять. Он никогда особо не смолил — так, по случаю… Прикурил от спички. Те, наконец, перестали ломаться. А то поначалу эхо дикого мышечного напряжения совершенно сбило координацию движений… Лампочку он все же выкрутил. С замком получилось несколько дольше и громче рассчетного — забить. С линолеумом зато вышло проще — он пропустил через середину рулона кабель телевизионной антенны, бесконечный моток которого позаимствовал все у тех же рачительных хозяев семнадцатой с первого. Завязал поверх. Влез на чердак и за длинный конец кабеля втянул рулон. Подумал и закинул туда же подарок давней подружки, черную лайкровую простыню — обширную, двуспальную, в самый раз. По чердаку носились, подвывая, но не нарушая тухлой затхлости, сквозняки, было не распрямится, фонарик без энтузиазма отметил многолетние натеки птичьего, голубиного, наверное, дерьма. И скелеты голубиные. Дождь, теребящий близкую крышу, отсюда слышался странно. Мохнатый цилиндрик пепла, даже упав, сохранил форму. Сейчас опять обожжет. Вадим не стал дожидаться, затушил сигарету о стенку оконного проема. Ноль три сорок восемь. Пупс устроился в ванее вполне уютно — на бочку, калачиком. Подъем! Вадим бесцеремонно ухватил труп за уже холодные щиколотки, развернул, потащил наружу. Протестующе зашуршал пакет. Погоди, это мне кажется, или действительно шея и плечи не гнутся почти? Окоченеть, что ли, намереваемся? О-о! — и синенькие пятнышки вон пошли. Лиловенькие… Гимнюк, оказывается, перешел в новое качество. Он уже не был просто недействующим, неисправным человеком, он превратился в самостоятельную и по-своему полноценную вещь. Которая существовала по собственным правилам и судима могла быть по собственным критериям. О пол вещь шлепнулась в два приема: жопа и запакованная так сказать голова. Тяжелый, конечно — но не тяжелей Очкастого. Вадиму подумалось об относительности кажущегося большинству единственным социального критерия сравнительной оценки ближних. Скажем, столь далеко разнесенные в общественной иерархии начальник пресс-службы крупного банка и ничтожнейший вахтер из службы внутренней охраны запросто могут быть уравнены. По весу. Вадим дотащил тело до прихожей и отпустил ноги. Что касается гимнюковского веса, то, кажется, сейчас ему придется подробно разобраться со всеми аспектами вопроса. Может, все-таки стоило его — того? На куски?… Ладно, если так будет продолжаться дальше, то и это не за горами. А пока обойдемся. Вадим размотал телекабель. Как его лучше? Ногами? Да, наверное, ногами. Мичманские голеностопы он соединил двойной восьмеркой, наложил сверху много-много-много витков. Вязать неудобно: кабель — толстый, неэластичный. Подцепил конец. Ну что, бля, c вещами на выход?… Два с половиной метра. Всего-то два с половиной. Высота, превосходящая собственно мичманский рост меньше чем на его треть… Голые подошвы, смутно белеющие внизу, пялились на Вадима с тем же выражением, что рифленые подошвы ботинок со столика из автомобильного крыла. С наглым (я-то, дескать, своего добился: вон как ты со мной паришься, возишься, пыхтишь — а мне все по лимонаду, валяюсь себе в расслабухе, поэл, карась?…). Пупс привычно задрал нижние конечности и таз, согнувшись пополам под прямым углом — спиной он сейчас лежал еще на площадке. Теперь надо оторвать его от бетона. И — два с половиной метра. Легко сказать. Гладкая пластиковая изоляция скользит в мигом вспотевших руках. Вадим накрутил кабель на обе кисти. От первого рывка в них словно раздавило разом все косточки (бедной правой вообще хана). Хрупенькие такие, ненадежные пястные косточки. Отцы инквизиторы, как свидетельствует пражский музей, питали слабость к всякого рода тискам. Надорвусь, еб же ж, в натуре… Человек — это очень тяжело!!! Упершись в пол правым коленом и левой стопой, откинувшись корпусом, корежа морду, мучительно мыча — Вадим тянул. В противоположном направлении внутри него самого, к промежности, пропорционально наращивая, наращивая, до невозможности терпеть, до сейчас лопну! наращивая давление, прессуя внутренности, выжимая изо рта это стонущее мычание и пот из кожных пор, едва ли не кишки из зада, страшно, неостановимо двигался некий поршень. От трупьих касаний нервно взлязгивала лесенка. Вот когда понимаешь, насколько мало метафоры в пошлостях типа «глаза на лоб». И насколько в сущности хрупкая это штука — позвоночник. Вадиму удалось приподняться, разогнуть колени — ботинки, еле сцепляясь с перекрытием, съезжали по бетону в сторону люка, — Вадим чувствовал, что Гимнюк запросто может выиграть и утянуть его за собой туда. Хрен, хрен, хре-е-н тебе, с-с-с-с-сука, я один раз тебя сделал, и второй сделаю, и третий сделаю, если понадобится. Я теперь всех и вся и все что угодно сделаю, яс-с-с-с-сно?!!! Он сделал шаг назад. И еще шаг. Не, ни в какую… И еще один. Потом он лежал щекой на песочного пошиба крошечных крошках, которыми сплошь был покрыт пол, и слушал собственное сердцебиение.

