И в качестве последнего оскорбительного намека – он знал, что Сьюзен его поймет и оценит, – полковник, уходя, оставил дверь настежь открытой.
Взгляд генерала блуждал по столовым приборам, словно выбирая оружие для рукопашной схватки. Но завершилось все тем, что он – правда, с видимой неохотой и по-прежнему не глядя в глаза полковнику – принял протянутую руку, сказав: «Muy bien»[12]. После этого он распрямил плечи, поправил галстук и повелительным кивком подозвал к столу официанта.
В этот вечер «Брэндивайнз» был заполнен менее чем наполовину. Джимми с Ритой жевали чизбургеры у стойки бара и смотрели по телевизору выставочный матч между местными «Ястребами» и нью-йоркскими «Реактивщиками». В первой половине «Ястребам» задали жару, а их моржеподобный тренер Хольмгрен выглядел так, будто только что проглотил здоровенного тухлого лосося. Когда квотербек Сиэтла в очередной раз дал неточный пас, Рита с криком «Чтоб тебя!» ударила по прилавку рукоятью своего охотничьего ножа:
– И с таким мудаком они хотят дойти до Суперкубка?! Кто в это поверит?
Бармен, лоснящийся коротышка с прилизанными волосами и до неприличия белозубой улыбкой, покачал головой в знак согласия. Сам он плохо разбирался в футболе, но, слегка обеспокоенный страстным выкриком Риты, счел за благо выразить солидарность.
– Хассельбек, – сказала она презрительно, обращаясь к Джимми. – Как можно рассчитывать на этот чертов кубок, имея квотербека с такой фамилией?!
Джимми был в своей замшевой куртке и старой ковбойской шляпе с жирным пятном на тулье, которой он не изменял со времени их первой встречи. Затеняя лицо, шляпа придавала ему облик хронического, вечно чем-нибудь недовольного лоботряса.
В ответ он буркнул что-то невнятное, не поднимая взгляда от своей тарелки.
Не получив должной поддержки с этой стороны, Рита обратилась сразу ко всем посетителям бара:
– Вспомните, как звали ребят, бравших Суперкубок: Кении Стейблер, Трой Эйкмен, Бретт Фавр, Джо Нэмет, Джон Элуэй. Солидные имена, достойные лидеров команды. А что имеем мы? Мы имеем этого мудилу Мэтта Хассельбека!
– Дильфер, – подал голос плечистый мужчина средних лет, в спецовке и кепи с эмблемой «Соникс», сидевший у стойки через два стула от них.
Рита взглянула на него с вызовом:
– Что вы сказали?
– Трент Дильфер. Трудно придумать более паскудное имя, а ведь он был квотербеком «Воронов», когда те взяли Суперкубок.
– Дильфер... А ведь верно! – Рита повторила про себя это имя, а затем улыбнулась мужчине.
– Черт, похоже, я погорячилась. – Она показала бармену свой опустевший стакан, и тот молча потянулся к бутылке «Джека Дэниелса». – Но я не буду в большой претензии, если этот сукин сын все-таки сменит фамилию.
– Да назовись он хоть Мадонной, мне без разницы, лишь бы дотянул нас до финала, – сказал мужчина.
Рита расхохоталась и хлопнула ладонью по прилавку.
– Поставь за мой счет этому клоуну, – сказала она, обращаясь к бармену, который в эту минуту наполнял ее стакан. – Мэтт Мадонна! Это будет покруче Джо Монтаны!
Джимми, что-то ища, один за другим выворачивал свои карманы. Рита положила руку ему на плечо:
– Что-то не так, дорогой?
Он посмотрел на нее отсутствующим взглядом.
– Джимми, – сказала она решительно, – вылезай из своей истории и поговори со мной. Что ты потерял?
– Адрес Лоретты.
– Он в записной книжке, я оставила ее в машине.
Недовольное гудение зрителей заставило ее взглянуть на экран, где в замедленном повторе показывали, как ньюйоркцы делают больно решившему было пойти на прорыв Хассельбеку. Она обернулась к Джимми:
– Хочешь с ней повидаться?
– Да...
Рита залпом прикончила свое виски и сменила позу, почувствовав, как начинают неметь ягодицы.
– Когда-нибудь... – сказала она угрюмо, не отрываясь от экрана: «Ястребы», буксуя в четвертой попытке, сыграли на отбой. – Когда-нибудь мы из-за тебя влипнем по-крупному, ты это понимаешь?
– Я вернусь через пару часов. – Он говорил глухим, монотонным голосом, как будто находясь под гипнозом. Впрочем, подумала Рита, это и есть настоящий гипноз. Он прислушивался не к ней, а к голосам своих персонажей, что-то вещавших с крошечной сцены, которую он выстроил у себя в голове.
– Ненавижу, когда ты такой – словно в другом измерении, – сказала она.
Он не ответил.
– Не отключайся хотя бы, когда ты за рулем, а то въедешь в стенку.
– Ладно, – сказал он.
Она достала из кармана ключи от машины, подняла их на всю длину руки и, разжав пальцы, уронила на прилавок:
– Давай выметайся отсюда.
Он сгреб ключи, соскользнул с табурета и оправил куртку.
– На пару часов. – Он как будто хотел что-то добавить, но лишь помедлил несколько секунд, прежде чем направиться к двери.
В отвратительном настроении Рита вернулась к футболу. «Реактивщики» бездарно пробили с рук, и в двадцати трех ярдах от зачетной зоны мяч перешел к «Ястребам», которые не остались в долгу: Хассельбек, приняв мяч со схватки, не сумел точно отпасовать его игроку на линии блока.
– Игра дерьмо! – сказала Рита.
– Это всего лишь выставочный матч, – заметил мужчина в кепи «Соникс». – Парни пока не сыгрались. – И отсалютовал ей бокалом, прежде чем его осушить.
