Не знаю цен на старые книги. Но я прошелся по дому Шулера и увидел, что он собрал необыкновенную библиотеку. Во-первых, книги о территории между Эдингеном и Вагхойзелем, во-вторых, книги о железных дорогах и банках в Бадене — думаю, что здесь было представлено все когда-либо напечатанное на эту тему. В основном это были маленькие брошюры, но иногда попадались толстые фолианты с полотняными или кожаными переплетами и многотомники девятнадцатого века, например о юстировке Рейна и о мелиорации его лугов инженер-полковником Туллой, о виадуках и железнодорожных туннелях в Оденвальде или о речной полиции на Рейне и Неккаре от момента ее появления до наших дней. У меня возникло искушение забрать с собой книгу о строительстве башни Бисмарка[12] на Святой горе, выдав ее за свою, якобы одолженную Шулеру. Но я удержался.

В ванной комнате над раковиной нашлась аптечка. Сердечные таблетки и таблетки от давления, средства от бессонницы и головной боли, от запора и поноса, для простаты и для вегетативной нервной системы, мази для вен и суставов, пластырь для мозолей и ножички, чтобы их срезать, кое-что в нескольких экземплярах, многое с истекшим сроком годности, некоторые тюбики высохли, некоторые изначально белые таблетки пожелтели. Я оставил ножички, пластыри, мази, таблетки от запора и поноса, укрепляющие и нормализующие. Собрал успокоительные, снотворные, сердечные средства и таблетки от давления, всего получилось семь пакетиков. Содержимое аптечки почти не уменьшилось.

Фрау Шуберт открыла окна, и весенний воздух вступил в борьбу с оставшейся после Шулера вонью. В кухне уже не пахло протухшей едой и подвалом, теперь там обосновался лимонный запах чистящих средств и царил четкий порядок.

— Вы так и не нашли свои книги? — Фрау Шуберт посмотрела на мои пустые руки.

— У вашего дяди их слишком много. Я решил сдаться.

Она кивнула, одновременно сочувствуя мне и гордясь своим дядей-библиофилом.

— Как и медикаментов, их у него тоже слишком много. Я заходил в ванную комнату, а там все ими забито.

— Он не мог ничего выбросить. К тому же он любил старые медикаменты, знаете, в баночках. Новые, в пластиковых ячейках и алюминиевой фольге, ему было тяжело открывать, ведь пальцы-то у него совсем скрючились от подагры. Он все время поручал мне вынимать и перекладывать для него лекарства. — Она смахнула с глаз слезинку.

— Кто его лечил?

— Доктор Армбруст с Луизенштрассе.

Перед уходом мы остановились у стены, на которой у Шулера висели фотографии. На одной он сам, молодой, с широкой улыбкой, стоит около своей «изетты», положа на нее руку, как фельдмаршал на стол с картами. Мы смотрели, пока фрау Шуберт не расплакалась снова.

Из телефонной будки на Хебельштрассе, из которой когда-то не согласился позвонить Велькер, я позвонил Филиппу:

— Доктор Армбруст с Луизенштрассе в Шветцингене.

— А, это ты, Герд! — Видимо, мой звонок пришелся весьма некстати. Но Филипп проявил покорность. — Сейчас позвоню.

Чуть позже я ему перезвонил и узнал, что доктор Армбруст в отпуске и его не будет три недели.

— Теперь ты оставишь меня в покое?

— Не мог бы ты позвонить ему домой? Если уж его нет на работе… Может быть, он не уехал из города.

— Ты хочешь сказать…

— Да, я хочу сказать, прямо сейчас.

Филипп вздохнул. Но нашел номер и сказал:

— Не отключайся, я позвоню ему по сотовому.

Дома, как и в кабинете, доктора Армбруста не оказалось. Экономка сообщила, что он уехал на весь отпуск.

13

Капучино и пирог с яблоками

В воскресенье ближе к вечеру пришел Ульбрих. Он перестал обижаться на то, что я отказываюсь от своего отцовства. Где-то я читал, что восточные немцы ценят простые домашние радости, поэтому в субботу испек пирог с яблоками. Он ел с большим аппетитом, попросил шоколадной крошки, чтобы посыпать капучино со взбитыми мною сливками, который он приготовил в своей чашке. Турбо позволил ему почесать себя за ухом, так что домашних радостей он, по-моему, вкусил не меньше, чем при социализме.

Я отобрал для него несколько Клариных фотографий. На полке у меня хранятся пять альбомов: в одном Клара-девочка с родителями и братом, в другом Клара, уже красавица, во время занятий теннисом, лыжами и танцами, в третьем наши помолвка, свадьба и свадебное путешествие, четвертый посвящен последним месяцам в Берлине и первым годам в Гейдельберге. От всех этих альбомов мне становится грустно. Но самый грустный альбом — последний, послевоенный: пятидесятые и шестидесятые годы. Яркая, блестящая Клара, мечтавшая о шикарной жизни с мужем-прокурором, сделавшим прекрасную карьеру, и вместо этого вынужденная влачить жалкое существование, становилась все мрачнее и мрачнее. Тогда я сердился на нее и за эту мрачность, и за ее упреки. Ну не смог я больше быть прокурором — сначала потому, что меня никуда не брали из-за моего прошлого, а потом потому, что все во мне восставало против необходимости, пусть и вынужденной, всем вместе делать вид, будто никакого прошлого у нас вообще не было. Я стал частным детективом, неужели нельзя было с этим примириться? Почему же она не могла любить меня таким, какой я есть? Теперь я знаю, что любить человека можно не только за то, какие у него лицо, смех, шутки, ум или заботливое отношение, но также за положение в обществе и финансовое благополучие. Смогла бы она обрести счастье в материнстве? После Карла-Хайнца Ульбриха она уже не могла иметь детей, — видимо, во время родов что-то пошло не так.

Внешне это на ней никак не отразилось. На фотографии, датированной апрелем сорок второго года, которую я сделал перед домом на Банхофштрассе после ее возвращения из якобы итальянского путешествия с Гиги, она смеялась. А в июне сорок первого она, очень веселая, шла по Унтер-ден-Линден. Может быть, ее фотографировал тот, другой? К этим снимкам я приложил одну школьную фотографию, одну пятидесятых годов, на которой она наконец снова играет в теннис, потому что я снова зарабатываю достаточно денег, и еще одну, сделанную незадолго до смерти.