Потом встал. Оп-оп-оп… Нет, именно встал. Стал стоять. Не прямо, конечно, не в рост в смысле — крыша! — но прочно. Относительно. Нашарил фонарик. Гимнюк. Кабель. Рулон. Где простыня? Простыня. Бечевка. Осталось сплюсовать слагаемые. Простыню — расстелить. Ну, скажем, хотя бы так. Чхи! — достали с пылью. Гимнюка — на простынку. Вот. Расправим, расправим… Завернем. Еб! макушкой… Тщательно, тщательно, чтоб ни щелочки, чтоб не вонял слишком… Ножки укутаем… О, бля. Кабель… Чхи! Да вот же нож, специально для этого припас. Не распутывать же… Вот. Кабель еще пригодится. Все засрано. Сраные птицы. Пернатые. Укутаем, укутаем. Теперь обвяжем. Бечевочкой. Головку еще раз. Поперек пояса. Чхи! Ножки, ножки… Ага. Добре. Чхи. Как ни глянь — типичнейший трупак. Но сие поправимо. Иначе б чего мы столько с этим рулоном пердели? Блин, ну хули так низко? Вадим раскатал линолеум. И впрямь — комната. Сверток… Не мичман, не охранник, не Сергей Гэ, не труп — сверток. Славный эволюционный путь. И последняя стадия, финал, венец в некотором роде — стадия рулона. Закатываем. Раз! Раз! И еще раз! Замечательно. Перфектно. Ну, не идеально круглый в поперечнике, овальный скорее, но у каждого свои недостатки. Зато ассоциаций с человеком ЭТО уже не вызывает. Вот теперь — кабелем. Еще разрежем. И в двух местах поперек. Намертво. Fine! Катился венец гимнючьей эволюции ввиду не идеальной круглости тоже не идеально. Но тут уже Вадим управился одними пинками. Он отпинал рулон в самый дальний конец чердака, затолкал в угол. Оценил. Проканает. Смотрится в общем антураже кала и запустения органично, внимания не привлекает. Даже если привлечет. Даже если извлекут. Даже если к тому времени он не окончательно сгниет. Хуй вы его опознаете. Вадим не только прикрыл за собой чердачный люк, но даже и замок навесил. Декорацию, вернее, соорудил. Кое-как зацепил за скобы. Вроде держится. Когда полезут, ясен хрен, увидят, что взламывали. Но для досужего взгляда все как обычно. Еще одна пошлость — «разламывается тело». Вы в курсе, что именно разламывается? Точнее не скажешь. Ща конечности на пол попадают. Словно взял на себя гимнючьи обязательства по разложению и осуществил в кратчайшие сроки. И рожа — черная. Просто черная. Про руки и одежду не говоря. Забить. Не кровь. Не улика. Отстираем. Рожу — так прямо сейчас. Кстати, кровь. Этого тоже еще хватает — в ванне и по стенам. По кафелю. Не то чтоб очень много, но… К счастью, это отмыть — раз плюнуть. Зря я, что ли, именно в санузле его валил? Отмывать он закончил от силы минут через пятнадцать. Рядом со стоком, в месте, куда попала пуля, откололась эмаль — надо будет закрасить. Хоть просто белой краской. Что еще? Вадим повесил душ, придирчиво огляделся. На стеклянной полочке под зеркалом в компании шампуней и дезодорантов ненавязчиво, но с достоинством обосновался небольшой черный пистолет. Вадим бросил его в карман абсолютно безотчетным движением — не оставлять же тут. Последнее. Господи, неужели последнее? Не расслабляйся, не расслабляйся, козлик (расслабиться — сразу рухнуть)… Пакет (да сколько можно пакетов?!) — с одежкой, пальчиками, инструментиками. Инструментики-то в чем виноваты? А что, хлебушек, опять-таки, этим ножом дальше резать? К завтраку? Да, нож, точно, сейчас бы забыл. Ага. Черт, легковат. А ну как не утонет? Вообще должон… А ну как нет? Чего б туда еще? Гантелю. Пять кило. Ежедневная уборка трупов гораздо быстрее приблизит вас к искомому состоянию бесповоротного Шварценеггера, чем утренняя зарядка. Тренажерный зал Аплетаева. Нормалек. Только перевязать горловину. Той же бечевкой. О! Но в прихожей выяснилось, что не совсем «о». Про куртку-то он забыл. Про верхнюю гимнюкову одежду. Короткая, плотная, недешевая, подбитая овчиной кожанка (тут мичман досадно изменил флотскому стилю ради авиационного — такое полагалось носить пилотам американских бомберов времен второй мировой). В пакет не влезет. Куда там. Забить. Будет бомжам радость. Хоть кому-нибудь польза от мудака. Он закинул пилотский кожан на плечо. Четыре сорок две. На улице изгалялся ветер, колотя какой-то незакрепленной жестью. Теплые, мокрые, насыщенные мельчайшего помола водой порывы забивали глотку, не давая дышать — Вадим пригнул и отвернул лицо. Ни один фонарь не горел и практически ни одно окно — видимость была немногим лучше, чем во вчерашнем лесу. Вообще в этот час нашпигованный человеками спальный район, гигантское ночное хранилище мыслящей материи, совершенно не казался обитаемым. Наоборот, очевидным становилось, что город — как и все придуманное и созданное людьми для собственного проживания, удобства еtс. — имеет другую сторону: зримую, понятную и осмысленную только для него самого. Гимнюкова куртка нырнула в первый же помойный контейнер. Молча метнулись тени. Кошки? Крысы? Стегоцефалы? В стиснутой девятиэтажками горловине двора ветер едва не сшиб с ног. За всю дорогу — а идти было немало, восемь кварталов, — ни единой машины не встретилось Вадиму, ни единого гребаного такси. При том, что это было, безусловно, к лучшему — лучше не делалось. Уровень «Спальный Район» сменился за очередным поворотом уровнем «Мир Реки» без предупреждения. Переизбыток панельных ориентиров (непригодных для ориентирования в силу скученной скучной идентичности) — вообще полным отсутствием последних. Поблизости темнота вытерта была до белизны — но дальше шла чистая, беспрекословная, монолитная, лишенная измерений. Лишь сбрызнутая, словно древний звездчатый скринсейвер, сыпью абстрактных огней: непонятно, насколько далеких и потому не дающих представления о ее, темноты, величине. На которую только ветер намекал — ровный, широкий, избавившийся от судорожной клаустрофобии дворов. Гремящий в гипотетической выси невидимыми проводами ЛЭП. Просторный пустырь, что предстоял Вадиму — кочковатый, засоренный жухлым травяным (тростниковым?) мочалом — полустаявший снег превратил почти в болото. Вадим прыгал, проваливался, хлюпал, увязал. Ноги тут же промокли. Наткнулся на обломки бетона, чуть не упал. Река проявлялась однородным мощным шелестом. Волны, едва-едва намеченные пенными штрихами на морщимых берегом сгибах, шли к тому под большим углом. Не без труда Вадим отыскал трубу. Канализационную, может, или еще какую — громадного диаметра, полувросшую в береговой и далее донный песок, ненамного совсем выступающую над водой горбылями бетонных сегментов и уходящую в реку метров на двадцать-тридцать. Не без труда шел по ней — не видать ни хера, да и волны, постоянно перекатывающие через сегменты, сделали скользкой полукруглую поверхность. Не без труда удержал равновесие, меча с размаху в Даугаву пакет — тот как в подпространство улетел, пропав для всех органов чувств одновременно. На обратном пути, за четыре квартала до дома, морось вновь дозрела до дождя.