– Да я не об этом матче, я вообще об НФЛ. – Она продолжила говорить, одновременно жуя арахис. – А всё эти свободные переходы. С тех пор как их разрешили, игра уже не та. Есть команды, где, худо-бедно, поставлено нападение, у других сносная блокировка, но большинство толком не умеют ничего. А что ты хочешь, если игроки чуть не каждый год меняют клубы, мечутся туда-сюда, как ошпаренные поросята.
– А «Вороны»? Сейчас, когда у них квотербеком Джербах, эти парни могут многим надрать задницу.
– Хрен на палочке этот ваш Джербах! – сказала Рита. – Что он вообще выиграл?
– Он хорошо отработал в игре с «Вождями». Рита сгребла с прилавка сдачу и встала.
– Надеюсь, вы не совсем уходите? – сказал мужчина, ощупывая глазами ее фигуру. – После перерыва они выпустят нового квотербека – занятно будет взглянуть на парнишку. Говорят, он ничего.
– Мне надо позвонить.
Она прошла меж столиками к платным телефонам, что занимали нишу по соседству с туалетом. Номер Лоретты Сноу, записанный на полоске бумаги, лежал в кармане ее рубашки. С первой попытки она промахнулась и, выругавшись, повторила набор. После двух гудков трубку сняли, и сахарный голос пропел:
– Алло?
– Привет, Лоретта. Это Рита Уайтлоу – «Оружие Гая», помните? Как у вас дела?
– У меня... У меня в порядке. – Пауза. – Что-нибудь случилось?
– Я позвонила, чтобы предупредить: к вам сейчас едет Джимми, он хочет кое-что обсудить.
– А, да... очень хорошо.
Очень хорошо. Надо же. Рита подумала: скажи она сейчас, что Джимми едет к ней, прихватив с собой бензопилу и мешок для разделанных трупов, в ответ прозвучат те же слова, произнесенные с той же преувеличенно робкой, трепетной интонацией.
– Помните, что я вам говорила вчера у кофейни? О том, что вы уязвимы и все такое?
Тишина. Затем тревожное:
– Мне не нужны никакие проблемы.
У Риты возникло сильное желание вдребезги раскрошить трубку о стену. Ради бога, да прояви же ты характер!
– Никаких проблем не предвидится, – сказала она. – Я лишь хотела освежить вашу память.
Вновь тишина.
– У вас есть право свободного перехода, Лоретта, – сказала она. – Выбирайте себе команду по вкусу и делайте что хотите. Если закрутите с Джимми, мне наплевать. Я сейчас вне игры.
– У меня нет намерения крутить что-либо с кем бы то ни было, – сказала мисс Сноу, наконец-то выказывая некоторые признаки характера.
– Дело ваше. Я только советую не торопиться. Для начала немного пошевелите мозгами и разберитесь, во что влезаете.
Рита слышала дыхание в трубке и представила, как она утирает со лба пот и нервно озирается по сторонам.
– Мне бы не хотелось развивать эту тему, – сказала мисс Сноу.
– Я уже закончила, сладкая моя. Желаю вам приятно провести вечер.
Задним числом Рите пришли в голову еще несколько удачных фраз, но она решила, что ради этого повторно звонить не стоит. Мужчина в кепи «Соникс» успел пересесть на соседний табурет и, когда она вернулась на место, спросил, улыбаясь:
– Не помешаю?
– Это смотря чему мешать, – сказала Рита, взобравшись на табурет и допив остатки из своего бокала. – Я не прочь перекинуться парой слов, обсудить игру... можно даже обняться, когда «Ястребы» сделают на поле что-то путное. Если я допьюсь до веселой кондиции, можешь продвинуться на вторую базу и слегка меня потискать, а захочешь большего – запросто не досчитаешься пальцев.
– Вот это да! – Мужчина отклонился назад, чтобы оглядеть ее с некоторой дистанции. – Никогда не слышал подобных разговоров от женщины.
– Значит, вы говорите не с теми женщинами, – сказала Рита, глядя в экран: атаковали ньюйоркцы. – Свое лицо, – сказала она, – вот чего им не хватает.
Мужчина выглядел озадаченным.
– В лучшие времена, когда эта вонючая Лига была еще на подъеме, игру команд из года в год делали одни и те же люди, – не поворачивая головы, пояснила Рита. – Так было с «Ковбоями», «Старателями», «Сталеварами» – фанаты команды были и фанатами ее лидеров. А если ты болел против, ты мог от души ненавидеть этих парней, всю их чертову банду, и это было здорово! – В зеркальной стенке бара она увидела, как мужчина придвигается к ней поближе, и игриво ткнула его кулаком в грудь: – Ты ведь тоже из банды, ты это знаешь?
– Я? Как это?
– Из большой банды белых людей, которые владеют всем этим говенным миром. То, что я могу вас от души ненавидеть, делает жизнь не такой пресной.
– Если ты ненавидишь всех белых, значит, мои дела плохи? – с притворным испугом спросил он.
– Бывают и похуже, – сказала Рита.
Жилищем мисс Сноу оказался бело-розовый домик-трейлер, припаркованный под номером 14 по Фар-Уэст-Мотор-Корт – так именовался пыльный тупичок близ автострады, окруженный жиденьким сосняком и незатейливо украшенный длинными цветочными ящиками, которые стояли перед каждым домом и в большинстве своем были заполнены пустыми бутылками, консервными банками и прочим хламом. Джимми поставил машину позади «тойоты» мисс Сноу, но не спешил вылезать, а, сидя за рулем, смотрел на тень хозяйки, перемещавшуюся по освещенному изнутри жалюзи. Характер перемещений указывал на то, что мисс Сноу занята домашней уборкой. Ему было трудно собраться с мыслями – такое случалось всякий раз, когда история выходила на финишную прямую. Он решил, что перед встречей не мешало бы немного продвинуть повествование, дать выход тому, что накопилось в голове, иначе он снова начнет путать реальность с вымыслом.
