— Вы неважно выглядите. Идите домой и ложитесь в постель!

Я покачал головой:

— Можно мне поспать здесь пару часов?

— В другом конце коридора у нас есть еще одна кладовая. Я поставлю вам туда кровать.

Когда я лег, мои мысли вернулись к Самарину. Интересно, в его каморке воздух такой же спертый, как здесь? Ему тоже кажется, что в комнате тесно? Он тоже слышит бульканье в батарее? Это был чулан без окна, и я лежал в полной темноте. Поднес руки к лицу, но ничего не разглядел.

Иногда думаешь, что дело закончилось, а в действительности оно только еще начинается. Так было утром, когда Самарин с Велькером провожали меня к машине. А иногда кажется, что находишься в самом водовороте событий, а в действительности все уже закончилось. Началось ли уже то, что мы собираемся довести до конца этой ночью? Конечно, пока еще ничего не происходит. Но где-то там… Распределены ли роли и обязанности так, чтобы события — какие бы рассуждения и договоренности за ними ни стояли — могли развиваться только по одному сценарию?

То, что меня беспокоило, было всего лишь какое-то смутное чувство. Какой-то страх, что я по своей медлительности в очередной раз опоздаю, не успею сообразить, что же на самом деле происходит прямо у меня на глазах. Поэтому я еще раз прокрутил все в голове: чего хочет Велькер и чего Самарин, что оба получат в лучшем случае и потеряют в худшем, какие неожиданности могут грозить им обоим, да и нам тоже.

На этом я уснул. В полночь меня разбудила дежурная сестра:

— Они вернулись.

Филипп, Нэгельсбах и Велькер сидели в сестринской и обсуждали, где лучше произвести обмен. Велькер хотел, чтобы это было укромное, тихое место, лучше всего на окраине.

Нэгельсбах выступал за открытую, освещенную площадь или улицу в центре города:

— Я хочу видеть противников!

— Чтобы убедиться, что они не устроили засаду? Мы назначаем, где и когда произойдет встреча. Мы рассчитаем время так, чтобы они не успели устроить засаду.

— Но там, где светло и открыто…

— В момент обмена один-двое из нас должны находиться в резерве, чтобы наблюдать, самим оставаясь незамеченными. Чтобы в случае неожиданности вмешаться.

Мы выбрали Луизен-парк. Там есть деревья и кусты, за которыми можно спрятаться, и рядом широкий газон. Остальные должны были поехать вверх по Вердерштрассе, а мы с Самариным зайдем со стороны Лессингштрассе. Обмен произойдет в центре парка.

— Вдвоем мы справимся с обменом, Филипп? А вы двое останетесь в засаде?

Я принял решение, остальные кивнули. Нэгельсбах согласился снова надеть полицейскую форму.

— Возможно, нас очень выручит то, что мы якобы подключили полицию.

Теперь нам оставалось только ждать. Старый большой механический будильник в сестринской комнате медленно отсчитывал секунды. Нэгельсбах нашел два коробка со спичками и строил башенку, две спички вдоль, две поперек, головки четко по очереди на все четыре стороны. Велькер закрыл глаза, лицо у него было такое напряженное, как будто он производил в уме сложные арифметические вычисления. Филипп радовался предстоящему обмену, как увлекательному приключению.

Я пошел в кладовку, включил свет, и Самарин поговорил со своими людьми.

— Они уже десять минут стоят на Аугустен-анлаге.

— Скажите, чтобы они оставались там, пока не получат дальнейших указаний.

Потом я его отвязал и помог встать с кровати.

— А с этим что? — Он кивнул на свои стянутые смирительной рубашкой руки.

Я накинул ему поверх рубахи пальто.

— Смирительную рубашку с вас снимут ваши люди.

Даже в смирительной рубашке он казался очень опасным. А ну как навалится на меня такая груда мускулов — по стенке ведь размажет! Пока мы шли к машине, я старался держаться от него подальше. Он ни слова не сказал ни когда увидел остальных, в том числе и одетого в форму Нэгельсбаха, ни когда мы с Нэгельсбахом посадили его между собой на заднее сиденье, ни когда двинулись в путь.

Мы припарковались на Лессингштрассе, Велькер с Нэгельсбахом пошли вперед. Я объяснил Самарину, где должны остановиться его люди и откуда войти в парк вместе с детьми, Самарин передал указания.

Потом мы тоже вышли и стали ждать у входа в парк, Филипп справа от Самарина, а я слева. Я не видел ни Нэгельсбаха, ни Велькера. Зато на другом конце парка видел кусты, за которыми они должны были спрятаться.

Луна находилась во второй четверти, было достаточно светло, чтобы рассмотреть кусты, деревья и скамейки. Серое пятно широкого газона отсвечивало серебром. Мне снова стало страшно, опять появилось ощущение, что я упустил нечто важное, и я попытался еще раз прокрутить все в голове. Мы отправим вперед Самарина, а они детей. Или просто возьмут и расстреляют нас с Филиппом? Или вообще не появятся на месте встречи, а будут за нами наблюдать, выжидая, пока у нас сдадут нервы, и когда мы решим уйти с пустыми руками, они на нас нападут? Они… Но меня лихорадило, и мысли мои путались. Ситуация вдруг показалась мне до смешного неправдоподобной. Где-то там впереди притаились Нэгельсбах с Велькером, как мальчишки, готовые неожиданно выскочить, заорать «у-у-у» и всех напугать. Рядом со мной стоит Самарин, как медведь на цепи с кольцом в носу, — я бы не удивился, если бы при каждом его движении слышался лязг металла. Филипп настороженно, как охотник в засаде, всматривался в темноту и казался довольным.