За три… За два с половиной… Он увидел их почти издалека — не их, вернее, а машину: то ли увидел, то ли музон услышал, равномерное буханье из открытой дверцы. Их-то самих как раз — только пройдя мимо, вплотную буквально: четыре-пять рослых силуэтов в бесформенных куртках. Тачка была голимая. Фонари не горели. При приближении Вадима они, до того перебуркивающиеся, перелаивающиеся, замолчали; молчали, когда он проходил; молчали, когда миновал их — и уже когда удалился шагов на пять, кинули практически не интонированное и безадресное: «Э, мужик». Так, подумал Вадим, не оборачиваясь, не замедляя и не убыстряя темпа. «Мужик!» — громче, настойчивее. Молодой, пэтэушный, щенячий голос хочет казаться низким и веским. Индифферентный Вадим в этот момент достиг чернильного промежутка между глухими торцами. Он услышал, что сзади набегают, и все-таки остановился, развернулся. «Мужик…» — уже приглушенно, свойски почти, на выдохе от бега — первый надвинулся, напер (выше его на полголовы), прочие, подтянувшись, окружили. Да, четверо, здоровые, лиц в темноте не различить. «Чирку нарисуй, мужик», — от первого несло бухлом. «Лопатник давай,» — нетерпеливо велели слева. «Как-же-вы-мне-все-на-до-е-ли», — без малейшей эмоции произнес про себя Вадим, без малейшего намерения суя руку в карман. Правую руку. В правый карман.

«Ты че, не понял, кент?» — первый протянул пятерню — толкнуть, или за грудки сгрести, или за морду взять. Вадим вынул руку. Если бы в кармане оказался лопатник, он бы, наверное, отдал им лопатник. Или если бы гимнюковский пистолет стоял на предохранителе — он с ним ни в жисть бы не совладал. Но после выстрела в блеклый полубокс Вадим и не вспоминал ни про какие предохранители. Вспышка была слишком яркой и близкой — лица в ней он так и не успел разглядеть. Не дожидаясь даже, когда первый упадет, Вадим протянул руку влево — к другому источнику звука, и выстрелил еще дважды. Тогда только остальные среагировали и бросились бежать. Беззвучно, неправдоподобно быстро и в прямо противоположные стороны. Причем ни один — к машине.

11

Импровизированный плакат изображал два классических деревянных выгребных нужника-скворечника, расположенных строго один над другим. На двери второго этажа, куда вела лесенка с кокетливыми резными балясинками, висела табличка Management. На двери нижнего — Employees. Вадим старательно разгладил смазанную с обратной стороны клеем бумагу, прилепляя нонкоформистский плакатик поверх рекламно-«банзайного» на дверь начальственного кабинета. Отошел на шаг, полюбовался. Явившись сегодня на рабочее место с изрядным опозданием, он обнаружил, что там, в выгородке, горит свет (на улице по пасмурному декабрьскому обыкновению так толком и не рассвело — в знак траура о почившем мичмане Гимнюке Рига как могла уподобилась его любимому заполярному Североморску). Очкастый вернулся! — естественным образом подумалось Вадиму первым делом. Но то-то и оно, что нет — на второй день необъяснимое отсутствие в пресс-руме его руководителя породило уже всеобщую подспудную ажитацию. «Там Анатольич и Сам!» — шепнули Вадиму с восхищенной интонацией сплетни. Сотрудникам, однако же, официально-настоятельно, не допускающим возражений сыпучим тембром главы отдела инфбеза объявлено было, что Андрей Владленович удалился в плановый отгул и до Нового года в банке не появится: благо сегодня, 29 декабря, — всяко предпоследний рабочий день. Вскорости Вадим лицезрел Пыльного и сам: в компании Цитрона и условно-обобщенного его референта тот возник из-за стеклянной зажалюзенной стенки — и сразу же навесил экзистенциально-унылый взгляд на Аплетаева. Уныние, несомненно, проистекало из осознания общего несовершенства человеческой природы, наиболее наглядно явленного на конкретном примере антиобщественных и преступных, административно и уголовно наказуемых действий этого самого Аплетаева — в курсе каковых Михаил Анатольевич согласно должности был, понятно, уже давно. Возможно, с самого начала. Возможно, даже с того момента, когда первая спора крамолы попала на благодатную почву аплетаевского мозга. — Вы опоздали, — скорее констатировал, чем спросил Пыльный. Вадим, чувствуя слабость в коленях и пустоту в желудке, вскочил, сбивчиво… фу, поморщился на это Вадим и просто согласился, спокойно глядя снизу, со стула, в музейно-восковую вытянутую физиономию: — Увы.