Ульбрих медленно, не говоря ни слова, рассматривал снимки.

— Отчего она умерла?

— У нее был рак.

Он сделал грустное лицо и покачал головой:

— И все равно это несправедливо. Мне кажется, мало родить ребенка, его надо еще и… — Он не договорил.

Что бы я сделал, если бы Клара не отказалась от сына? Задавала ли она себе этот вопрос? Решила, что я не смогу его принять?

Он снова покачал головой:

— Нет, это несправедливо. Какая она была красавица! Ее мужчина… этот ее мужчина наверняка тоже был красив. А теперь посмотрите на меня. — Он приблизил ко мне свое лицо, как будто я до сих пор его не видел. — Если бы отцом были вы, еще куда ни шло. Но так…

Я не выдержал и засмеялся.

Он не понял почему. Сделал себе еще один капучино и взял еще кусок пирога.

— Я читал «Маннхаймер морген». Хочу сказать, ваша полиция себя не особенно утруждает. У нас бы все пошло по-другому. Хотя не исключено, что здесь тоже все пойдет по-другому, если кто-то даст полиции подсказку.

Его взгляд больше не был огорченным. Стал, скорее, требовательным, как при нашей первой встрече. Ульбрих перестал обижаться, потому что считает, что взял надо мной верх?

Я молчал.

— Собственно говоря, лично вы ничего такого не сделали. Но тот, который из банка… — Он подождал, а поскольку я ничего не говорил, он продолжил продвигаться на ощупь. — Думаю, он не случайно предпочел не сообщать полиции, что он… И думаю, что он наверняка предпочел бы, если бы кто-то другой не сообщил полиции, что…

— Под кем-то вы имеете в виду себя?

— Зачем так грубо! Вы так говорите, как будто я… Я только хотел сказать, что ему не следует полагаться на случай. Вы все еще на него работаете?

Не собирается ли он шантажировать Велькера?

— Неужели ваши дела так уж плохи?

— Я…

— Вам надо вернуться туда, где вы жили раньше. Там система безопасности тоже будет развиваться семимильными шагами, как и везде, и предприятия там тоже будут искать представителей, а страховые компании — агентов, которые знают местные условия. Здесь же у вас практически нет шансов. Ваше слово против нашего — зачем вам это?

— Мое слово? Да что я скажу? Я ведь просто спросил. Я имею в виду… — Помолчав, он тихо произнес: — Я уже многое перепробовал — и в охранной конторе, и страховым агентом, и ухаживал за животными. Все не так просто.

— Мне очень жаль.

Он кивнул:

— Больше ничего в этом мире не бывает бесплатно.

Когда он ушел, я позвонил Велькеру. Хотел его предупредить, чтобы он был готов к разговору с Ульбрихом, если тот его навестит.

— Большое спасибо, что вы мне позвонили!

Он спросил имя и адрес, и голос его звучал совершенно спокойно.

— До субботы!

14

Господь все видит и давно уже заметил тебя

Больше всего удовольствия от устроенного Велькером праздника получили дети. По возрасту они были близки друг к другу, Мануэль и сын Велькера Макс чуть старше, чем дочь Велькера Изабель и Анна, дочь подружки Фюрузан, которая нам помогала у водонапорной башни. Сначала мальчики, не обращая внимания на девочек, уселись за компьютер. Девочки шушукались и хихикали. Бригита морщилась. Она предпочла бы, чтобы они занимались компьютером, чем смотреть, как они барахтаются в сетях, ловко расставленных представительницами прекрасного пола. Но ради хихикающих девочек мальчишки бросили компьютер и принялись флиртовать — Ману с Изабель, унаследовавшей от матери темные волосы и блеск в глазах, а Макс со светловолосой Анной. Сад был большой, и когда мы с Бригитой решили прогуляться до растущего у забора грушевого дерева, то увидели, как одна парочка любезничает под сливой, а вторая — на каменной ограде, возле которой растут розы. Безобидная домашняя сценка. Но Бригита все равно забеспокоилась, когда стемнело, а дети все не возвращались к столу, который был накрыт прямо в саду, и пошла их искать. Они сидели на балконе, пили колу, ели чипсы и рассуждали о любви и смерти.

Пришли Нэгельсбахи, Филипп с Фюрузан, подруга Фюрузан со своим другом и мы с Бригитой. Филипп явно испытывал облегчение из-за того, что Нэгельсбах не обратился в полицию. Кроме нас была еще молодая женщина, которую Велькер представил нам как учительницу Макса из гимназии имени курфюрста Фридриха и встретил с восхищением, не выходившим за рамки приличий.

Остальных гостей я забыл — то ли соседи и друзья, то ли какие-то знакомые по теннисному клубу.

Сначала разговор перескакивал с одной темы на другую, но вино — шардоне из Пфальца — пилось так легко, еда — мучная похлебка, речной окунь, творог с ежевикой и многое другое — казалась такой простой и сытной, а пламя свечей создавало такой уют, что скованность сама собой испарилась. Велькер выступил с небольшой речью — выразил радость по поводу возвращения домой и встречи с детьми. Поблагодарил участников операции «Водонапорная башня». Он не стал пояснять, почему покидал дом и за что нас благодарил. Но все остались довольны.

Когда в саду похолодало, а в доме разожгли камин, Велькер отвел меня в сторону:

— Прежде чем пойти в дом, не прогуляемся ли немного по саду?

Мы прошли по лужайке и сели на скамейку под сливой.

— Я много думал о Грегоре и о нас, Велькерах. Мы взяли его в свой дом, но ему доставались только жалкие подачки с барского стола. А поскольку мы чувствовали себя его благодетелями, то вовсю пользовались его услугами. В детстве у меня была комната в мансарде, а у него в подвале, чтобы зимой он мог следить за отоплением: тогда еще топили не маслом, а углем. — Он медленно наклонил голову. — Я попытался вспомнить, когда же именно, еще ребенком, впервые понял, что он меня ненавидит. Но так и не вспомнил. Меня это просто не интересовало, вот я и не замечал. — Он посмотрел на меня. — Разве это не ужасно?

Я кивнул.

— Знаю: то, что я его застрелил, еще ужаснее. Но в каком-то смысле одно другого стоит. Понимаете, что я пытаюсь сказать? Детские ощущения выросли и приносят плоды, как сказано в Библии. У него это убийство моей жены и все остальное, а у меня то, что только таким образом я смог от него избавиться.