Сначала на другой стороне парка показался свет фар. Потом большой автомобиль остановился, двое мужчин вышли, открыли задние двери и высадили из машины мальчика и девочку. Они двинулись нам навстречу, и мы двинулись навстречу им. Не было слышно ничего, кроме шороха гравия под ногами.

Когда расстояние между нами сократилось до двадцати метров, я сказал Самарину:

— Прикажите им остановиться и послать вперед детей.

Он отдал команду по-русски. Мужчины остановились, сказали мальчику с девочкой что-то вроде «идите!», и те пошли.

— Ну, давай!

Он кивнул и тоже пошел. Приблизился к своим людям, обменялся с ними парой слов, и они отправились к Вердерштрассе. Дети начали спрашивать: «Что такое? Где папа?» Филипп рявкнул, чтобы они помолчали, — надо поторапливаться. Подойдя ко входу в парк, мы обернулись. Обернулись в тот самый момент, когда это произошло.

Мы не увидели, откуда был выстрел. Только услышали его. За первым сразу раздался второй. Мы видели, как упал Самарин, как пригнулись двое его провожатых, то ли чтобы посмотреть, что с ним, то ли пытаясь укрыться, то ли и то и другое, и я подумал: «О господи», услышал тишину парка, эхо выстрела в голове, а потом все пришло в движение. Спутники Грегора выпрямились, стреляя, побежали к своей машине, вскочили в нее и скрылись из виду.

Скорее — детей в машину, одному из нас остаться с ними для присмотра… Но тут, прежде чем я успел опомниться, они уже бросились вперед: «Папа!»

Велькер вышел навстречу из-за кустов на другой стороне парка и принял их в свои объятия. Филипп побежал к Самарину. Когда, запыхавшись, подоспел и я, Филипп уже поднимался с земли.

— Он убит.

— Где Нэгельсбах?

Филипп закричал на Велькера:

— Где Нэгельсбах?!

Велькер показал на кусты в конце дорожки:

— Вон там…

Тут мы его увидели. Он шел к нам, с трудом волоча ноги, зажимая ладонью бок.

— Чертов кретин! — бросил Филипп Велькеру. Никогда еще я не видел его в таком гневе. — Давай, Герд, надо отнести его в машину.

Мы побежали к Нэгельсбаху, подхватили его под руки и потихоньку, шаг за шагом, повели к машине.

— А что мне… — Велькер бежал рядом с нами.

— Сидите и дожидайтесь полицию!

В некоторых домах в окнах загорелся свет.

7

Поплатиться пенсией

Мы подвели Нэгельсбаха к машине, доставили в больницу и в операционную. Через два часа Филипп вытащил пулю и зашил кишечник и живот. Потом подсел ко мне, снял шапочку и маску и радостно улыбнулся:

— У меня для тебя кое-что есть.

Я взял у него пулю:

— Она понадобится полиции.

— Нет, полиции понадобится вот эта. — Между большим и указательным пальцами он держал еще одну пулю.

Я удивился.

— Когда-то, лет этак сто назад, в него попала другая пуля, видимо, тогда было слишком опасно ее вынимать. Старушка бродила у него внутри и сегодня оказалась по соседству с новой. — Он начал озираться. — А полиция уже приходила?

Я отрицательно покачал головой.

— Ведь это Велькер стрелял в Самарина, я правильно понял?

— Видимо, у Самарина было при себе оружие, Велькер забрал его. Он заходил в кладовку к Самарину?

— Пока ты спал? Он об этом не говорил, а я не обратил внимания. Неужели Самарин сам ничего не заметил? Он что, промолчал?

— Заметить наверняка заметил. А промолчать… Не стал бы он жаловаться нам, что Велькер забрал оружие, это на него не похоже.

— Все шло хорошо до тех нор, пока этот кретин…

— Речь обо мне? — Перед нами стоял Велькер. — Вы просто ничего не видели. Грегор пошушукался со своими людьми, потом они схватились за оружие, и когда они…

— Это полная чушь! Самарин в смирительной рубашке не мог ни на кого напасть! И почему вы не стреляли в его людей? Почему выстрелили ему в спину?

— Я… — Велькер с трудом сдерживал слезы. — Я вдруг понял, что все было впустую. Что Грегор проиграл одно сражение, но не всю войну. Что он не остановится, и скоро мои мучения пойдут по новому кругу. — Слезы, с которыми он боролся, были слезами ярости. — Бог ты мой, неужели вы не понимаете? Этот человек меня терроризировал который уже месяц. Он завладел моим банком, убил мою жену, угрожал моим детям — нет, я ни о чем не жалею. Я дошел до точки, но все равно ни о чем не жалею.

— Что сказали полицейские?

— Я их не дождался.

— Вы смылись?