Пыльный поколупал его водянистыми радужками еще столько времени, сколько, по его мнению, требовалось Аплетаеву для уяснения безвыходности своего положения и всесилия карающего инфбеза и тоном кладбищенского «аминя» приговорил: — Через час зайдете ко мне.

Вадим, раздавленный, по всей видимости, и, безусловно, заранее сдавшийся, отвернулся к монитору. «Правилами КМ запрещено направлять переплаченные суммы платежей на погашение таможенных платежей, — наставительно сказал ему монитор, — тем не менее, если ГСД на это пошла, то проводки такие. Задолженность бюджету: Д2311 К55; разрешение сумму не платить: Д55 К5721; если НДС можно списать в предналог, то: Д5701 К2311, если НДС списать в предналог нельзя, то: Д7510 К5721 (К2390).» Монитор бредил. Это был тяжкий маниакально-депрессивный психоз на фоне ментальной дивергенции. Вопреки правилам русского языка словами, которых в нем нет, и знакосочетаниями вовсе хаотическими монитор описывал гипотетический вариант отношений между условными представлениями о том, чего в действительности не существует. Если бы Вадим чуть поднапрягся и вспомнил кое-что из сакральных знаний, приобретенных за последние два с небольшим года, он, вероятно, смог бы и расшифровать значение аббревиатуры НДС, и доагадаться, что это за таинственные Д и К. Путем ряда умственных операций он даже, скорее всего, восстановил бы тот message, что вкладывал в свое обращение к человечеству анонимный автор информационного бизнес-агентства. Другое дело, что он заранее знал: внутренняя логика этого и всех подобных текстов никак не соотносится с логикой объективной реальности. Последовательное снятие листьев с данного информкочана не имело ни малейшего смысла ввиду априорного знания результата, вернее того, что результата — кочерыжки — не будет. Ибо как файл представлял вымышленную схему взаиморасположения денежных сумм, как сумм этих нигде в природе не имелось в виде осязаемых пачек хрустких банкнот, как любая банкнота является по сути лишь символом какого-то фрагмента стандартного золотого бруска — так и брусок этот имеет ценность исключительно символическую. Следовательно, абсолютный аналог всякой бизнес-информации и любых бизнес-операций — бред и жестикуляция слюнявого шизоида, производимые коим звуки и движения стопроцентно осмысленны для него самого и стопроцентно бессмысленны для всех остальных. Вадим все это, разумеется, знал; знал он и то, что мотивационная схема, заставляющая его участвовать в коллективном пи-ар-бормотании и пускании бизнес-слюней — попросту безумие следующего порядка. В соответствии с ней он занимался переливанием пустоты из ниоткуда в никуда ради условности (денег), которую можно обменять на бессмысленность (столик из автомобильного крыла, или — в счастливой перспективе, если он преуспеет в деле преумножения пустоты — мобильного телефона M-i-35 Siemens, дарящего тебе несравненное блажество разговора об условностях и бессмысленностях непосредственно во время плавания с аквалангом или гниения на дне лесного котлована). Знать-то он знал, но — абстрактно. А этим утром вдруг познал — и очень остро — ОЩУЩАТЕЛЬНО. Словно отрубили какой-то дурной наркоз. Собственно, ясно, какой — на ум Вадиму снова пришло слово «инерция». Привычная, всеобщая и безальтернативная социально-экономическая парадигма при всех громоздящихся друг на друга и друг друга порождающих нелепостях обладает — именно в силу привычности и безальтернативности — огромной инерцией воспринимаемости. Однако убийство четырех человек в течение двух суток оказалось, видимо, равным ей по силе встречным импульсом — и инерцию эту нейтрализовало. Вадим перестал двигаться в общем потоке с общей скоростью — и окружающее на всех уровнях: от сознательного до эмоционально-инстинктивного — явилось ему тем, чем было на самом деле. Полнейшей бней. Гротескной и смехотворной имитационной псевдожизнью. В ней совершенно нечего было делать и уж тем более нечего было ее бояться. Поэтому, придя сегодня в офис, Вадим так обескуражен был вопиющим отсутствием у себя вчерашнего страха. Наоборот — зудящие искушения одолевали его. Фальшивую реальность, так долго ему навязываемую, хотелось провоцировать, заставляя вновь и вновь проявлять свою фальшивость. И вот в перекрестно просматриваемом пресс-руме, спланированном в соответствии с главным принципом тоталитарно-чиновного дизайна, принципом подконтрольности каждого всем, Вадим принялся позволять себе недозволенное. Для начала он задвинул обратно под столешницу тумбу с ящиками. Черная (с легчайшей коричневатостью) амеба сорока сантиметров в диаметре, все, что оставил после себя людям Андрей Владленович, с любопытством выглянула на свет. Никто, впрочем, ею не заинтересовался. Вот, Вадик, спасибо. Текстовик Светочка вернула владельцу помятую кружку. Что это, кстати, на ней написано? «Я убил четырех человек», пояснил Вадим. Светочка оформила подобие улыбки, показывая: она поняла, что собеседник шутит, но не просекла юмора. Вадим подумал, выдвинул один из ящиков, покопался, извлек картинку, как-то нарытую им в Сети и даже выгнанную на принтере ввиду остроумия — но спрятанную в стол ввиду предосудительного содержания. Извозил тыльную поверхность канцелярским клеем из помадного тюбика и на глазах коллег пришпандорил на самурайца. На сей раз реакция воспоследовала, и довольно скоро. «Ты что, сдурел?» — нетрадиционный Олежек с несвойственным педерастам раздражением повертел пальцем у виска и ревностно содрал неполиткорректность, запятнавшую-таки голодного буси ошметьями приклеившейся бумаги. Вадим понял, что это не показное, что Олежек вполне искренне возмущен глупой выходкой. Голубой пиарщик целиком находился под действием того наркоза, что не дейстовал более на Вадима. Более того, в данном случае обезбаливающее относилось не иначе как к разряду опиатов: галлюцинаторный бред банковского бизнеса вызывал у его субъектов эйфорическую веру в себя и при любом на себя покушении рождал фрустрационное неудовольствие, обозначаемое торчками словосочетанием «ломать кайф». Причем относилось последнее, конечно, не только к Олежеку и не только к коллегам Вадима по банку. На игле сидела подавляющая часть сограждан — недаром Вадим успел за два года привыкнуть к быстрому завистливому напряжению собеседников при реакции на известие, что он теперь работает в REX\'е. Вот и Рита, например, в свое время без возражений раздвинула перед ним тонковатые ноги именно потому, что парень из банка — это КОМИЛЬФО. Да и сам он стал пихать между этими ногами свои пятнадцать с половиной, исходя из того же соображения: что модное дизайнерское бюро — это тоже комильфо. Их упражнения на пожертвованной клубу одиноких сердец мичмана Гимнюка черной простыне были не столько даже отправлением половой надобности, сколько — социальной. Вернее, отличить вторую от первой уже не представлялось возможным: так матерые героинщики со скрюченными потемневшими концами свято убеждены, что приход лучше секса — просто потому, что наркота давно заменила им и секс, и прочие радости жизни, и саму жизнь. Вспомнив о Рите, Вадим устыдился. Он не звонил своей девушке с самого Рождества. Вот это уже — НЕ комильфо. Он встрепенулся и потянулся к телефону. Набрал мобилку растущей верстальщицы.