Он забарабанил пальцами по рулевому колесу, пытаясь найти зацепку, но персонажи один за другим ускользали, как будто злясь на Джимми за то, что он так долго не уделял им внимания. Свет переместился в соседнее окно трейлера, и на опущенной шторе возник четкий силуэт мисс Сноу – сняв блузку, она мыла над тазом грудь и под мышками. Картинка что надо, действует вдохновляюще. Он выставил локоть из окна машины и продолжил наблюдение. Это было как раз в духе полковника Резерфорда. Однажды он украдкой проник в апартаменты своей жены, когда та принимала ванну. Сдерживая дыхание, полковник на цыпочках пересек спальню и через щель приоткрытой двери заглянул в ванную комнату. Поначалу он видел только покрытое мыльное пеной колено, выступавшее над краем мраморной ванны, но затем Сьюзен приподнялась из воды, и в поле зрения полковника попали ее грудь и лицо, прекрасное в своей спокойной сосредоточенности. Он затрясся от возбуждения, как взявший след охотничий пес, – еще немного, и он ворвется в ванную, чтобы насильно овладеть этой женщиной. Но он тут же одумался: время еще не пришло. Нужно вести себя очень осторожно, понемногу возвращая Сьюзен к прежнему порядку вещей. Полковник прошел обратно через спальню и, бесшумно прикрыв за собой дверь, спустился в холл. Здесь, услышав шорох, он поднял глаза и увидел горничную Сьюзен, удивленно взирающую на него с верхней площадки лестницы. Она присела в реверансе и низко наклонила голову, но лишь для того – полковник это заметил, – чтобы скрыть улыбку. Он быстро поднялся по лестнице и стал рядом с девушкой, строго глядя на нее сверху вниз.
– Тебя что-то рассмешило, Лупе? – спросил он.
– Нет, сеньор. – Она глядела себе под ноги.
– Я же тебя предупреждал: обращаясь ко мне, надо говорить «полковник».
– Прошу прощения, сень... полковник.
Он повернулся и начал спускаться в холл, но через несколько ступенек остановился и, не оборачиваясь, произнес:
– Если тебя не устраивает это место, Лупе, я могу хоть завтра отправить тебя обратно в Матансас.
– О нет, сеньор!.. Прошу прощения – полковник. Я всем довольна!
– Так я и думал, – сказал он. – А вот я недоволен тем, что ты шныряешь по дому вне комнат моей жены и суешь нос, куда не следует.
– Прошу прощения, сеньор.
– Полковник, – поправил он. – Постарайся больше не делать этой ошибки.
Его кампания по завоеванию не столько любви, сколько былой покорности супруги продвигалась очень медленно; впрочем, он и не рассчитывал на быстрый успех. Уже в тот момент, когда он принял решение покончить с Карраскелом, полковник понимал, каким тяжким потрясением это обернется для Сьюзен. Ничего не поделаешь; но он надеялся, что на руинах прежнего сумеет воссоздать ее уже по новому образцу, огранить и отполировать так, чтобы она идеально подходила под его оправу, как рубин в полковничьем перстне. Он не сомневался в том, что она будет его ненавидеть, но полагал, что со временем эта ненависть ослабеет, и станет досаждать ему не более, чем досаждало некогда ее мелочное упрямство, нежелание беспрекословно подчиняться его воле. Сейчас же, когда она была опустошена и подавлена, полковник верил, что даже это мелочное упрямство может быть в конечном счете преодолено, если неуклонно придерживаться выбранной им тактики.
По прошествии нескольких недель он стал позволять ей самостоятельно, без сопровождения прислуги, ездить на такси за покупками. Он хотел внушить ей, что прежнее ощущение вынужденного затворничества было всего лишь иллюзией, что она не чувствовала себя по-настоящему свободной лишь по причине ею самой неосознанного стремления находиться под чьей-то защитой и покровительством. Когда она тем или иным способом выказывала свою ненависть, он ограничивался замечанием, что все его поступки – неужели она этого не понимает? – были продиктованы единственно любовью и заботой, после чего с виноватым видом уклонялся от дальнейшей конфронтации. Но постепенно он стал все активнее ей возражать, приводить аргументы, обосновывая свое поведение. Он говорил о своем возвращении домой той ночью, о шоке, который он испытал при виде вылезающего из окна Карраскела, о внезапном осознании сути происходящего, которое, подобно молнии пронзив его мозг, заставило его утратить свойственное ему хладнокровие и на несколько мгновений превратило его в безумца. Разумеется, если бы он мог вернуться назад во времени, говорил полковник, он, даже зная об измене, предпочел бы отложить свой приезд, чтобы не обагрять руки кровью. Он не рассчитывал, что она сразу поверит его словам, но надеялся добиться этого за счет их многократного повторения; на этом и строилась его тщательно продуманная стратегия. Когда с течением времени ее боль несколько притупилась, он начал делать ей подарки. Маленькие и скромные подарки, обычные знаки внимания, – он не хотел, чтобы они были восприняты как попытка подкупа. Далее, он выразил желание помочь ей в обретении более твердой почвы под ногами. Прежде он не понимал, какой пустой и скучной была ее жизнь в Гаване, заявил полковник и предложил ей на выбор несколько вариантов, в том числе работу в благотворительном фонде и преподавание в школе при посольстве – занятий, которые соответствовали наклонностям Сьюзен и должны были отвлечь ее от печальных мыслей. Таким образом, он занял позицию супруга, до недавних пор слишком занятого собственной карьерой и не уделявшего должного внимания жене, но теперь осознавшего свою неправоту и готового на все ради восстановления семейного согласия. Он понимал, что Сьюзен имеет на сей счет совершенно иное мнение, но опять же делал ставку на многократное повторение, которое должно постепенно вытеснить из ее памяти правду о прошлом.