Он подсел к нам:

— Нашел такси у Коллини-центра и увез детей. Сегодня они пережили такой ужас. Я не готов принести их в жертву ради того, чтобы дело было раскрыто по горячим следам. — Он накрыл мою руку своей ладонью. — Честно говоря, я не был на сто процентов уверен, серьезно ли вы говорили про полицию. Я в этом деле полный профан, ничего не понимаю в уголовном праве. Законно ли все, что мы сделали? То, как действовали вы с вашими друзьями? Кстати, как себя чувствует полицейский?

— Он справится.

— Как раз по его поводу я и засомневался. Бывший полицейский ввязывается в сомнительную историю, — не грозит ли это дисциплинарным взысканием? Не придется ли ему поплатиться своей пенсией? Мне не хотелось брать на себя всю ответственность, поэтому я решил посоветоваться с вами. Но даже вместе с вами — брать на себя такую ответственность, не обсудив это с ним самим?.. Не знаю. Как вы думаете, когда мы сможем с ним поговорить?

— Через пару дней, — ответил Филипп. — Неужели вы думаете, что нас не вычислят? Нас и так уже четверо, еще в курсе дела Фюрузан, ее подруга, ночная сестра и фрау Нэгельсбах, а еще кто-то мог видеть, как подъезжала и уезжала наша машина или как мы с Гердом тащили раненого Нэгельсбаха. А то, что Грегор работал у вас в банке, полиция выяснит в мгновение ока. И что вы им скажете?

— Правду! Что он был связан с русской мафией, что пытался использовать мой банк для отмывания денег, что на его совести убийства и что… что в конце концов ситуация вышла из-под его контроля.

Успешно залатав Нэгельсбаха, Филипп позвонил его жене. И вот мы очутились лицом к лицу с нею, под ее изучающим взглядом.

— Кто в него стрелял?

— Люди Самарина.

— Почему?

— Самарин убит.

— Кем?

— Как раз сейчас мы рассуждаем, чем же, собственно говоря, можем помочь полицейскому расследованию. И должны ли это делать. — Велькер смотрел на фрау Нэгельсбах, словно ожидая от нее поддержки и совета. — И скажет ли спасибо ваш муж, если полиция… и общественность…

По лицу Велькера она догадалась, что это он застрелил Самарина. Посмотрела на него и покачала головой. Потом повернулась к Филиппу:

— Отведи меня к нему. Хочу быть рядом, когда он проснется.

Они ушли. Велькер решил остаться:

— Дождусь вашего друга. Деньги не считайте, я беру все расходы на себя. Поверьте, мне ужасно жаль, что он ранен.

Он смотрел на меня так, как будто ему действительно было ужасно жаль.

Я кивнул.

8

Обидчивый малый

Я вышел из больницы в надежде найти на стоянке такси. Но было еще слишком рано.

Ко мне подошел человек. Сначала я не узнал его — Карла-Хайнца Ульбриха.

— Садитесь, отвезу вас домой.

Я слишком скверно себя чувствовал и слишком устал, чтобы отказываться. Он повел меня к своей машине, теперь уже не к бежевой «фиесте», а к светло-зеленому «поло». И придержал мне дверь. Дороги были пусты, но скорость он все равно не превышал.

— Вы плохо выглядите.

Что я мог ответить!

Он засмеялся:

— Не удивительно после тех испытаний, которые выпали на вашу долю за последние двадцать четыре часа.

Я снова ничего не сказал.

— У водонапорной башни вы здорово сработали, мне понравилось. Но в парке вам просто повезло, разумными такие действия не назовешь.

— Вы действительно не мой сын. Возможно, вы сын моей покойной жены, но я вам не отец. Когда вы… когда вы были зачаты, я находился в Польше, очень далеко от жены.

Но он не обратил на мои слова никакого внимания.

— Наверное, теперь вы уже и сами знаете, люди из синего «мерседеса» — русские. Они москвичи, в Германию приехали два-три года назад, сначала жили в Берлине, потом во Франкфурте, а теперь здесь. Я говорил с ними по-русски, но они вполне прилично знают немецкий.

— У вас потрясающе богатый опыт слежки.

— Я в этом деле собаку съел. Теперь понимаете, что из нас получилась бы хорошая команда?

— Мы — команда? А мне показалось, что вы скорее будете работать не за, а против меня.

Он обиделся:

— Так вы же сами меня не подпускаете. А лишняя информация никогда не помешает.

Я не хотел его обидеть.

— Дело не в вас. Мне не нужна команда. Никогда не хотел ее иметь, никогда не имел и теперь, в столь преклонных летах, заводить точно не буду.

А потом я подумал, что спокойно могу сказать ему всю правду:

— К тому же дни мелких частных детективных агентств сочтены. Я сумел так долго продержаться, потому что все тут хорошо знаю — город, людей, жизнь. И потому что знаю, к кому, где и когда могу обратиться за помощью. Но сегодня этого недостаточно. Дел, которые мне пока еще поручают, едва хватает, чтобы оплатить контору. Вдвоем мы бы тоже заработали не больше.

Мы ехали мимо Луизен-парка. Полиции уже не было. Газон, кусты и деревья мирно дремали в предрассветных сумерках.

— Не могли бы вы… Не знаю, правда ли, что вы не мой отец или только не желаете им быть. Но я хотел бы посмотреть фотографии моей матери и узнать, какой она была. А если он не вы, то кто мог бы быть моим отцом? У вас же наверняка есть какие-то подозрения! Знаю, вы хотите, чтобы я от вас отстал. Но нельзя же делать вид, что меня и нас просто не существует!