— Хало? — безлико-деловитостно откликнулась по-латышcки верстальщица — хотя определитель, вестимо, проинформировал ее, кто звонит.

— Рита? — с преувеличенным энтузиазмом спросил об очевидном Вадим.

— О, — холодная ирония, легкая обида в подтексте, — какие люди!

— Привет! — побороть безобразную притворную приторность Вадиму не удавалось. — Ну как ты?

— Спасибо, что поинтересовался.

— Да, в общем, не за что. Риточка, — он зачем-то понизил голос и заторопился, — слушай… Я чего звоню… Я давно хотел тебе сказать… Только не решался… Это важно, — мстительно добавил он, вспомнив. Трубка неприступно молчала, но в явно заинтригованной тональности.

Вадим выдержал паузу, набрал в грудь воздуха и заорал на весь офис:

— Пошла ты на хуй!!!

Толкнув тяжелую высокую створку, Вадим едва не поддался чувству, накатывавшему на него всякий раз при входе в мраморную просторную гулкость холла Резиденции. Чувству — без преувеличения — восторженной торжественности, почтительного благоговения. Как и в любом посетителе, чувство это в нем с момента пересечения порога Цитадели (так, кстати, и значилось на табличке перед дверями: «REX. Citadele.») тщательно провоцировалось. Дерзкий восходил по дополнительным внутренним ступеням (мрамор, мрамор!) к посту охраны (пультовая бункера РВСН — не чета скромной будочке гимнюковских коллег). По лестнице, мудро удлинняющей перспективу царящего наверху ее гарда (Страж, Watcher — тоже не чета какому феде): перспективу хтонического торса, сужающуюся, сходящуюся по контурам прикрытой пиджачным воротником дельтовидной мышцы к равным сторонам равнобедренного подбородка, чей конус, лишь слегка усеченный категоричной линией нижней губы, оставлял в самой вершине пирамиды место источнику уничижительного, измельчающего и низводящего взгляда. Все было тонко продумано: взгляд этот в вершине пирамиды должен был вызывать подсознательную ассоциацию со знаменитой аллегорической картинкой на долларовых банкнотах, сразу погружая дерзкого в соответствующий когнитивный поток. Если же дерзости у посетителя хватало на то, чтоб дойти до КПП и настаивать на своем праве проникновения и причащения, из пришельца под взорами уже не менее трех стражей (сейчас двое были в черных штатских костюмах и один в черном милитарном) изымалась эссенция его личности — Пропуск. Последний сверялся, проверялся, сличался… То, что Вадим являлся работником этого же банка, только из другого здания, не давало ему привилегий. И то: он, пиарщик, рекламщик, мелкий функционер вспомогательной пресс-службы, был всего лишь дешевым фокусником, с лукавым видом валяющим дурака перед разинувшими дилетантские рты простецами из числа target-group, в лучшем случае — гипнотизером, вводящим доверчивого реципиента в покорный транс. Тогда как здесь, в оккультном святилище, творилось истинно магическое таинство, происходили алхимические реакции и попирались основные физические законы. Это был банк — невиданная во вселеной фабрика абсурда. Место, где из денег делают деньги. Из ничего — еще большее ничто. Но такое ничто, что обращается в несметные материальные объекты. Непостижимость этого процесса, в концентрированном виде отражающего мистицизм всей капиталистической экономики, всегда захватывала Вадима. Добавляя психологического эффекта к долгой процедуре Проверки, Выяснения и Уточнения (им бы меня еще на весах взвесить, как кандидата в Рай — на предмет праведности!). Однако же сегодня что-то опять помешало Вадиму. Наверху лестницы он увидел всего-навсего дорого одетого перекачанного долдона, а в совсем потерявшихся между скулами и надбровными дугами глазках — просто врожденную тупость в степени знакомого нароктического опупения. Эта пленка искусственных эндорфинов как полупрозрачные птичьи веки покрывала зрачки абсолютно всех представителей фауны Резиденции, встречаемых Вадимом по пути. Представители были закачаны зельем до отказа — и оттого в своем беге по коридорам (два из трех — с мобилой у уха) так напоминали гиперактивных сомнамбул, которые за очками (весьма частая деталь облика) прячут эту самую пленку, а телефон у уха держат затем, чтобы несущийся из него хаос фоновых шумов препятствовал проникновению в счастливый мир монетаристского глюка раздражающих раздражителей из внешнего мира. Псевдожизнь торжествовала в главном здании тем более наглядно, чем шустрее суетились ее субъекты, чем ярче отблеск несуществующих суперблаг, к которым они якобы бежали, светился на