— Он говорил, что хорошо относился к вашей жене.

— Штефани ему нравилась так, как слуге может нравиться дочь ненавистного хозяина. В конце концов, она была по другую сторону, а если борьба идет не на жизнь, а на смерть, остальное уже не имеет значения. Когда Штефани выступила против него, борьба пошла не на жизнь, а на смерть.

В доме зажегся свет, отблески падали на лужайку. Но под сливой было темно. «Один и один будет два» — кто-то поставил запись Хильдегард Кнеф,[13] и мне захотелось обнять Бригиту и танцевать с ней вальс.

— Где же они… Неужели поджидали Штефани прямо у хижины? Ума не приложу, как им удалось идти за нами, чтобы мы не заметили! А мы-то думали, что, кроме нас, там никого нет! — Он прижал ладони к глазам и вздохнул. — До сих пор не могу избавиться от кошмара. Единственное, чего я хочу, — проснуться и все забыть.

Мне стало его жаль. И одновременно я не хотел знать того, что он мне рассказывал. Я ему не друг. Я выполнил его заказ. Теперь у меня другой заказчик.

— О чем вы говорили с Шулером, когда приходили к нему вечером?

— Шулер…

Если я и обидел его, сменив тему, то он ничем этого не показал.

— Мы с Грегором были у него вместе. Он рассказывал о своей работе с архивом и о страсбургском следе негласного компаньона, по которому потом пошли вы. Еще…

— Вы спрашивали у него про деньги? Деньги из кейса?

— Он сам об этом заговорил. Правда, в тот момент я ничего не понял. Он сказал, что в человеке просыпается подозрительность, если он находит в подвале чемодан денег. Что у него возникает вопрос, кому они принадлежат. И, говоря это, смотрел на Грегора.

— А что вы…

— Я был с ними не все время. У меня был… у меня был понос, так что я часто уходил в туалет. Видимо, Шулер нашел деньги в той части старого подвала, где ему, вообще-то, делать было совершенно нечего, а деньги эти хранил там Грегор. Шулер задумался и начал подозревать Грегора, потому что я из Велькеров, а Грегор не член семьи. А потом он попытался наставить своего бывшего ученика на путь истинный.

Его смех звучал одновременно язвительно и грустно.

— Наверное, еще вы захотите узнать, в каком состоянии был Шулер. От него противно пахло, но чувствовал он себя хорошо. Кстати, он не угрожал. Даже не сказал, что деньги у него. Это Грегор выяснил только на следующий день.

Песня закончилась, раздались аплодисменты, смех, крики, потом она зазвучала еще раз, громче.

Мне хотелось если уж не танцевать, то хотя бы подпевать. «Господь все видит и давно уже заметил тебя».

Он положил руку мне на колено:

— Я никогда не забуду, что вы для меня сделали. Когда-нибудь воспоминания об этих месяцах, слава богу, поблекнут. До сих пор хорошее я помнил гораздо лучше, чем нанесенные мне обиды, а вы как частный детектив сделали для меня только хорошее. — Он встал. — Пойдемте в дом?

Когда Хильдегард Кнеф пела свою песню в третий раз, я танцевал с Бригитой.

Часть третья

1

Слишком поздно

Почему это состояние не могло длиться вечно? Ясное, светлое и безоблачное, с легкой примесью грусти и печали. Грусти из-за Штефани Велькер, Адольфа Шулера и Грегора Самарина — да, из-за причинившего столько горя и заплатившего за это своей жизнью Грегора Самарина, — и печали оттого, что мы только сейчас обнаружили, как легко наши ноги и наши тела нашли общий ритм, какое удовольствие мы друг от друга получаем. Почему нельзя танцевать так весь год, этот, и еще один, и еще один, и все оставшиеся годы, сколько бы их ни было.

Такое же счастье испытывали и остальные, я это видел: Нэгельсбахи улыбались, как будто у них была общая тайна; с лица расстроенного из-за мыслей о старости Филиппа стерлась досада, а с лица Фюрузан — усталость после долгого пути от Анатолийского нагорья до Германии и усталость после многих, слишком многих бессонных ночей, в течение которых она зарабатывала деньги, чтобы отослать их своим домашним; Бригита сияла так, будто все наконец уладилось. Велькер не танцевал. Скрестив руки, он стоял в дверях и приветливо смотрел на нас, словно в ожидании, что мы вот-вот уйдем. Когда детям пришла пора ложиться спать, мы откланялись.

Через несколько дней мы с Бригитой поехали на Сардинию. У Мануэля начались каникулы, и отец устроил ему сюрприз: повез кататься на лыжах. Бригита, которая понятия не имела о планах папаши и даже закрыла свой салон, чтобы провести время с Ману, сказала: «Сейчас или никогда». Теперь мы живем по ее графику, а не по моему.

Десять дней на Сардинии — ни разу еще мы не проводили вместе так много времени. Наш отель мог похвастаться разве что остатками былой роскоши: темно-красная кожа на креслах и диванах в гостиной потрескалась, в столовой не горели люстры, а латунные краны в ванной плевались ржавой водой. Но обслуживали нас внимательно и заботливо. Отель стоял среди деревьев заросшего парка на берегу маленькой бухточки с галечным пляжем, и как только мы выходили в парк или на пляж, нам тут же услужливо приносили два шезлонга, маленький столик, иногда зонтик и по желанию кофе, воду, кампари или местное белое вино.

Первые дни мы только полеживали, смотрели, щурясь, сквозь листву на солнце и на уходящее за горизонт море. Потом взяли напрокат автомобиль и стали ездить вдоль побережья и по узким извилистым дорогам в горы, осматривали деревушки — в каждой церковь, рыночная площадь и прекрасный вид на долину, а кое-где еще и на море. На рыночных площадях сидели старички, и я бы с удовольствием к ним присоединился, послушал бы о том, какими опасными разбойниками они были в свое время, рассказал бы, каким ловким детективом в свое время был я, похвастался бы Бригитой. В Кальяри мы, преодолев неимоверное количество ступеней, поднялись на панорамную террасу на месте средневекового бастиона, откуда любовались видом на гавань и крыши домов, не похожие одна на другую. В маленьком портовом городишке был праздник с торжественной процессией, хором и музыкантами — играли и пели так трогательно, что у Бригиты на глазах выступили слезы. Последние дни мы снова провели лежа под деревьями или на пляже.