Возможно – и полковник это признавал, – избранный им путь был не самым лучшим и правильным. Он вполне мог бы найти себе новую жену, во всех отношениях превосходящую Сьюзен. Она во многом не оправдала его надежд, так что еще до истории с Карраскелом у него порой возникала мысль о разводе. Теперь он и сам затруднялся точно назвать мотивы, двигавшие им в попытке «исправить» Сьюзен, подогнать ее под свои представления об идеальной супруге. Определенное значение имели внешние приличия – нестабильный брак мог отразиться на его служебной карьере. Нельзя было скидывать со счетов и чувственную привлекательность Сьюзен, а также проблемы сексуального характера, которые могли возникнуть в процессе поиска новой жены, как и ряд сопутствующих им проблем, от подробного анализа которых он предпочел уклониться. Кроме того, он считал, что стремление ответить на брошенный ему вызов соответствует потребностям его натуры, пробуждает в нем соревновательный дух. Однако все эти соображения, вместе взятые, не представлялись достаточно убедительным поводом для того, чтобы столь долго выносить жизнь под одной крышей с открыто ненавидящей тебя женщиной.
Дойдя до этого места в своих рассуждениях, полковник впервые задался вопросом: неужели он влюбился в Сьюзен и не это ли чувство стоит за его настойчивыми попытками вернуть себе ее расположение? Эта догадка сначала показалась ему нелепой, но чем дольше он размышлял, тем больше убеждался в ее справедливости. С некоторых пор он стал получать удовольствие, проявляя заботу о своей жене; так не это ли удовольствие (точнее, желание получать его и впредь) стало скрытой побудительной причиной его действий? Эта посылка породила настоящий шквал мыслей – он по-новому толковал события прошлого, переосмысливал прежние оценки и в результате кардинально изменил свой взгляд на ситуацию. Позднее он уже не мог во всех деталях восстановить ход собственных рассуждений. На начальном этапе он расценивал это как тактическую уловку, как некое философское упражнение, ведущее к заведомо ложным выводам; однако к тому времени, как процесс набрал обороты, он уже видел в нем не прихотливую игру ума, а результат серьезного психологического сдвига, вызванного эмоциональными потрясениями последних недель. Если еще совсем недавно полковник лишь подозревал у себя любовный недуг, то теперь он окончательно поверил, что дело обстоит именно так, и более того – что так оно обстояло всегда: его ухаживание и женитьба были этапами развития этой любви, хотя сам он тогда этого не сознавал, рассматривая приобретение красавицы-жены из хорошей семьи лишь как необходимый шаг, диктуемый логикой карьерного роста. Он был идиотом, самодовольным и бесчувственным ослом, и, тем не менее, Судьба к нему благоволила, сведя с той единственной женщиной, которая действительно могла составить его счастье. Подстегиваемый этими соображениями, полковник навязывал жене все новые подарки, не скупился на комплименты и ободряющие слова, демонстрируя неисчерпаемые запасы оптимизма и добродушия в противовес ее мрачной замкнутости. При всяком удобном и не очень удобном случае он говорил ей о своей любви – ответная реакция обычно колебалась между испугом и истерикой. Любовь – это великое чувство, которое он в своей глупости так долго игнорировал, – должна была стать спасением для них обоих. Именно это чувство помогало ему переносить частые уколы совести; именно оно поддерживало и в сотни раз усиливало его веру в правильность собственных действий; и, наконец, именно оно однажды вечером – спустя одиннадцать недель после убийства – помогло ему набраться мужества для посещения Сьюзен в ее спальне.
Итак, воодушевленный любовью, а также сознанием того, что проводимая им кампания существенно подорвала ее волю к сопротивлению, полковник в половине десятого вечера появился в спальне Сьюзен, одетый точно так же, как он был одет в день убийства: нижняя рубаха и брюки с подтяжками. В руке он держал кольт, предусмотрительно упрятанный в кобуру, чтобы она не подумала, будто он хочет причинить ей вред. Мягкий оранжевый свет исходил от лампы на ночном столике, абажур которой имел форму продолговатых стеклянных листьев, заключенных в свинцовый оклад; на постели поверх покрывала, за пологом москитной сетки, в зеленом шелковом халате лежала Сьюзен, погруженная в чтение. При виде полковника черты ее лица как будто начали расплываться; она слабым голосом сказала: «Нет» – и вновь уткнулась в книгу.
Невзирая на этот протест, полковник откинул сетку, присел на край постели и негромко, словно боясь ее потревожить, произнес: «Я хочу быть с тобой». Голос его дрожал от волнения. Сьюзен зажмурила глаза:
– Ради бога...
– Я больше так не могу, Сьюзен, – продолжил он. – Я люблю тебя, ты мне необходима.
Она изменила положение книги так, чтобы прикрыть ею свою грудь, и медленно покачала головой.
– Нам надо продвигаться вперед, – сказал он. – Я признаю, что был к тебе невнимателен...
– Невнимателен? – У нее вырвался судорожный смешок. – Ты полагаешь, что был невнимателен?
– Да, – сказал он. – Невнимание лежит в основе всего. Это оно, невнимание, породило... – ему потребовалось немалое усилие для того, чтобы выдавить из себя это слово как болезненное напоминание о прошлом, – жестокость. Да, я признаю, что поступал жестоко. Я долго не мог понять причину такого поведения, и только сейчас до меня дошло, что я тебя боялся.
Она посмотрела на него удивленно и недоверчиво: губы полуоткрыты, в голубых глазах странный блеск. У полковника сложилось впечатление, что она его не узнает или – на что он очень надеялся – видит его в новом, неожиданном для нее свете.