— Нас?

— Зачем сто раз повторять один и тот же вопрос! Вы отлично понимаете, о чем я говорю. Мы действуем вам на нервы, вам больше всего хотелось бы, чтобы мы сидели там у себя и не высовывались и вы бы нас не слышали и не видели.

Опять он обиделся! Каких, однако, обидчивых малых набирала на службу госбезопасность!

— Это неправда. Я только что был в Котбусе, очень симпатичный городок. Просто я не ваш отец, и если бы даже вы приехали из Зинсхайма, я бы все равно был им не больше, чем сейчас, когда вы из… откуда вы?

— Из Преслау, к северу от Берлина.

Я посмотрел на его профиль. Честное лицо обиженного человека. Аккуратно зачесанные на пробор волосы. Бежевая куртка. Блестящие черные брюки — на вид пластмассовые — и светло-серые сандалии. Лучше бы он попросил купить ему что-нибудь из одежды, чем рассказывать о Кларе. Но я понимал, что от этого мне не отвертеться.

— Сколько вы еще пробудете в Мангейме? Заходите ко мне в следующее воскресенье! А пока оставьте меня в покое!

Он кивнул.

— В четыре часа устроит?

Мы договорились на четыре. И уже подъехали к Рихард-Вагнер-штрассе. Он обежал вокруг машины и снова придержал мне дверь.

— Спасибо!

— Выздоравливайте!

9

Реверси

Весь день я пролежал в постели. Турбо мурлыкал, свернувшись клубочком у меня на ногах. Ближе к обеду пришла Бригита и принесла куриный бульон. Вечером позвонил Филипп. Он ругал себя за то, что не отослал меня в воскресенье домой. Как мое сердце? С Нэгельсбахом все в порядке, в среду я могу его навестить. Заодно нам надо кое-что обсудить всем втроем.

— Полиции сегодня не было. Как думаешь — пронесет? Мне не верится.

Однако же пронесло. Допросили только Велькера. Он сообщил о русском происхождении Самарина, о его поездках в Россию, о том, как он уезжал туда на полгода, о его сомнительных контактах и попытках внести в банк «Веллер и Велькер» огромные суммы наличных денег для якобы русских вкладчиков. В урне в Луизен-парке, недалеко от выхода на Вердерштрассе, полиция нашла пистолет, которым был застрелен Грегор, — пистолет Макарова. На Грегоре была смирительная рубашка, убит он был выстрелом в спину, — это было похоже на казнь. Жители соседних домов слышали стрельбу, хлопанье автомобильных дверей, шум отъезжающих машин — словом, бандитские разборки.

Во вторник в «Маннхаймер морген» появилась статья «Казнь в Луизен-парке?», а в пятницу другая — «Бандитские войны в Мангейме?». Через несколько дней газета задалась вопросом, не внедрилась ли русская мафия в криминальные структуры Мангейма и Людвигсхафена. Однако дело ограничилось маленькой заметкой.

Мы с Филиппом сидели в больнице у постели Нэгельсбаха и оба ужасно смущались. Словно нашкодившие мальчишки, которые отделались легким испугом, тогда как третий из-за их проделки сильно пострадал. Мы же не нарочно! Но исправить уже ничего нельзя. По справедливости, Велькер должен предстать перед судом, а Нэгельсбах с Филиппом заслуживают дисциплинарного взыскания. Мне, наверное, полагалось бы обвинение по какой-нибудь гам статье о халатности.

— Черт подери… Полиция про нас не вспоминает, с каждым днем мой оптимизм набирает обороты, сегодня я в четыре раза оптимистичнее, чем в понедельник, а завтра буду уже раз в восемь. — Филипп широко улыбнулся.

— Вы меня, наверное, не поймете, — Нэгельсбах бросил на нас виноватый взгляд, — но я не хочу скрываться от полиции. Я всегда был чист перед собой и перед законом. Признаю, я неофициально обсуждал с Рени свои служебные дела. Но она всегда умела держать язык за зубами, к тому же некоторые преступления я раскрыл только благодаря ее помощи. А здесь ведь совсем другое. Велькер должен предстать перед судом. Те преступления, которые совершил Самарин, безусловно, послужат смягчающим обстоятельством. Но сколько ему за это скостят, посадят его на год-два, дадут условный срок или признают невиновным — это решать судье.

— А что думает ваша жена?

— Она считает, — он покраснел, — она говорит, что речь идет о моей душе. Что мы с ней выдержим все испытания, а если потребуется, она пойдет работать.

— О вашей душе? — Филипп смотрел на Нэгельсбаха как на полоумного. — А как насчет моей?

Вид у Нэгельсбаха был несчастный.

— Я не могу, потратив всю свою жизнь на то, чтобы привлекать людей к ответственности за совершенные ими проступки, на старости лет вдруг…

— Закон не требует от вас, чтобы вы шли в полицию и добивались суда над Велькером. Перед законом вы останетесь чисты, даже если этого не сделаете.

— Но, господин Зельб, вы же понимаете, что я имею в виду!

Филипп встал, постучал себя по лбу и вышел из палаты. Нэгельсбах не играет в шахматы, так что я принес реверси.[11]

— Сыграем?