На Сардинии я влюбился в Бригиту. Звучит глупо, я знаю. Мы вместе уже много лет, и что же меня с ней связывало, если не любовь! Но только на Сардинии у меня открылись глаза. Как хороша Бригита, когда она свободна от забот и хлопот! Какая у нее походка — легкая и в то же время энергичная! Какая она чудесная мать, как верит в Ману, хоть и боится за него! А какая она остроумная! Как мило подшучивает надо мной! С какой любовью относится ко мне, к моим чудачествам и привычкам! Как массирует мне больную спину! Сколько света и радости вносит она в мою жизнь!..

Я попытался вспомнить, какие ее желания я когда-то не исполнил, чтобы исполнить их теперь. Сказать нежные слова без особого повода, подарить цветы, почитать вслух, придумать что-нибудь интересное, чего мы еще не делали, принести вдруг бутылку вина, которое ей понравилось в ресторане, или сумку, на которую она обратила внимание, увидев в витрине, — все это такие мелочи, и мне стало стыдно, что я столько лет на них скупился.

Дни пролетали незаметно. Я взял с собой из дома несколько книг, но ни одной не дочитал до конца. Лежа в шезлонге, я с большим удовольствием смотрел, как читает Бригита, вместо того чтобы читать самому. Или смотрел, как она спит или просыпается. Иногда она не сразу понимала, где находится. Увидев голубое небо, голубое море, сперва смотрела растерянно, потом вспоминала и улыбалась мне, заспанная и счастливая.

Я счастливо улыбался ей в ответ. Но в то же время мне было грустно. Снова я оказался слишком медлительным, мне потребовались годы, когда должно было хватить недель или месяцев. А поскольку мысль о том, что я слишком медлительный, обычно приходит ко мне в тех случаях, когда из-за своей медлительности я что-то упускаю и теряю навсегда, то и в этот раз у меня было чувство, что для нашего счастья теперь уже слишком поздно.

2

Евангелие от Матфея, 25, 14–30

Вернувшийся после каникул загорелый Ману осчастливил Бригиту словами: «Как хорошо дома». Меня он ошарашил сообщением, что завтра утром хочет пойти в церковь. А то на каникулах, как и раньше в Бразилии, отец ходил с ним на мессу. А здесь мама еще ни разу не водила его в церковь.

Так что в воскресенье я пошел с ним в церковь. Солнце светило, у водонапорной башни цвели нарциссы и тюльпаны, прекрасные, словно шелка Соломона, а с церковного купола нас приветствовал трубящий золотой ангел. Проповедь священника на тему притчи о нерадивом рабе, который закопал свой талант серебра, вместо того чтобы приумножить хозяйское добро, и таким образом лишился доверия своего господина, задели меня за живое. Как поступить с деньгами, которые я закопал под конторской пальмой? Положить в церковный мешок для подаяний? Я ведь совсем про них забыл!

Ману тоже внимательно слушал проповедь. За обедом мы узнали, что у его друга есть брат чуть старше его, который покупает и продает через Интернет акции, приумножая таким образом свой капитал. Из этого обстоятельства и из Евангелия от Матфея Ману сделал вывод, что мать или отец должны купить ему компьютер и подключить его к Интернету. Потом он посмотрел на меня: «А может быть, ты это сделаешь?»

Во второй половине дня мы поехали в Шветцинген в Шлосс-парк — в деле негласного компаньона он сыграл не последнюю роль! Мы прошли по обновленной каштановой аллее, которая благодаря молоденьким деревцам выглядела такой юной, мимо оранжереи к римскому акведуку, перешли через Китайский мостик и прогулялись затем вдоль озера к храму Меркурия. Бригита показала нам, где ее родители прятали пасхальные яйца для нее, ее братьев и сестер. У мечети Ману прочитал суру из Корана «Ведет Аллах к Своему свету, кого пожелает», выученную в школе, когда они проходили ислам. Потом мы сели на солнечной стороне площади, пили кофе и ели пирожные. Я узнал официантку, а она меня нет. Я смотрел на здание банкирского дома «Веллер и Велькер».

Площадь заполнила гудящая толпа туристов и местных жителей. Через толпу медленно и терпеливо прокладывала себе дорогу машина, темный «сааб». Она остановилась у банка, ворота открылись и впустили ее под арку.

Вот и все. Машина останавливается у ворот, ворота открываются, замирают на несколько секунд, машина въезжает, и ворота снова закрываются. Эта картина сильно отличалась от той, которую я наблюдал в тот вечер, когда впервые увидел банк. Тогда площадь была пуста — сегодня она бурлит, тогда невозможно было не заметить въезжающие и выезжающие машины — сегодня темный «сааб» затерялся в уличной суете.

Но меня как будто током ударило. Человек вставляет ключ в зажигание, включает радио, опускает руки на металлические перила, выйдя на балкон в пижаме и халате, чтобы посмотреть на небо или узнать, какая нынче погода. И его ударяет током. Ему почти не больно. Нас поражает не боль, а внезапное осознание того, что автомобиль, радио или перила — вообще все, что хорошо нам знакомо и чему мы безоговорочно доверяем, может обернуться какой-то неожиданной, враждебной стороной. Что эти вещи не всегда так надежны, как мы привыкли. Подъехавшая машина, открывшиеся и закрывшиеся ворота — как и в прошлый раз, у меня появилось ощущение, что в разыгравшейся у меня перед глазами сценке что-то было не так.

Клиент в воскресенье? Конечно, исключать этот вариант нельзя, особенно если банк маленький, а клиент важный. Но какое еще дело не терпит отлагательства ни в воскресенье, ни в праздники, кроме отмывания денег?

Полчаса спустя ворота открылись, выпуская темный «сааб», и закрылись снова. Я стоял поблизости. На автомобиле франкфуртские номера. Тонированные стекла. К багажнику не прилипло ни одной пятидесятимарковой купюры, которую обронили, вынимая груз.

Вечером, лежа в кровати, я сказал Бригите, что мне надо на несколько дней уехать. Она отнеслась к моим словам скептически:

— Одинокий ковбой молча садится на коня и скачет навстречу опускающемуся за горизонт солнцу?

— Ковбой скачет в Котбус, солнце с той стороны не опускается, а поднимается. И ускакал он вовсе даже не молча.