– Я всегда был чересчур сдержанным, – сказал он, опустив голову. – Я боялся... сближения, думал, ты перестанешь меня уважать, если не будешь видеть во мне Полковника Резерфорда. – Он произнес звание как имя собственное. – И еще я боялся, что, однажды выбравшись из этой оболочки, я уже не смогу в нее вернуться и потеряю уважение окружающих. – Он сжал руку в кулак и приложил его к своему виску. – Мне больно об этом думать. Как я мог так высоко ценить столь жалкое сокровище – чье-то там уважение? Сейчас оно для меня ничего не значит. Все, что мне нужно, – это твое прощение и твоя любовь.
При слове «любовь» удивленное выражение ее лица сменилось каменной маской.
– Я тебя ненавижу! – сказала она свирепым ведьмовским шепотом. – И как только ты смеешь подходить ко мне с такими речами?! О боже!
У полковника сдавило грудь, в глазах поплыли полосы тумана, но он взял себя в руки и сказал:
– Хорошо. Если ты меня ненавидишь... возьми. – Он вынул кольт из кобуры и положил его на постель. – Возьми и прикончи меня. Я больше так жить не могу.
Долгую минуту она с вожделением смотрела на кольт; потом подняла взгляд на полковника и снова перевела его на оружие.
– Бери, – сказал он.
Лицо Сьюзен дрогнуло, а затем исказилось гримасой ужаса, и полковник догадался, что она узнала в кольте тот самый пистолет, из которого был застрелен Карраскел.
– Ну же... – Он взял кольт и приставил его дулом к своей груди. – Тебе осталось только нажать на спуск, это совсем не трудно.
Пальцы ее правой руки, лежавшей на обложке книги, конвульсивно согнулись, и полковник с тревогой подумал, что она может и в самом деле принять его жертву; однако она не дотронулась до пистолета и резко отвернула голову, так что он не мог видеть ее лицо.
Он положил кольт на ночной столик, придвинулся и навис над нею, упершись правой рукой в постель рядом с ее талией.
– Надо как-то жить дальше, Сьюзен, – сказал он. – Это не может продолжаться вечно.
Он осторожно наклонился и поцеловал ее в шею. Она замерла. Все так же осторожно он отнял у нее книгу и переместил ее на столик. Он поцеловал ее в подбородок, уловив подавленный вздох, и распустил пояс шелкового халата. Она не отвечала на его поцелуи и прикосновения, но и не сопротивлялась, – на большее он пока и не рассчитывал. Медленно и нежно он побудил ее уступить, и когда он опустился на постель меж ее ног и почувствовал, как плоть ее подается под его напором, полковник испытал необычайное, ни с чем не сравнимое и до сего момента ни разу им не испытанное наслаждение.
За исключением пластиковой бейсбольной биты, выглядывавшей из-под дивана, общая комната в домике-трейлере мисс Сноу не имела признаков места, в котором течет повседневная жизнь. Везде идеальная чистота и порядок, каждая вещь на своем месте, аккуратный ряд клетчатых подушек на бирюзового цвета диване, россыпь журналов на журнальном столике – ни дать ни взять картинка из рекламного буклета, правда, делая скидку на разномастную мебель, скорее всего поступившую с уличных распродаж, и аляповатые гобелены на обшитых крашеной фанерой стенах, своим появлением здесь явно обязанные бросовым ценам универмагов сети «Кей-Март»: тигр, под багровым небом крадущийся через золотисто-черные джунгли; Христос, в электрошоковых корчах умирающий за людские грехи; и – что-то новенькое – Джон Леннон в позе доброго ангела, но без крылышек. На мисс Сноу было розовое в мелкий белый цветочек домашнее платье с вырезом, чуть-чуть не достигавшим ложбинки на груди. От нее и пахло цветами, вернее, цветочной водой. Предложив Джимми сесть, она пристроилась на другом конце дивана. – Если бы я знала, что вы приедете, я бы съездила в магазин, – сказала она. – А сейчас я могу предложить только сок и... – она виновато улыбнулась, – порошковый лимонад.
– Спасибо, ничего не нужно, – сказал Джимми, снимая шляпу.
– Дайте ее мне.
Прежде чем он успел возразить, она завладела шляпой и прошла через комнату, чтобы поместить ее на длинный стол, отделявший это помещение от кухни. Приятно было посмотреть на то, как она ходит. Быстро и плавно. Розовое платье покачивалось в такт движениям бедер. Она села на прежнее место и улыбнулась Джимми:
– У вас для меня есть какие-то новости? Джимми как раз отвлекся, разглядывая две пряди темных волос, которые на манер бакенбард спускались вдоль ее щек, и поэтому несколько затянул с ответом.
– Да, – сказал он, – кое-что есть.
Она приняла позу заинтересованного ожидания: прямая спина, плотно сдвинутые колени, сплетенные пальцы рук.
– Профессор предложил за кольт семь тысяч, – сказал он. – Борчард поднял до семи с половиной.
– Семь тысяч – это было бы... – мисс Сноу воздела глаза к небесам, то бишь к потолку, и вздохнула, – чудесно.
– Не забывайте, сюда входят и мои комиссионные. За вычетом двадцати процентов ваша доля составит пять шестьсот.
– И все равно это больше, чем я надеялась получить, – сказала она твердо.
– Торги еще не окончены. Если я правильно поведу игру, профессора можно будет дотянуть до восьми тысяч. Это даст вам еще восемьсот долларов.
Она прижала руку к груди, словно сдерживая биение сердца; Джимми отметил про себя этот жест.
– Я должна вас поблагодарить, мистер... – Она склонила голову набок и взглянула на него вопрошающе. – Ничего, если я буду называть вас Джимми? «Мистер Гай» звучит...
– Как название модной пищевой добавки или типа того, – подхватил он. – «Джимми» все-таки получше.
– А меня зовите Лореттой.
Она протянула ему руку, которая при пожатии напомнила Джимми кусок теплого, тщательно обработанного мыльного камня, мягкого и твердого одновременно.