Мы сели, расставили фишки и начали переходить с красной стороны на зеленую и с зеленой на красную. Закончив одну партию, мы молча сыграли вторую, а потом третью.

— Да, я понимаю ваши резоны. И принимаю все, что сказала ваша жена. В пользу такого решения говорит и еще одно обстоятельство. Помните человека, который на вашей прощальной вечеринке ворвался к вам в дом, чтобы увидеться со мной? Он за нами следил, и не исключено, что захочет нас шантажировать. Скорее Велькера, чем вас, Филиппа или меня.

— Нет, не помню. — Нэгельсбах смущенно улыбнулся. — На прощальной вечеринке я был слегка не в форме.

— Если вы пойдете в полицию, то из нас троих мне грозят наименьшие неприятности. Причинение смерти по неосторожности, потому что по нашей халатности Велькер взял пистолет Самарина. По крайней мере, так можно коротко описать происшедшее. Выглядит ли такое объяснение слишком искусственно? В отличие от вас с Филиппом, мне не грозит дисциплинарное взыскание. Наша авантюра не ударит по репутации частного детектива, скорее даже наоборот. А вот для полицейского на пенсии и хирурга из городской больницы ситуация неприглядная. Одним словом, обо мне вы можете не беспокоиться. Однако мы действовали втроем, втроем разработали всю операцию, втроем подготовили ее и провели, так что теперь можем только совместно решить, должны мы или нет поставить в известность полицию. Таким образом, вы должны либо убедить Филиппа, либо смириться с тем, что Велькер не предстанет перед судом.

Я ждал, но он ничего не говорил. Лежал с закрытыми глазами.

— Кстати, что касается доводов, которые приводил в свое оправдание Велькер, я думаю, он прав. Самарин не оставил бы его в покое. Защитили бы его полиция и суд? Ничего подобного, и вы знаете это не хуже меня.

Он медленно открыл глаза:

— Я должен еще раз все обдумать. Я…

— Хочу кое-что сказать по поводу души. Вы ведь не замараете свою душу, если раз в жизни не будете честны перед законом! Как раз наоборот: если вы всегда честны перед законом и перед самим собой, то зачем вам душа! Она существует для того, чтобы мы могли прийти к согласию с самими собой, когда нас что-то гложет. Я не люблю коррумпированных полицейских. Но знаю таких, кто, один раз оступившись и тяжело это пережив, сумел прийти к согласию с самим собой, благодаря чему стал настоящим полицейским. Полицейским, для которого слово «душа» не пустой звук.

— Я таких тоже знаю. Но всегда их немножко презирал. — Он выпрямился в постели, обвел рукой палату, показал на пустое место для второй кровати, на телевизор, телефон, цветы и попытался пошутить: — Видите, теперь я тоже коррумпирован. Самому мне такие вещи не по карману. За меня платит Велькер.

10

Мой клиент

Вечером я сидел у себя в конторе и писал письмо Вере Сободе. О том, что с отмыванием денег в банке «Веллер и Велькер» покончено. Что банк был похож на сумасшедший дом, в котором сумасшедшие заперли врачей и медсестер и выдавали себя за врачей и медсестер. Что Самарин, предводитель сумасшедших, мертв. И что власть снова попала в руки доктора Велькера. Сравнение Нэгельсбаха мне понравилось.

По почте пришло письмо от Велькера. Благодарственное, и эта благодарность сопровождалась чеком на двенадцать тысяч марок. Кроме того, в субботу через две недели он приглашает меня на праздник по поводу его возвращения на Густав-Кирххофф-штрассе. Там мы еще раз соберемся все вместе.

Я подумал, не должен ли представить ему детальный финансовый отчет, как обещал при получении заказа. Обычно по окончании дела я составляю своим клиентам письменный отчет. Дело закончено? Клиенту от меня больше ничего не нужно. Поблагодарил, заплатил и пригласил на встречу — прощальную. Для него вопрос исчерпан. А для меня?

Кто до смерти напугал Шулера? Самарин не признался, но и не отрицал категорически. Мне не верилось, что он убрал с дороги Шулера просто из-за денег. Иначе бы не сказал, что Шулер научил его читать и писать. Если он убил его своими или чужими руками, значит, за этим стоит что-то большее, чем кейс с деньгами. А что? И чем же он до смерти напугал Шулера?

Или я просто себя обманываю? Не хочу осознать, что сам был причиной смерти Шулера? Не потому ли я выискиваю какие-то не зависящие от меня обстоятельства, что истинные причины следует искать в его старческой слабости и неловкости и в моей медлительности? Физическая немощь, плохой день, сумасшедшая сумма денег — не достаточно ли для того, чтобы привести Шулера в то состояние, в котором он был, когда мы встретились?

Я встал и подошел к окну. Вон там стояла его «изетта», вон там он отдал мне кейс, там он выехал на встречную полосу и вылетел между светофором и деревом на газон. Вон там под деревом он умер. На светофоре загорелся красный свет, желтый, зеленый, снова желтый и красный. Я не мог отвести от светофора взгляд: такого цвета была смерть бывшего учителя Адольфа Шулера.

Самарин ли так его напугал, или виноват возраст и расшатанные нервы — я мог его спасти и не спас. Я перед ним в долгу. Вернуть его к жизни я не в силах, зато способен разобраться в смерти. Теперь он мой клиент.