Я рассказал ей об отмывании денег в Сорбском кооперативном банке — хочу, мол, знать, прекратился их бизнес или все продолжается по-прежнему. Рассказал про Веру Сободу. Рассказал про Шулера и его деньги.

— Эти деньги пришли с Востока и должны вернуться на Восток. Постараюсь найти священника или подходящую организацию, пусть потратят их на что-нибудь полезное. Или обнаружу что-то, что поможет разобраться в смерти Шулера.

Бригита закинула руки за голову и смотрела в потолок.

— Я тоже могу потратить деньги на что-нибудь полезное. На то, чем бы я с удовольствием занялась вместо салона, на то, что требуется для салона, на то, что хочет иметь Ману, — сплошь полезные вещи.

— Эти деньги заработаны на наркотиках, проституции и шантаже. Нехорошие деньги. С радостью от них избавлюсь.

— Деньги не пахнут, неужели тебе этого еще не объяснили?

Я приподнялся и стал смотреть на Бригиту. Через некоторое время она перевела взгляд с потолка на мое лицо.

Выражение ее глаз мне не понравилось.

— Будет тебе, Бригита… — Я не знал, что сказать дальше.

— Оттого ты, наверное, и стал тем, кто ты есть. Одиноким стариком с тяжелым характером. Не замечаешь, когда счастье само плывет тебе в руки, и не можешь его удержать — как удержать то, чего не замечаешь? В данном случае счастье уже приплыло к тебе, но ты позволяешь ему утечь сквозь пальцы. Вот так же ты упускаешь наше счастье!

Она снова смотрела в потолок.

— Я не хочу упускать наше счастье…

— Я знаю, Герд. Ты не хочешь. Но ты это делаешь.

Ее слова эхом отдавались у меня в голове. Мне не хотелось поворачиваться на другой бок, соглашаясь, что я действительно одинокий старик с тяжелым характером. Особенно после Сардинии.

— Бригита?

— Да.

— Чем бы ты хотела заниматься вместо салона?

Она долго молчала, я уже подумал, что она не хочет продолжать разговор. Потом по ее щеке скатилась слезинка.

— Я бы хотела иметь от тебя детей. Ману родился, хоть я и предохранялась. А с тобой у нас ничего не получилось, хоть я и не предохранялась. Надо было попробовать экстракорпоральное оплодотворение.

— Ты и я в одной пробирке?

— Думаешь, врач перемешает нас в пробирке, как бармен коктейль в шейкере? Он осторожно уложит твой сперматозоид и мою яйцеклетку на стеклышко, и они займутся тем, чем обычно занимаются в постели, когда любят друг друга.

Я порадовался за уложенные на стеклышко клетки. Картинка получилась симпатичная.

— Теперь уже поздно.

— Мне очень жаль, Бригита. Я только что рассказывал тебе о Шулере, он бы до сих пор был жив, если бы не моя проклятая медлительность. Я все время опаздываю. И дело вовсе не в старости. На следующее же утро после нашей первой ночи мне надо было спросить, согласна ли ты выйти за меня замуж.

Я вытянул руку. Немного поколебавшись, Бригита приподняла голову, и я просунул под нее свою руку.

— Это и сейчас не поздно.

— Ты согласна?

— Да.

Она прижалась ко мне, уткнувшись в мое плечо.

— Но сперва я доведу до конца это дело. Оно у меня последнее.

3

Идти на дело

На этот раз я объехал Берлин стороной. Я отправился на машине, около Веймара свернул с автобана и дальше колесил по проселочным дорогам. Не доезжая Котбуса есть заложенный князем Пюклером парк с пирамидами — одна для князя и его жены, одна для его любимой лошади и еще одна для его любимой собаки. Его египетской любовнице пришлось довольствоваться могилой на кладбище. Она была молода, красива, темнокожа, и ее нежные восточные бронхи не выдержали лужицкого климата. Оно и понятно! Я и сам в прошлый раз не выдержал этого климата. Утром я позвонил домой Вере Сободе, и она пригласила меня на ужин. Картошка с творогом и местное пиво «Лаузитцер Урквелль» с сильным привкусом хмеля и мягким послевкусием.

— Что привело вас в Котбус?

— Сорбский банк. Вы не знаете, как мне добраться до данных, о которых вы рассказывали?

— Я там больше не работаю. Меня уволили. — Она рассмеялась. — Не надо так удивляться. Знаете, я ведь не была настоящим директором. Я взялась за это дело только потому, что кому-то нужно было это делать, а на должность директора никого не поставили. Две недели назад директором стал придурок, который ничего не смыслит в банковском деле. На третий день мы с ним сцепились, и он вышвырнул меня вон. Все произошло очень быстро.

Он подошел к моему столу и заявил: «Фрау Собода, вы уволены. Даю вам полчаса, чтобы освободить письменный стол от ваших личных вещей. Затем вам следует покинуть объект». Стоял рядом и смотрел, как будто я собираюсь украсть дырокол, скрепки или ручку. А потом подвел меня к двери и сказал: «Зарплату будете получать еще семь месяцев. По-моему, неплохо».

— Вы были у адвоката?

— Он только покачал головой и ничего не пообещал. Он предположил, что я слишком откровенно высказала свое мнение новому шефу. Так что пришлось сдаться без боя. Не привыкли мы таскаться по судам. Если проиграю, как оплатить расходы?

— И что теперь?

— Дела здесь непочатый край. Проблема состоит в следующем: то, что нам нужно, денег не приносит, а то, что приносит деньги, нужно нам гораздо меньше. Но как-нибудь все наладится. Господь Бог не оставит в беде честную коммунистку, как, бывало, говаривала моя начальница, которая меня обучала.

Я поверил, что она справится. Вера Собода снова была похожа на трактористку, с которой можно идти на дело — воровать железных коней. Она задумалась.

— Какие данные вам нужны?

— Мне бы хотелось знать, продолжают ли они отмывать деньги.

— Вы же мне писали…

— Знаю. Но не уверен, что это правда. У меня такое чувство, что…

— Вы разбираетесь в компьютере?

— Нет.

Она встала, подбоченилась и посмотрела на меня сверху вниз:

— Прикажете мне под покровом ночи лезть с вами в банк, включать компьютер и искать данные, потому что у вас такое чувство? И ради вашего чувства я должна рисковать головой? Вы считаете, что меня возьмут в какой-нибудь банк хотя бы уборщицей, после того как поймают в Сорбском? Что вы себе воображаете!