вдохновенных субъектовых лицах. Самое интересное, думал Вадим, пакуясь в лифт (девушка слева как раз завершила беседу по сотовому, а молодой человек справа начал), — это кому и за каким хреном занадобилось подсаживать такое количество биологической массы на иглу ложной стимуляции, заставляя ее направлять всю природную витальность на нервозное потогонное нихренанеделание? От чего так старательно отвлекают избыточную энергетику вида homo sapiens, заземляя ее в перегной денег и понтов? Какую эсхатологическую мельницу вращают все эти младшие менеджеры, страшие брокеры, черные маклеры, агенты по распространению, дилеры, юрисконсульты, пресс-атташе, секретари-референты, эксклюзивные дистрибьютеры, меся подошвами ковролин своих офисов, а пальцами — кнопки айбиэмовских клавиатур и нокиевских телефонов? Одна из трех зеркальных стен пугнула его сумрачным небритым мизантропищем в старом кожане (с китайской куртки он так и не удосужился свести кровь). Правый карман слегка оттопырен. Доппельгангер вышел на тропу войны, с неожиданной приязнью подумал Вадим и подмигнул гаду. Соседи косились. Третий этаж, куда лифт опростался Вадимом, контрастировал с прочими. Этаж был начальственный — здесь имели место берлоги Цитрона, Пыльного и иной руководящей нечисти калибром сильно выше среднего. Здесь были иные темпы, иные децибелы, иные мины. Здешняя коридорная фауна уступала разнообразием и активностью — вялые молчаливые эндемики как бы полностью провалились внутрь себя. Отчетливыми половыми признаками обладали лишь представительницы невнятной категории, традиционно именуемой «модели» (модели чего? — всегда хотелось уточнить Вадиму), столь же непременные в подобном антураже, сколь тараканы на коммунальной кухне — отчего и кажущиеся родом мелких (не в смысле роста — как правило изрядного, а в смысле общей бытийной незначительности) домашних, или в данном случае офисных, паразитов (хотя и обладали, наверное, номинальной деловой функцией — каких-нибудь секретарш). Расставаясь в преддверии кабинета главы отдела информационной безопасности с тертой своей курткой, Вадим испытал страннейшую для себя неохоту. Относилось это, понятно, не к кожану — к содержимому правого кармана. За то ничтожное время, что Вадим таскал с собой гимнюкову волыну, он успел наладить с ней загадочную телепатическую связь. Или, скорее, наоборот — пистолет прощупывал нового владельца, нуждаясь в симбиозе (чей уже, если на то пошло, и результат имелся…). Надо сказать, Вадим никогда не болел (в сознательном возрасте, по крайней мере) характерной для инфантильных интеллигентов платонической любовью к оружию, и над соответствующими справочниками отпотел свое в детстве, в том же возрасте, что над избранными статьями Малой медицинской энциклопедии. Но, оказавшись обладателем пусть скромного и невзрачного, но пистолета — устройства, предназначенного только и исключительно для уничтожения ближних, — он обнаружил, что тот помаленьку забирает над ним власть. Ощущение вооруженности замечательно попадало в резонанс стойкой, чуть лихорадочной взбудораженности, которую сообщало Вадиму презрение к столь позорно облажавшейся профессиональной реальности — и, похоже, взбудораженность подпитывало. — Садитесь, — устало, едва ли не с отвращением указал Пыльный. Вадим подумал, что во время оно Михаил Анатольевич, наверное, вот так же начинал допросы вверенной его попечению мелкотравчатой диссиды — еще до начала общения создавая у подследственного впечатление, что валандается терпеливый и незлобивый в сущности следователь с ним, попусту упорствующим, бог знает как давно и безрезультатно. Помимо воли включаясь в игру, «подследственный» робко опустился на краешек стула, догадываясь, что ему полагается волноваться и в свете этого оценив нехитрый, но эффективный прием визави. Тот держал немотивированно долгую паузу, то зависая длинным носом над лежащими перед ним на столе (темном, массивном и бескомпромиссном, как надгробие — не в пример экспрессивному дизайну, скажем, околоземного очкастого «деска») распечаткам, то прилипая к клиенту лишенными выражения глазами цвета болотной ряски. Процесс затягивался — от нечего делать Вадим стал смотреть в окно. Там меню тоже было небогатое: в непривычном ракурсе их собственное невзрачное здание да соседский слепой брандмауэр, продублированный шматом безнадежного декабрьского неба. В пику всему этому в допросной горел интенсивный свет и стояла тяжелая субтропическая жара.