– Вы наш спаситель, Джимми. Отныне мы будем всегда поминать вас в молитвах.
Слово «мы» его сперва озадачило, но затем он вспомнил о пластиковой бите.
– Детишки уже спят?
– Ах, боже мой! – Она вдруг подскочила с дивана и быстро направилась в кухню. – И как я могла забыть? У меня же есть водка! Правда, она так давно стоит в холодильнике, что забыть не мудрено. – Она открыла холодильник. – Отпразднуем сделку?
– Не уверен, стоит ли праздновать, еще не получив деньги.
– А я думаю, стоит. – Она поставила на журнальный столик бутылку водки и два стакана: ему простой, а себе с полустертой фигуркой покемона на боку. – Я уж забыла, когда в последний раз что-нибудь праздновала...
Когда она наклонилась, наполняя его стакан, вырез платья приоткрыл полные груди, утопавшие в кружевах и шелке. Себе она налила поменьше и приветственно подняла стакан:
– Спасибо вам. Спасибо огромное.
– Это моя работа, – сказал он.
Сделав по глотку, они одновременно поставили стаканы на столик.
– Вы, должно быть, много путешествуете, – сказала мисс Сноу.
– Как вам сказать... и да, и нет. – Он откинулся на спинку дивана. – Мы обычно не пропускаем выставок в Якиме, Миссоуле, Бойсе, Сэнд-Пойнте, то есть, катаем по всему Северо-западу. Не знаю, стоит ли это считать путешествиями. Правда, один или два раза в год мы ездим на общенациональные выставки – чаще в Лос-Анджелес или Вегас, а однажды добрались до Нью-Йорка.
– Наверно, была масса впечатлений?
– Да какая там масса, в этих поездках мы почти ничего не видим – из аэропорта сразу в выставочный зал, а оттуда в аэропорт и на обратный рейс. Ну, еще в бар какой заглянем. Рита это любит: найти новый бар и оттянуться по полной.
– Но вы наверняка встречали много интересных людей, – сказала мисс Сноу уже не столь бодрым голосом.
– Всякое бывало. – Джимми напряг память, и первым из интересных людей ему вспомнился один парень в Биллингсе, который мог стать рядом со школьным автобусом и помочиться так, что струя перелетала через его крышу. Покопавшись еще, он нашел более подходящего кандидата. – Был один тип в Лос-Анджелесе. Продюсер. Хотел взять меня консультантом в какой-то боевик и пригласил нас с Ритой на вечеринку. Шикарный дом на холме с теннисным кортом, бассейном – все как положено. Мы там не пробыли и пяти минут, как встретили Кевина Костнера.
– Пра-авда? – Букву «а» она растянула на два слога. – Я его обожаю! А как он живьем?
– Мне показался не так чтобы очень. Сперва ухватил меня за руку и чуть ее не оторвал, а потом улыбнулся такой честной-честной улыбкой – знаете, как улыбается проповедник, прикидывая вес твоего кошелька. А вот Ритой он вроде как увлекся. Затащил ее в угол и давай блистать эрудицией на индейскую тему. Я думал, Рита его срежет на корню, но она решила подыграть и рассыпалась бисером: «Ах, мистер Костнер, как много вы знаете! Мой народ так благодарен вам за все, что вы для нас сделали!» А потом она погнала что-то про тайные обряды своего племени – натурально бред сивой кобылы, но Костнер попался, развесил уши и даже начал делать пометки в блокноте. Вот была умора!
Мисс Сноу вежливо хихикнула:
– А кого еще из кинозвезд вы видели?
– Там еще был парень, чье лицо раньше часто мелькало в телеке, не помню названия шоу. Он все время корчил забавные рожи.
– Может быть, Джим Керри? – предположила мисс Сноу, но Джимми сказал, что тот парень был толстым и на вид лет шестидесяти.
Исчерпав на этом наличный запас интересных людей, он попросил мисс Сноу рассказать немного о себе. Как в большинстве подобных случаев, она начала с заявления, что рассказывать ей особо нечего, после чего приступила к собственно рассказу. Впечатление было такое, будто она откупорила бочку, полную слов и мыслей, затычка от которой тут же куда-то запропастилась, и остановить поток было уже невозможно. Она говорила о своих детях – Брэнди, Джобе и Селине (названной в честь ее любимой певицы), – которым сейчас от восьми до двенадцати, о своей профессии (косметолог, но без лицензии, которую она надеется получить в Сиэтле), о своей церкви (Церковь апостольского единения с центром в Кенте, штат Огайо), о своем любимом коте, не пережившем столкновения со спортивной тачкой какого-то богатого сукина сынка. Джимми поразила горячность, с какой она излагала все эти банальные вещи. Перед ним была женщина, чья страстная натура долгое время не имела возможности раскрыться. От ее жестов и мимики исходила неистовая энергия, а ее по-прежнему дрожащий голос теперь, казалось, дрожал от избытка внутренней силы, от слишком большого эмоционального напряжения, которое столь хрупкий инструмент был просто не в состоянии выдержать. Увлекшись рассказом, она придвинулась ближе к нему; верхняя пуговица ее платья расстегнулась, и он мог видеть контур ее соска, проступающий под тонкой материей лифчика. Это зрелище неожиданно спутало его мысли, пробило разграничительный барьер в мозгу, и вещи, ранее хранившиеся там по отдельности, теперь свалились в одну кучу. Тотчас же из этой кучи выбрался на первый план один из персонажей его истории и подсказал новый сюжетный поворот. Как долго ему пришлось ждать... очень, очень долго... Джимми встряхнул головой, чтоб вернуться к реальности. Мисс Сноу ничего не заметила. Она сейчас была далеко отсюда, вспоминая поездку с детьми в Канаду, на остров Ванкувер, где какой-то негодяй попытался всучить ее старшему пакетик с марихуаной. Население этого острова, как вскоре выяснилось, сплошь состоит из производителей и потребителей дури с большой примесью сексуальных маньяков; дошло до того, что они там дважды в год открыто устраивают какие-то наркотически-нудистские фестивали. На этой ужасающей картине упадка нравов и дикого разгула преступности по ту сторону канадской границы энергия ее повествования иссякла; наступило молчание. Персонаж из истории Джимми между тем никак не успокаивался: у него было свое собственное видение происходящего. Какой же одинокой и несчастной казалась сейчас эта женщина, как непохожа она была на ту девочку, с которой он когда-то беззаботно резвился в саду, и воздух летних сумерек густел, пропитываясь ароматом самшита... Джимми решительно захлопнул дверцу, ведущую в его историю, и посмотрел на мисс Сноу. Она ответила ему быстрым взглядом и вздохом, в котором проскользнуло разочарование. «Ах, ну конечно, вам сейчас не до меня», – должен был означать этот вздох. Джимми не нашел иного способа поддержать беседу, кроме как вернуться на деловые рельсы.