Она стояла передо мной и отчитывала так, как никто не отчитывал после смерти мамы. Если бы я встал, я оказался бы выше ее на целую голову и чары бы развеялись. Поэтому я остался сидеть и восхищенно любовался ею, пока ей не надоело. Она села и засмеялась.

— Разве я хоть словом обмолвился о том, чтобы вам «лезть в банк под покровом ночи»?

— Нет, — хихикнула она, — я сама! Я сама об этом заговорила и с удовольствием влезла бы и раскурочила бы все их программы и все файлы. Но нельзя. Даже если вместе с вами, ни словом не обмолвившимся, но подумавшим о том, чтобы туда залезть.

— А если без вас? Я бы мог без вас влезть в банк, включить компьютер и поискать данные?

— Разве не вы только что мне сказали, что ничего не смыслите в компьютерах?

— Не могли бы вы описать мне все, что вы тогда сделали? Шаг за шагом? Я…

— За один день стать хакером? Забудьте!

— Я…

— Уже почти одиннадцать, а сорбы рано ложатся спать. Выпьем еще по пивку, а потом я постелю вам на диване.

4

В кладовке

— Рассуждая сугубо гипотетически, существует ли в принципе возможность забраться в Сорбский кооперативный под покровом ночи?

Об этом я спросил ее за завтраком, и она ответила так быстро, что сразу стало понятно: она сама думала об этом ночью.

— Лучше было бы не делать этого под покровом ночи. В конце рабочего дня следовало бы открыть отмычкой кухонную дверь и сидеть там в кладовке, пока все не уйдут. Тогда банк остался бы в полном твоем распоряжении. Трудность не в том, как залезть, а в том, как потом выбраться. Вообще-то, лучше всего снова спрятаться к семи часам утра, когда приходят уборщицы, и подождать, пока банк откроется и можно будет смешаться с клиентами. Но кладовка для этого не годится, там хранятся швабры и ведра; в туалете, в копировальной, за перегородками и под столами уборщицы моют, а в помещения, где клиенты абонируют ячейки, и в зал с сейфом попасть невозможно.

— А как в банк попадают уборщицы?

— У них есть ключ от черного хода.

— А нельзя ли, когда они откроют, проскочить мимо них?

Она задумалась. На завтрак были яйца с жареным салом и картошкой, бутерброды с джемом и кофе. Она ела так, будто голодала несколько лет и теперь решила питаться про запас. Когда я капитулировал, отказавшись съесть второе яйцо, она опустошила и мою тарелку.

— Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу! Уборщицы перепугаются и вызовут полицию… Ну и что? — заметила он и куском хлеба собрала с тарелок остатки.

— Продолжим гипотетические рассуждения?

Она засмеялась.

— Это же никому не повредит, верно?

— Если бы некто попал в банк, сел за компьютер и не смог разобраться в программах и файлах, но у него был бы сотовый, и он мог бы позвонить кому-то, кто в этом разбирается, то, наверное…

Она опять засмеялась. От смеха у нее затрясся живот, она схватилась за стол, как будто боялась свалиться со стула.

Я подождал, пока она успокоится.

— Фрау Собода, не могли бы вы на своем компьютере показать мне, что я должен сделать сегодня ночью? И не могли бы вы помочь мне сегодня ночью, если я сам не разберусь и позвоню вам по сотовому? Знаю, шансов что-то обнаружить у меня не много, но мне не будет покоя, если я не попытаюсь это сделать.

Она посмотрела на часы:

— Осталось шесть часов. У вас есть сотовый?

Я спросил, где находится соответствующий магазин, и купил телефон. Когда я вернулся, фрау Собода села со мной за компьютер. Показывала, объясняла, я задавал вопросы и тренировался. Включить. Ввести пароль. Какое слово может быть паролем? Как попасть из рабочей системы в протокол-файл? Как запросить в рабочей системе информацию по состоянию счетов и по изменениям, отмеченным в протокол-файле? Как пройти в систему отмывания денег? Как по телефону рассказать, что происходит на экране? К трем часам я совсем запутался.

— У вас есть пара часов, чтобы еще раз проработать всю схему. Новый шеф допоздна засиживается на работе, так что до восьми я бы вылезать из кладовки не стала.

Она объяснила, как прошмыгнуть на кухню.

— Удачи!

Я припарковался на боковой улочке и вошел в Сорбский кооперативный. Через общий зал, мимо кассы, в короткий коридор, который ведет к черному ходу и в начале которого расположены туалет и кухня, — это трудности не представляло. Пока я медленно шел по заполненному посетителями залу, никто не обращал на меня внимания, в коридоре я быстро открыл отмычкой дверь на кухню и закрыл ее за собой.

Кладовка оказалась набитой до отказа, мне пришлось осторожно переставлять метлы и перекладывать щетки, тряпки, ведра и чистящие средства, пока не освободилось немного места. Было очень неудобно. Я стоял по стойке смирно, в спину упирался ящик, ноги плотно сдвинуты, руки по швам. Сильно пахло чистящими средствами, не свежим лимоном, а смесью ядрового мыла, нашатырного спирта и гнилых фруктов. Сначала я приоткрыл дверцу, подумав, что вовремя услышу, если кто-то войдет. Но потом пришел человек, а я заметил его, только когда он уже стоял посреди кухни, и если бы он посмотрел в мою сторону, песенка моя была бы спета. Так что дверцу пришлось закрыть. Когда в четыре часа прием клиентов подошел к концу, кухня наполнилась людьми. Сотрудники, весь день просидевшие за окошечками и теперь вынужденные оформлять бумаги, устроили себе перерыв. Я слышал шипение и бульканье кофе-машины, звон чашек и ложек, разговоры о посетителях и сплетни про коллег. Мне было не очень уютно в моем укрытии. Зато время пролетело быстро.

А вообще-то, оно едва тащилось. Сначала я повторял все, что успел узнать о компьютерах. Но вскоре уже не мог думать ни о чем, кроме того, как бы еще переставить ноги хотя бы на сантиметр, как поменять положение рук, чтобы они меньше ныли. Я проникся уважением к солдатам, которые стоят в карауле у Букингемского или Елисейского дворцов, и дошел до того, что позавидовал их просторным будкам. Иногда до меня доносился какой-то шум. Но я не знал, находится его источник в зале или на улице, задвинул ли кто-то стул, или на улице столкнулись две машины, или это со строительных лесов упала доска. Большей частью я не слышал ничего, кроме шума крови в ушах и тихого тонкого посвистывания, которое не проникало извне, а жило где-то внутри меня. Я решил, что в восемь часов вылезу из шкафа, открою дверь и послушаю, что делается в зале.