Красный, желтый, зеленый, желтый, красный. Нет, разобраться я должен не только ради Шулера, но и ради себя самого, разобраться в своем последнем деле. Потому что это дело для меня последнее. Кроме дела, полученного только благодаря случайной встрече в горах, я вот уже несколько месяцев не получал никаких заказов. Возможно, мне еще раз поручат искать поддельные больничные листы. Но я не захочу за это браться.

Жаль, что нельзя выбирать свое последнее дело. Дело, являющееся итогом жизни, конечным результатом, дело, которое подводит черту и обобщает все, что ты успел сделать. Вместо этого последнее дело оказывается столь же случайным, как и все остальные. Вот так и бывает: решаешь одни проблемы, потом другие, и тут выясняется, что это и есть твоя жизнь.

11

Тысячи возможностей

Я выловил Филиппа в коридоре.

— Ноги моей больше там не будет. — Он кивнул в сторону палаты Нэгельсбаха.

— Ты получил заключение медэкспертизы?

— Заключение медэкспертизы?

Наконец он понял, чего я хочу, и вспомнил, что заключение у него на столе.

— Пошли!

Оба стула перед его столом были завалены бумагами и письмами, так что я сел на кушетку, как будто ожидая, когда же Филипп вытащит свой молоточек и начнет стучать мне по колену, проверяя рефлексы. Он полистал официальный отчет.

— Грудь и живот сдавлены, задеты жизненно важные органы, пробит затылок — повреждения крайне тяжелые.

— Я видел его незадолго до смерти. Он вел себя очень странно. Как будто его сильно напугали.

— Может, он был болен. Может, по ошибке принял много снотворного. Может, ему прописали несовместимые лекарства. Может, он плохо перенес какое-нибудь новое успокоительное или новые таблетки от давления. Господи, Герд, существуют тысячи причин, почему человеку может стать плохо и он попадает в аварию.

Мне как-то не верилось, что Шулер мог по ошибке принять не то лекарство или выпить слишком много снотворного. Шулер не был рассеян. Горы книг и бумаг в его доме производили впечатление хаоса, однако в этом хаосе царил образцовый порядок. Так неужели он был не в состоянии разобраться со своими таблетками?

Филипп продолжал стоять на своем:

— Мне надо кое-что сказать тебе, Герд. Ты должен…

— А если я выясню, какие таблетки он принимал? Если найду его врача, ты ему позвонишь?

— А что он может сказать?

— Не знаю. Вдруг он действительно выписал Шулеру новые таблетки, от которых тому стало плохо? Или Шулер сам купил себе таблетки, а врач скажет, что они не сочетаются с теми, которые ему были выписаны. Или же выяснится, что у Шулера была аллергия на клубнику и кто-нибудь заставил его съесть клубничину. Что у него была астма и он испугался до смерти, потому что кто-то отобрал у него бронхолитик. Если я буду знать, что именно могло его напугать, мне будет проще искать того, кто за этим стоит.

— Если выяснишь, я тебе помогу.

Он старался изобразить заинтересованность, но мысли его были явно заняты другим.

— Ты должен остановить Нэгельсбаха! Ты должен его остановить, пока не поздно. Я тебе не рассказывал, потому что не люблю говорить гоп, пока не перепрыгнул, но моя кандидатура выдвинута на пост заведующего хирургическим отделением в одной потрясающей частной клинике. И сейчас любое разбирательство может поставить на моей карьере жирный крест.

— Я думал, тебя отправляют на пенсию.

— Так бы и случилось. Но в частных клиниках на пенсионный возраст иногда закрывают глаза. С утра до вечера поливать цветочки на балконе и кататься на яхте — это не для меня. И потом, сестры… Представляешь себе, у меня появится шанс начать все с чистого листа. Работать там, где нет Фюрузан, где она не будет за мной следить, отпугивая остальных. Может быть, я только поэтому и чувствую себя старой цирковой клячей. Потому что рядом постоянно торчит Фюрузан.

— Я уже говорил с Нэгельсбахом.

— У Нэгельсбаха душа! Душа у него, понимаете!.. Моей душе хоть волком вой, если у меня не будет больницы.

Он был близок к отчаянию. Может быть, женщины обожают его вот за это? За то, что он умеет безраздельно отдаваться одному чувству?

— Знаешь, хоть тебе и не хочется, но, если тебе что-то нужно от Нэгельсбаха, тебе все равно придется с ним поговорить.

— Я не мастер вести такие разговоры.

— А ты постарайся. Он же не упертый, просто очень добросовестный. Но к твоим словам отнесется серьезно.

Филипп приуныл:

— У меня нервы ни к черту, чуть что — я срываюсь. Сестрам нравится, когда я на них рычу. А Нэгельсбаху наверняка не понравится. — Он посмотрел на часы. — Мне пора. Как ты думаешь, что он сделает?

— Как только его выпишут, он сразу пойдет в полицию — или не пойдет, но, прежде чем пойти, он нам скажет. А до выписки тебе, видимо, придется потерпеть.

Он засмеялся и покачал головой: ты и сам, дескать, знаешь, что я так не могу.

— Разве у меня хватит терпения?

12

В отпуске

Я поехал в Шветцинген, обошел всех соседей Шулера, расспрашивал их про адрес его племянницы, пока меня не отправили на Веркштрассе за железную дорогу. Калитка в сад была открыта, на двери я обнаружил записку, что фрау Шуберт сейчас вернется.