– Нам надо обсудить еще один момент, – сказал он. Мисс Сноу вновь оживилась и приняла выжидательную позу.
– Я вот думаю, если поставить на Борчарда, его можно запросто раскрутить до пятизначной цифры. Он с ума сходит по этому кольту.
– Нет, – сказала она, и это слово прозвучало как камень, брошенный на крышку гроба.
Его персонаж ломился на сцену – Джимми с трудом удерживал входную дверь.
– Я знал, что вы будете возражать, – сказал он, – но это, возможно, самый верный способ от него отделаться. Он получит свое и успокоится, а вы уедете отсюда с суммой, почти вдвое большей.
Она убрала прядь волос за ухо и приняла официальный тон:
– Вы не понимаете.
– А вы попробуйте объяснить.
– Он звонит мне три-четыре раза в день... – Она прервалась, сдерживая слезы.
Сколько красоты и скрытой силы в этой ее грусти! Временами ее захлестывают эмоции, но она всякий раз стряхивает их с себя и продолжает идти выбранным путем. Так подумал неугомонный персонаж из истории, но, поскольку эти слова полностью совпали с его собственными мыслями, Джимми на сей раз не погнал его прочь.
– Он вам по-прежнему звонит? – Джимми дотронулся до ее руки, стараясь утешить. – Почему вы мне сразу не сказали?
– Вы не понимаете! Его невозможно в чем-либо убедить, он всегда поступает по-своему. И каждый раз он описывает, как расправится со мной и с детьми, если только... – Тут слезы наконец-то прорвались наружу.
– И вы боитесь, что, передав кольт ему, вы будете с ним как бы повязаны?
Плач перешел в рыдания, и она не смогла ответить. Джимми подвинулся ближе и положил руку ей на плечо; она уткнулась головой ему в грудь.
– Ну-ну, успокойтесь, – сказал он. – Мы не уступим кольт Борчарду.
Она подняла лицо и – вот он, тот самый жаждущий, призывный взгляд, который он ждал так долго... все эти долгие годы надежд, молчаливых страданий и отчаяния. Океан ее глаз уходил в глубину на многие-многие мили. Он поцеловал ее, она ответила на поцелуй и обвила руками его шею. Его левая рука обняла ее за талию и скользнула выше, под грудь. Он поцеловал ямку над ее ключицей, нащупал и расстегнул пуговицу платья. Она издала легкий мелодичный вскрик, последний аккорд уходящей мелодии, и открыла губы для нового поцелуя. Он лихорадочно двигал пальцами, сражаясь с застежкой между полукружиями ее лифчика, но вот дело сделано – и ее груди, мягкие и потрясающе нежные, уютно легли в его ладони. «О, кузина...» – прошептал он, одурманенный их чудесным теплом. Его рука заскользила вверх от ее колена, пока не достигла самой сердцевины тепла, той самой тайны, которую она наконец-то решилась открыть. Он ловил ее запах и ощущал на губах ее вкус, бережно опуская ее на диван. «Моя прекрасная кузина», – прошептал он, скользящим движением задирая ее платье. Вот он, белый кружевной холмик, вырастающий из гладкой, чуть влажной ложбинки сомкнутых бедер...
– Погоди! – Она толкнула его тыльной стороной ладони. Это был совсем слабый толчок, но он выбил Джимми из темы, так что он не уловил начало ее следующей фразы. -... кузиной? – говорила она. – Что это значит?
Он смотрел на нее непонимающе.
– Почему вы назвали меня кузиной? – повторила она свой вопрос.
Он сейчас чувствовал себя подобно человеку в широком мешковатом балахоне, который пытается удержать равновесие на сильном ветру, раздувающем его одеяние.
– Это так, ничего, старая привычка... Просто ласкательное прозвище.
Тревожное выражение сошло с ее лица, но некоторая настороженность осталась.
– Наверное, я почувствовал в тебе что-то родственное, – пояснил он.
– Понимаю, – она улыбнулась, – и я тоже это чувствую.
Она впилась в его рот поцелуем и, обняв за шею, притянула его к себе. Джимми выбрал в качестве стартовой точки родинку на белом плече, прижался к ней губами и отсюда начал передвигаться к груди. Дыхание ее заметно участилось. Он провел языком по ее соску и прошептал: «Я люблю тебя». Тело ее напряглось и застыло в его объятиях. «Все эти годы, – продолжил он, – я ждал и не верил, что эта ночь когда-нибудь наступит». Ее сахарный голос что-то ответил, но в ушах Джимми сейчас звучала иная мелодия, и он не разобрал ее слов. Впрочем, он был уверен, что эти слова полностью созвучны тому, о чем сейчас пела, бурля и вскипая, его кровь. «В этом нет ничего дурного, кузина, – шепнул он. – Мы едины не только кровью, но и сердцем».