Но без четверти восемь все закончилось. Снова раздался шум. Пока я спрашивал себя, откуда он идет и что означает, дверь кухни с треском распахнулась. На мгновение все стихло. Вошедший остановился, он, видимо, обвел взглядом посудомоечную машину, плиту, холодильник, стол и стулья, подвесной шкафчик над посудомоечной машиной и кладовку рядом с плитой. Потом сделал несколько энергичных шагов в мою сторону и рывком распахнул дверь.

5

В темном костюме с жилетом

Свет ослепил меня, я видел только, что передо мной стоит какой-то человек. Я зажмурился, открыл глаза и заморгал. И тут я его узнал. Передо мной стоял Ульбрих.

Карл-Хайнц Ульбрих в темном костюме с жилетом и красным галстуком и в очках с серебряной оправой, через них он устремил на меня взгляд, который в его представлении должен казаться решительным и грозным.

— Господин Зельб…

Я засмеялся. Я смеялся потому, что спало напряжение последней минуты и напряжение от долгого стояния в неудобной позе. Я смеялся над костюмом Ульбриха и над его взглядом. Я смеялся над тем, что меня застукали в кладовке, как будто я любовник кооперативного банка, а Ульбрих — его ревнивый супруг.

— Господин Зельб…

Голос его не звучал ни решительно, ни грозно. Как я мог забыть, какой этот Ульбрих обидчивый малый! Я попытался досмеяться так, чтобы в последних смешках он почувствовал, будто мы смеемся вместе, а не я смеюсь над ним. Но было уже поздно: он на меня обиделся.

— Господин Зельб, скоро вам будет не до смеха! Вы же проникли сюда противозаконно.

Я кивнул:

— Да, господин Ульбрих. Точно. Как вы меня нашли?

— Увидел вашу машину на соседней улице. Где же вас было искать, как не у нас?

— Это же надо такому случиться, чтобы в Котбусе кто-то узнал мою машину! Наверное, я должен был догадаться, что Велькер назначит вас сюда новым начальником.

— Вы намекаете… вы намекаете, что я… Господин Зельб, ваши намеки на то, что я шантажировал господина директора Велькера, — это гнусность, против которой я выражаю решительный протест по всей форме. Господин директор Велькер понял то, чего не поняли вы, и с радостью воспользовался моими услугами. Понимаете? С радостью!

Я начал вылезать из кладовки, и мои онемевшие ноги распихивали чистящие средства, ведра, тряпки, щетки, метлы. Ульбрих смотрел на меня с укором. Почему, когда я общаюсь с ним, меня раньше или позже начинает мучить совесть? Я ведь ему не отец. Я по определению не мог быть ему плохим отцом. Я ему не дядя, не кузен, не брат.

— Понимаю. Вы его не шантажируете. Он рад, что вы на него работаете. А сейчас я бы хотел уйти.

— Вы же противозаконно…

— Об этом мы уже успели поговорить. Велькер не захочет скандалов у себя в банке. Я и полиция — это был бы скандал. Полагаю, он даже не захочет знать, что я провел пару часов в его банке в непосредственной близости от метелок и ведер. Просто забудьте о противозаконном проникновении. Забудьте про него и выпустите меня.

Он отрицательно покачал головой, но тем не менее повернулся и вышел из кухни. Я последовал за ним к черному ходу. Он отпер дверь и выпустил меня за порог. Я посмотрел налево, направо и услышал, как за моей спиной щелкнул замок и дважды повернулся ключ.

Боковая улица была пуста. Я хотел выехать к старому рынку, но перепутал направление и выехал на незнакомую широкую улицу. Здесь тоже не было ни души. Вечер выдался теплый, как раз для прогулки, для посиделок на улице, для легких разговоров за бокалом вина или кружкой пива, для флирта и пустой болтовни, но похоже, жители Котбуса не большие поклонники подобного времяпрепровождения. За углом я обнаружил турецкую забегаловку, перед которой на тротуаре стояли стол и два стула, заказал пиво с турецкими голубцами и сел.

На другой стороне двое мальчишек возились с мопедами. Периодически взвывали моторы. Через некоторое время ребята тронулись с места, объехали квартал раз, другой, третий. Потом снова остановились на другой стороне, не выключая ревущие моторы, а через некоторое время опять стали нарезать круги. И так продолжалось до бесконечности. Мальчики выглядели вполне прилично, они кричали друг другу совершенно безобидные вещи. И тем не менее рев двигателей казался агрессивным, напоминая бормашину у стоматолога. Прежде чем начинает болеть зуб, боль появляется в мозгу.

— Вы не местный. — Владелец забегаловки поставил передо мной тарелки, стакан и бутылку.

Я кивнул:

— И как здесь живется?

— Вы же сами слышите. Все время что-то происходит.

Он ушел в помещение, прежде чем я успел спросить его, что, кроме появления мальчишек с мопедами, здесь происходит. Голубцы я ел руками. Приборов не было. Потом сам налил себе пива. Мне не верилось, что Ульбрих шантажировал Велькера. Скорее уж Велькер, которого я предупредил, сам позвонил Ульбриху, пригласил его и нанял на работу. Достаточно посмотреть на Ульбриха, чтобы понять: все, что он может получить путем шантажа, для него ничто в сравнении с приличной работой.

Неужели Велькеру не важно, что вместо старательной Веры Сободы теперь работает ничего не смыслящий в банковском деле Карл-Хайнц Ульбрих? Или так ему даже удобнее? А она оказалась чересчур догадливой? Но откуда ему известно, что она догадлива? Может быть, протокол-файл зарегистрировал ее действия? Допустим, Велькер все узнал и сознательно заменил Веру Сободу на профана Ульбриха, чтобы снова отмывать деньги. Что это мне дает для разгадки смерти Шулера?

6

Грязная работа

Не успела Вера Собода со мной поздороваться, как в дверь позвонили.

— Вы думали, что запугали меня? Вы думали, я вас поэтому отпустил? Правильно?