Я ждал. В маленьком садике напротив хозяйка купала в цинковой ванночке садовых гномов, они ныряли в воду грязные и грустные, а выныривали чистые и веселые.

Племянница Шулера приехала на велосипеде.

— Ах, это вы! Сейчас я сварю нам кофе.

Я помог ей внести в дом покупки. Потом появился разносчик напитков, для которого она оставила на двери записку, и я затащил на кухню составленные у калитки ящики с пивом, лимонадом и минералкой. Когда я закончил, кофе уже булькал в кофеварке.

Она немного смущалась.

— Я не запомнила ваше имя и не смогла сообщить о похоронах. Вы из-за этого пришли? Погребение состоится в следующий вторник.

Я пообещал прийти, и она пригласила меня на поминки. Когда я заговорил о книгах, которые якобы одолжил ее дядюшке и которые мне теперь понадобились, она предложила съездить со мной в дом Шулера, чтобы я сам их поискал. По дороге она рассказала, что ей предложили продать дядину библиотеку.

— Представьте, пятнадцать тысяч марок!

— Вы единственная наследница?

— Детей у него не было, мой двоюродный брат несколько лет назад разбился на параплане. Дом достанется мне, его нужно полностью приводить в порядок, так что деньги за книги придутся весьма кстати.

Не знаю цен на старые книги. Но я прошелся по дому Шулера и увидел, что он собрал необыкновенную библиотеку. Во-первых, книги о территории между Эдингеном и Вагхойзелем, во-вторых, книги о железных дорогах и банках в Бадене — думаю, что здесь было представлено все когда-либо напечатанное на эту тему. В основном это были маленькие брошюры, но иногда попадались толстые фолианты с полотняными или кожаными переплетами и многотомники девятнадцатого века, например о юстировке Рейна и о мелиорации его лугов инженер-полковником Туллой, о виадуках и железнодорожных туннелях в Оденвальде или о речной полиции на Рейне и Неккаре от момента ее появления до наших дней. У меня возникло искушение забрать с собой книгу о строительстве башни Бисмарка[12] на Святой горе, выдав ее за свою, якобы одолженную Шулеру. Но я удержался.

В ванной комнате над раковиной нашлась аптечка. Сердечные таблетки и таблетки от давления, средства от бессонницы и головной боли, от запора и поноса, для простаты и для вегетативной нервной системы, мази для вен и суставов, пластырь для мозолей и ножички, чтобы их срезать, кое-что в нескольких экземплярах, многое с истекшим сроком годности, некоторые тюбики высохли, некоторые изначально белые таблетки пожелтели. Я оставил ножички, пластыри, мази, таблетки от запора и поноса, укрепляющие и нормализующие. Собрал успокоительные, снотворные, сердечные средства и таблетки от давления, всего получилось семь пакетиков. Содержимое аптечки почти не уменьшилось.

Фрау Шуберт открыла окна, и весенний воздух вступил в борьбу с оставшейся после Шулера вонью. В кухне уже не пахло протухшей едой и подвалом, теперь там обосновался лимонный запах чистящих средств и царил четкий порядок.

— Вы так и не нашли свои книги? — Фрау Шуберт посмотрела на мои пустые руки.

— У вашего дяди их слишком много. Я решил сдаться.

Она кивнула, одновременно сочувствуя мне и гордясь своим дядей-библиофилом.

— Как и медикаментов, их у него тоже слишком много. Я заходил в ванную комнату, а там все ими забито.

— Он не мог ничего выбросить. К тому же он любил старые медикаменты, знаете, в баночках. Новые, в пластиковых ячейках и алюминиевой фольге, ему было тяжело открывать, ведь пальцы-то у него совсем скрючились от подагры. Он все время поручал мне вынимать и перекладывать для него лекарства. — Она смахнула с глаз слезинку.

— Кто его лечил?

— Доктор Армбруст с Луизенштрассе.

Перед уходом мы остановились у стены, на которой у Шулера висели фотографии. На одной он сам, молодой, с широкой улыбкой, стоит около своей «изетты», положа на нее руку, как фельдмаршал на стол с картами. Мы смотрели, пока фрау Шуберт не расплакалась снова.

Из телефонной будки на Хебельштрассе, из которой когда-то не согласился позвонить Велькер, я позвонил Филиппу:

— Доктор Армбруст с Луизенштрассе в Шветцингене.

— А, это ты, Герд! — Видимо, мой звонок пришелся весьма некстати. Но Филипп проявил покорность. — Сейчас позвоню.

Чуть позже я ему перезвонил и узнал, что доктор Армбруст в отпуске и его не будет три недели.

— Теперь ты оставишь меня в покое?

— Не мог бы ты позвонить ему домой? Если уж его нет на работе… Может быть, он не уехал из города.

— Ты хочешь сказать…

— Да, я хочу сказать, прямо сейчас.

Филипп вздохнул. Но нашел номер и сказал:

— Не отключайся, я позвоню ему по сотовому.

Дома, как и в кабинете, доктора Армбруста не оказалось. Экономка сообщила, что он уехал на весь отпуск.