— Все, что сейчас будет произнесено в этом кабинете… — Вадим вздрогнул, не сразу сообразив, откуда несутся скрипучие фонемы. — …никогда не должно покинуть его пределов, — без всякого ударения, но с суконно-казеным пафосом завершил Пыльный.

— Разумеется, — поспешно согласился Вадим и изготовился к диалогу. Однако вместо града вопросов последовала пауза номер два.

— Чем вы можете объяснить, что в болванке по рекламным балансам за квартал вместо шестидесяти трех и двух по эффективности — пятьдесят девять кома шесть? — и эта, вторая, реплика главы инфбеза сумела застать Вадима врасплох, когда он уже приноровился к новому Великому Молчанию.

— Э-э… м-м, — он безуспешно пытался въехать, о чем, собственно, речь. — Тут, понимаете ли… Видите ли, Михал Анатольич. Тут такая запутанная, неоднозначная…

— Это вы составляли новогоднее обращение? — не дослушав, прервал его Пыльный.

— А?… Да, Михал Анатольич. По личному, так сказать, поручению…

Пыльный свернул шею толстому перу Montblanc и покивал укоризненно: все, мол, с тобой, голубчик, ясно.

— Была дана высокая оценка, — неожиданно для себя сформулировал Вадим.

— И что же вы делали в помещении пресс-рума двадцать седьмого декабря сего года с восемнадцати десяти до девятнадцати тридцати пяти? — Пыльный вскинул взгляд от «монблана» на Вадима, и тот понял: вот он, настоящий вопрос. Как в боксе. Два удара отвлекающих, третий — нокаутирующий.

— Проводил анализ отчета Инфонет-фонда о влиянии глобальных коммуникаций и мультимедиа на банковское дело, — единым духом выпалил он заранее заготовленное.

— А что вам сказал Воронин, когда застал вас в пресс-руме? — тут же, без малейшего промедления, довесил Пыльный.

Знает?! Или — на понт берет? Надо отвечать. Отвечать…

— Воронин?! — с ненатуральной натуральностью изумился Вадим. Другого выхода, кроме как придерживаться зачатой совместно с покойным Гимнюком недоношенной версии, все равно не было. Кроме того, он хорошо помнил завет кого-то из лубянских патриархов, поучавшего: «Никогда ни в чем не признавайтесь! Даже если муж поймал вас за хуй на своей жене, отрицайте все. От страха хуй станет маленьким, вы вырветесь и убежите.»

— А разве Андрей Владленович это… заходил в пресс-рум? Двадцать… э… позавчера? Нет-нет, — Вадим развел руками, растопырив пальцы, решительно отодвигая в сторону, отметая саму подобную возможность. — Не заходил Воронин тогда… ну, при мне. Точно.

— Зачем вы пытаетесь ввести меня в заблуждение? — Пыльный постучал «монбланом» по ребру своего монструозного стола с сожалением и осуждением в трудноопределимой пропорции.

— Возможно, в мое отсутствие? — робко предположил Вадим, готовно начиная юлить. — Я в туалет выходил, видите ли, возможно, мы разминулись, возможно, как-то не заметили друг друга, — частил он, проделывая предписанные ситуацией заслоняющиеся недожесты и даже как бы извиваясь корпусом; и чем чаще частил, чем побитее заслонялся и извивался, — тем более потешным казалось ему происходящее. Он прекрасно осознавал, что по роли и даже по жизни должен испытывать страх, но испытывал лишь шампанскую игристую развеселость.

— В ваших интересах быть со мной максимально откровенным, — Пыльный окончательно перешел на следственную лексику.

— Да-да, разумеется…

— Вспомните: когда и при каких обстоятельствах в упомянутый период вы виделись с Виталием Манским из отдела компьютерного обеспечения?

А вот это застало Вадима врасплох по-настоящему. Виталик… Про Виталика-то он и забыл. Напрягшись, Вадим вспомнил: он выходит в сортир — Виталик на лестнице бинтует шею шарфом. Вадим возвращается из сортира — в пресс-руме Очкастый. Очень похоже на то, что где-то на лестнице они и столкнулись. Это был прокол. Это был, если честно, провал. А ведь это прова-ал, подумал Штирлиц. Вадимова версия явно не канала. Показания срочно требовалось корректировать, только непонятно, как. Поэтому Вадим озабоченно нахмурился, изображая приступ болезни Альцгеймера:

— Виталик?… Но позвольте… Двадцать седьмого… Нет-нет, я помню, Виталик, да… Но по-моему… Как мне кажется… Насколько мне помнится… Это все же было не позавчера… Вероятно, я ошибаюсь…

— Ошибаетесь, — безапелляционно подвредил Пыльный, — или преднамеренно лжете.

Ишь ты, как заговорил. А ведь старый импотент что-то просекает. Интересно, в какой степени? Вадиму и впрямь сделалось любопытно. Ну-ка, попытаемся мы тебя расшевелить:

— Ах да, конечно! — приступ счастливо миновал. — Теперь я вспомнил! Двадцать седьмого! Да-да!

— Что вы вспомнили? — впился Анатольич в Вадима энцефалитным клещом. — Отвечайте конкретно, четко, ясно!