Карл-Хайнц Ульбрих с видом победителя смотрел на меня.

— Я просто хотел выяснить, кто вам помогает.

Потом он посмотрел на Веру:

— Вы об этом еще пожалеете! Если вы думаете, что можете получать зарплату в Сорбском банке и одновременно пакостить ему, то вы здорово ошибаетесь.

Она бросила на него такой взгляд, словно готова была его задушить. А ведь от него мало что осталось бы, да и от меня тоже, если бы я бросился между ними. Не спуская с него глаз, она спросила меня:

— Удалось разобраться?

— Нет. Но если Велькер вместо вас поставил его, то все сходится. Вы знаете, какая ведется игра. Он не знает. Правда, это не доказательство.

— Чего я не знаю?

— Идиот, полезный для дела!

Он был ей так отвратителен, что ей не требовались доказательства.

— Что…

— И нечего пыжиться! Как вы думаете, почему Велькер именно вас, понимающего в банковском деле примерно столько же, сколько я в разведении страусов, назначил новым директором? Потому что вы способны управлять Сорбским банком? Чушь! Единственная причина: вы не поймете, что в Сорбском кооперативном отмывают деньги. Нет, не единственная! Другая состоит в том, как вы обращаетесь с сотрудниками, на любую подлость пойдете и не поморщитесь.

— Ну, знаете ли! Не такая уж премудрость банковское дело. В чем надо — разбираюсь! Иначе как бы я вас обоих застукал? Раньше я работал в Главном управлении XVIII — безопасность народного хозяйства, а туда набирали лучших из лучших. Лучших! Отмывание денег… Это же смешно!

— Так вы были в Штази! — Сначала она посмотрела на него удивленно, а потом так, как будто давно не видела и теперь узнавала одну знакомую черту за другой. — Ну конечно! Один раз замарался — всегда будешь в дерьме. Работал на своих, теперь на этих. Кто бы ни позвал, лишь бы платили деньги.

— В дерьме? Да это ведь он незаконно проник на территорию, а вы выдвигаете чудовищные бездоказательные обвинения, вот это и есть настоящее дерьмо. И что такого, если теперь я работаю не на нас, а на них! Где мне теперь, скажите, пожалуйста, работать на наших? Вы говорите так, как будто я предал нас. Что за чушь вы несете! Нас больше нет. Теперь есть только они!

Он все еще пытался изображать видимость превосходства, но голос его звучал устало, в нем слышались нотки отчаяния. Судя по всему, он верил в Штази, любил свою работу и, оставшись не у дел, совсем потерялся. Просто осиротел.

Но Вера Собода не отступала. Как же, мол, сперва в Штази, теперь в сомнительном западном банке, будучи полным профаном в банковском деле, с коллегами вел себя подло, сначала совал свой нос во все, что бы она ни делала, а потом и вовсе выпер и сел на ее место! Она была так зла на него, что, даже видя его усталость и отчаяние, не могла ему сочувствовать. Хотя, возможно, требовать сочувствия в такой ситуации было бы слишком.

— Я знаю, что нас больше не существует. И ничего не говорю о предательстве. Но работенка у вас и раньше была грязная, и сейчас полное дерьмо. Вы ведь уже готовите увольнения, правда? И все это знают. Слышали, как вас называют? Ангел смерти! Только не воображайте, что вас боятся оттого, что вы такой страшный. Бояться можно и червяка, он ведь склизкий и противный.

— Фрау Собода… — Я хотел ее утихомирить. Но теперь уже Ульбрих не мог отступить.

— Не стройте из себя поборницу справедливости! Если в банке и отмываются деньги, то началось это не вчера, а когда вы еще там работали, причем вы все знали и все видели. А сами вы хоть пальцем шевельнули? Заявили в полицию? — Он снова смотрел на нее с видом победителя. — Дерьмо? Да вы сидели в этом дерьме и рады были бы там остаться. Если уж сравнивать вас и меня, то вы-то как раз и способны на любую низость!

Теперь уже обессилевшей выглядела Вера Собода. Пожала плечами, махнула рукой, прошла из прихожей, где мы стояли, в гостиную и села. Ульбрих поплелся за ней.

— Так просто вы от разговора не уйдете! Жду от вас как минимум извинения.

Что сказать еще, он не знал.

Я прошел на кухню, достал из холодильника три пива, открыл их и принес в гостиную. Одну бутылку поставил на стол перед Верой, вторую — перед пустым креслом, а с третьей сел на диван. Подошел Ульбрих, сначала постоял у пустого кресла, потом осторожно сел на самый краешек, потом взял бутылку и начал медленно крутить ее между ладонями. Было так тихо, что мы слышали, как в зимнем саду жужжит компьютер.

— Ваше здоровьичко! — Ульбрих приподнял бутылку и начал пить.

Вера Собода посмотрела на нас, как будто только что вспомнила о нашем существовании.

Ульбрих откашлялся:

— Мне очень жаль, что я вас уволил. В этом не было ничего личного. Мне ничего не объяснили, я просто получил указание, и что мне было делать? Сам знаю, что ничего не смыслю в банках. Но возможно, им и не нужен тот, кто в банках смыслит. Возможно, достаточно, чтобы человек умел говорить по телефону. Когда я чего-то не понимаю, я звоню, и мне тут же говорят, как надо. — Он еще раз откашлялся. — А что касается ваших слов, что я выполняю для других грязную работу, то мы здесь давно уже ничем не распоряжаемся, ни вы, ни я, никто, а если человек ничем не распоряжается, то он должен браться за ту работу, которую дают. Не в обиду вам будет сказано.

Он сделал большой глоток, тихонько рыгнул, рукой вытер рот и встал.

— Большое спасибо за пиво. Спокойной ночи.

7

Жареная картошка

— Он ушел?

Ульбрих так осторожно закрыл за собой дверь и так тихо спустился вниз по лестнице, что тишину не нарушил ни единый звук.

— Да.

— Я вела себя не очень-то прилично. И вместо того, чтобы под конец как-то все сгладить, я, наоборот, снова ляпнула что-то не то. Он же был прав и пытался быть вежливым. А я так разозлилась, что даже не смогла произнести «доброй ночи».

— Разозлились на него?

— На него, на себя, на то, что он такой противный!

— Он не противный.

— Знаю. И поэтому тоже злюсь. Вообще-то, нужно было мне перед ним извиниться.