13

Капучино и пирог с яблоками

В воскресенье ближе к вечеру пришел Ульбрих. Он перестал обижаться на то, что я отказываюсь от своего отцовства. Где-то я читал, что восточные немцы ценят простые домашние радости, поэтому в субботу испек пирог с яблоками. Он ел с большим аппетитом, попросил шоколадной крошки, чтобы посыпать капучино со взбитыми мною сливками, который он приготовил в своей чашке. Турбо позволил ему почесать себя за ухом, так что домашних радостей он, по-моему, вкусил не меньше, чем при социализме.

Я отобрал для него несколько Клариных фотографий. На полке у меня хранятся пять альбомов: в одном Клара-девочка с родителями и братом, в другом Клара, уже красавица, во время занятий теннисом, лыжами и танцами, в третьем наши помолвка, свадьба и свадебное путешествие, четвертый посвящен последним месяцам в Берлине и первым годам в Гейдельберге. От всех этих альбомов мне становится грустно. Но самый грустный альбом — последний, послевоенный: пятидесятые и шестидесятые годы. Яркая, блестящая Клара, мечтавшая о шикарной жизни с мужем-прокурором, сделавшим прекрасную карьеру, и вместо этого вынужденная влачить жалкое существование, становилась все мрачнее и мрачнее. Тогда я сердился на нее и за эту мрачность, и за ее упреки. Ну не смог я больше быть прокурором — сначала потому, что меня никуда не брали из-за моего прошлого, а потом потому, что все во мне восставало против необходимости, пусть и вынужденной, всем вместе делать вид, будто никакого прошлого у нас вообще не было. Я стал частным детективом, неужели нельзя было с этим примириться? Почему же она не могла любить меня таким, какой я есть? Теперь я знаю, что любить человека можно не только за то, какие у него лицо, смех, шутки, ум или заботливое отношение, но также за положение в обществе и финансовое благополучие. Смогла бы она обрести счастье в материнстве? После Карла-Хайнца Ульбриха она уже не могла иметь детей, — видимо, во время родов что-то пошло не так.

Внешне это на ней никак не отразилось. На фотографии, датированной апрелем сорок второго года, которую я сделал перед домом на Банхофштрассе после ее возвращения из якобы итальянского путешествия с Гиги, она смеялась. А в июне сорок первого она, очень веселая, шла по Унтер-ден-Линден. Может быть, ее фотографировал тот, другой? К этим снимкам я приложил одну школьную фотографию, одну пятидесятых годов, на которой она наконец снова играет в теннис, потому что я снова зарабатываю достаточно денег, и еще одну, сделанную незадолго до смерти.

Ульбрих медленно, не говоря ни слова, рассматривал снимки.

— Отчего она умерла?

— У нее был рак.

Он сделал грустное лицо и покачал головой:

— И все равно это несправедливо. Мне кажется, мало родить ребенка, его надо еще и… — Он не договорил.

Что бы я сделал, если бы Клара не отказалась от сына? Задавала ли она себе этот вопрос? Решила, что я не смогу его принять?

Он снова покачал головой:

— Нет, это несправедливо. Какая она была красавица! Ее мужчина… этот ее мужчина наверняка тоже был красив. А теперь посмотрите на меня. — Он приблизил ко мне свое лицо, как будто я до сих пор его не видел. — Если бы отцом были вы, еще куда ни шло. Но так…

Я не выдержал и засмеялся.

Он не понял почему. Сделал себе еще один капучино и взял еще кусок пирога.

— Я читал «Маннхаймер морген». Хочу сказать, ваша полиция себя не особенно утруждает. У нас бы все пошло по-другому. Хотя не исключено, что здесь тоже все пойдет по-другому, если кто-то даст полиции подсказку.

Его взгляд больше не был огорченным. Стал, скорее, требовательным, как при нашей первой встрече. Ульбрих перестал обижаться, потому что считает, что взял надо мной верх?

Я молчал.

— Собственно говоря, лично вы ничего такого не сделали. Но тот, который из банка… — Он подождал, а поскольку я ничего не говорил, он продолжил продвигаться на ощупь. — Думаю, он не случайно предпочел не сообщать полиции, что он… И думаю, что он наверняка предпочел бы, если бы кто-то другой не сообщил полиции, что…

— Под кем-то вы имеете в виду себя?

— Зачем так грубо! Вы так говорите, как будто я… Я только хотел сказать, что ему не следует полагаться на случай. Вы все еще на него работаете?

Не собирается ли он шантажировать Велькера?

— Неужели ваши дела так уж плохи?

— Я…

— Вам надо вернуться туда, где вы жили раньше. Там система безопасности тоже будет развиваться семимильными шагами, как и везде, и предприятия там тоже будут искать представителей, а страховые компании — агентов, которые знают местные условия. Здесь же у вас практически нет шансов. Ваше слово против нашего — зачем вам это?

— Мое слово? Да что я скажу? Я ведь просто спросил. Я имею в виду… — Помолчав, он тихо произнес: — Я уже многое перепробовал — и в охранной конторе, и страховым агентом, и ухаживал за животными. Все не так просто.

— Мне очень жаль.

Он кивнул:

— Больше ничего в этом мире не бывает бесплатно.

Когда он ушел, я позвонил Велькеру. Хотел его предупредить, чтобы он был готов к разговору с Ульбрихом, если тот его навестит.

— Большое спасибо, что вы мне позвонили!

Он спросил имя и адрес, и голос его звучал совершенно спокойно.