— Виталика! — лучась облегченной радостью от возможности доставить маленькое удовольствие гражданину следователю, выдохнул Вадим. — Виталика помню! Был! На лестнице, прям как сейчас, и шарф такой пушистый, — он алкогольно прищелкнул себя по горлу, отчертил лихим пальцем воображаемую петлю, — наматывал!

— Что он вам сказал? Что?

— Он мне сказал… — Вадим замер. — Он… мне… сказал… А! Он мне сказал — ПОКА!

Пыльный, весь подавшийся было вперед, отвалился на спинку кресла, узловатыми пальцами извлек яростный аккорд из столешницы.

— Вы, Аплетаев, — сказал уже отчетливо угрожающе, — мне ваньку-то не валяйте.

Вадим растерянно изобразил всем телом аллегорию готовности к любому содействию и горя от того, сколь ничтожны его возможности.

— Вы, — нажал Пыльный, закрепляя достигнутый успех. — Видели. Воронина.

— Нет-нет-нет! Вы меня, вероятно, не совсем, не вполне правильно поняли! Это Виталика! Виталика — да, видел, причем именно двадцать седьмого! А вот Воронина… — Вадим сокрушенно потупился. — Извините… Простите… Так уж вышло… Как-то вот… Не встречал.

Михал Анатольич пристукнул «монбланом» — и они продолжили. В том же духе. Пыльный наседал. Вадим таращил честные глаза и тупо стоял на своем. В конце концов глава инфбеза поднялся из кресла и циркульно промерил кабинет из угла в угол. Раздраженно ослабил узел галстука.

— Баню тут развели!… — буркнул себе. Натыкал на телефоне трехзначный внутренний номер. — Маргулиса!… Борис! Почему у меня до сих пор кондиционер шпарит? Не-де-лю! Я тут как в печке! Мне что, тебя лично под конвоем?… Да! И чтоб завтра! Сегодня же! — бросил трубку. Покряхтев еще немного, растворил высокое югендстильное окно. Вернулся к столу и до крайности недовольно зашуршал бумагами. В субтропиках потянуло прибалтийским холодком. — У вас постоянные отношения с Ритой Даугавиете из дизайнерского бюро «Клява ун партниери»? — зашел Пыльный на бреющем с внезапной стороны.

— Были, — лаконично отозвался Вадим, ничуть не возмущенный столь грубым вторжением в частную жизнь.

— Каким образом? Почему?

— Видите ли, Михал Анатольич… — Вадим скромно приумолк. — Понимаете ли… Не далее как сегодня, если быть точным… — глянул на запястье, — пятьдесят… э, виноват, пятьдесят одну минуту назад я послал вышеупомянутую Риту Даугавиете из дизайнерского бюро «Клява ун партниери» на хуй.

Пыльный мигнул. Что-то у него там с чем-то не сошлось. Ситуация вышла за рамки штатной, и Михал Анатольич поступил с ней наименее затратным образом: проигнорировал.

— Так, — сказал он. — Как часто вы видитесь с господином Черносвином?

— С кем? — совершенно непритворно удивился Вадим.

— Так-так, — Пыльный что-то черкнул «монбланом» на шелестящих листочках, помечая и прикидывая. — Так-так-так…

Хмурые свои, ни в какую систему не увязанные вопросики Михал Аанатольич закидывал со стоицизмом ясновидца, играющего в морской бой. С равнодушной демонстративной последовательностью он кладет снаряд за снарядом впритирку к бортам тщательно зашкеренной субмарины вибрирующего, едва сохраняющего видимость самообладания оппонента. Вот когда тот, вконец ошалев, всхлипывая, сам предъявит свою тайную подлодку: на! бери! сдаюсь! — Анатольич, видимо, с недоуменно-печальным сарказмом покачает головой: ну, дескать, чудак-человек, ты что, ЭТО от нас думал сокрыть? думал, мы не узнаем? какая непростительная, нелепая наивность! да каждый твой шаг, каждый… Впрочем, тут же позволит сарказму смениться участием опытного падре, узревшего безнадежно заблудшую, но, возможно, еще не вконец потерянную для раскаяния и покаяния душу: вот тебе ручка, вот бумага, пиши, ничего не утаивая, чистосердечное смягчает!… А ведь ни черта ты, сморщенный хрен, не знаешь, думал Вадим, механически отпихиваясь от пыльных атак. Даже не догадываешься. И туман ты напускаешь, всезнание гэбешное корчишь именно потому, что — НЕ. Даже что с Ворониным случилось — и то не ведаешь. Пропал. Не предупредил. Семья, поди, волнуется. Тесть, поди, а? Куда это, думает, зятек стратился? Никак на свадебном моем подарке прямиком обратно на таити свои к блядям тамошним укатил? А вот взять тебя за лацкан, да и выложить тебе, пердуну геморроидальному, как оно у нас на самом деле. И на рожу твою пыльную посмотреть…

— Значит, вы утверждаете, — гнул без устали Анатольич, — что сдавали ключ на посту охраны именно охраннику Федору Подлесному? Вы точно это помните? Насколько вы в этом уверены?…

— Более-менее.

— Что это значит?

— Это значит ровно то, что значит. Не более. Но и не менее.

— Слушайте, Аплетаев!…

— Михаил Анатольевич, — Вадим, уставший от уставной позы (на сиденье лишь полжопы, спина прямая, корпус наклонен в направлении следователя, шея искательно вытянута), сел удобнее. Развалясь. — У вас закурить не будет?… Закурить, — он для наглядности помахал перед ртом двумя пальцами.