В следующий момент она уже дергала его за волосы и била по лицу, вырываясь из его объятий.
– О чем ты говоришь?! – крикнула она, отпихнув его и прикрывая смятым розовым платьем свою чудесную грудь. Страх и замешательство сквозили в ее взоре. – Я прошу вас уйти, – сказала она. – Извините, но... я хочу, чтобы вы ушли.
Он молчал, наблюдая за тем, как исчезают, разлетаясь прочь, осколки разбитого и потерянного мгновения. Эрекция топорщила его джинсы, но он удержался от того, чтобы засунуть в них руку и перевести восставшего друга в более удобное положение.
– Вы уйдете или нет? – Она снова начала плакать. Джимми хотел было ее утешить, но его руки и язык отказывались повиноваться.
– О боже! Вы ведь не будете вести себя как он? – Она прижала ладони к лицу; при этом платье соскользнуло с груди, и она прикрыла ее выставленными вперед локтями.
Несколько секунд Джимми соображал, кто такой этот «он», а затем произнес:
– Я только шел навстречу твоим желаниям.
Она испуганно взглянула на него сквозь щелку между пальцами и закрыла глаза.
– Прошу вас, пожалуйста, пожалуйста... уйдите! Слова выдавливались из нее с трудом, как будто вместе с ними уходили ее последние силы.
Он неловко встал с дивана, покачнулся, нашел глазами свою шляпу и сделал несколько шагов, от которых задребезжала посуда в кухонном шкафу. Взяв шляпу со стола и держа ее обеими руками на уровне груди, он сказал: «Прости».
Она не ответила ни словом, ни взглядом.
– Ничего, – сказал он, – ничего.
Воздух на улице показался ему необычно холодным – он был одет с расчетом на более мягкий климат. Нетвердой походкой он зашагал прочь от дома, не думая о том, куда идет, и даже не пытаясь сориентироваться в темноте.
– Мистер Гай!
Оклик заставил его остановиться и взглянуть в сторону трейлера. Из приоткрытой двери выбивался луч света толщиной с волосок. Джимми все еще очень смутно представлял себе суть происходящего.
– В следующий раз, когда понадобится что-то обсудить, я предпочла бы иметь дело с Ритой, – донесся до него голос мисс Сноу.
Джимми отчаянно гнал фургон, не обращая внимания на дорожные знаки и слишком резко тормозя перед светофорами. Его беспокоило не столько случившееся, сколько опасение, что это может случиться вновь еще до того, как он достигнет мотеля. В пяти или шести милях от дома мисс Сноу он начал думать мыслями своих персонажей и видеть воображаемые сцены. Боясь потерять контроль над машиной, он свернул на пустую стоянку перед придорожным ресторанчиком. Заведение было закрыто на ремонт – с вывески на его крыше исчезли неоновые буквы, за темным стеклянным фасадом виднелись кабинки без столов и стульев, пыльная стойка бара и разбросанный повсюду бумажный мусор. Джимми заглушил двигатель и стал разглядывать это заброшенное здание, мысленно населяя его усталыми официантками, дальнобойщиками, который день сидящими на амфетамине, троицей малолеток с нахальными угреватыми физиономиями, царапающих что-то в книге посетителей и хихикающих над названиями блюд в меню, пока их предки пытаются завязать беседу с незнакомцем за соседним столиком в надежде хоть как-то разнообразить этот ничем не примечательный день. На сей раз ему не пришлось отыскивать вход в историю – она сама накинулась на него, гоня прочь обыденные мысли, как злобный старик с тростью разгоняет ораву бездомных котов. Он увидел Сьюзен погруженной в бездну тоски. Она искала ниточку, могущую восстановить ее контакт с внешним миром, и нашла ее в самом холодном и мрачном закоулке души, где свила гнездо ненависть, – только здесь, вдали от всего, ее мысли очищались, кристаллизуясь в прочные ледяные глыбы, и только здесь она могла противостоять той жуткой пустоте, что постоянно взывала к ней из могилы.
Ненависть росла в ее сердце гораздо быстрее, чем когда-то росла любовь. Если любовь полностью владела ею, то ненависть, напротив, была вещью, которой владела она и которую она могла использовать по своему усмотрению. Одно время она представляла себе эту вещь в образе мерцающей стальной иглы, которая, вращаясь и становясь все острее с каждым новым оборотом, парит где-то внутри нее, освещаемая таинственным сиянием, подобно музейной реликвии под толстым стеклом витрины. По мере того как ее горе слабело... Нет, «слабело» неподходящее, неправильное слово. Горе сливалось с ней, подобно тому, как гниющий в могиле саван постепенно становится одним целым с тленной плотью, которую некогда покрывал. Ненависть теперь виделась ей ростком, поднявшимся из почвы, щедро удобренной горем. В чем бы ни выражалась природа ненависти, утолить ее было намного легче, чем утолить любовь, и она была – или по крайней мере казалась – более долговечной. При всем том любовь Сьюзен к Луису оставалась незамутненной, как будто брала начало из какого-то совершенно другого источника. Она, правда, сократилась в объеме – теперь это была уже не громадная туча, в недрах которой Сьюзен когда-то подолгу блуждала, а скромное облачко, блуждающее внутри нее. Однако Сьюзен не сомневалась в том, что, если случится чудо и она вдруг увидит живого Луиса на гаванской улице или на дворцовом приеме, ее любовь моментально вырастет до прежних размеров и она вновь затеряется в ее беспредельной глубине.
Каждое утро она сидела за столом, перечитывая его письма и стихи, подолгу задерживаясь на тех строках, в которых отчетливее всего ощущалось его присутствие. То и дело она натыкалась на фразы, с новой силой пробуждавшие в ней тоску по прошлому, фразы, полные тревоги и боли, как будто предчувствующие близость трагической развязки:
Я шел за тобой по тропе наважденья на край своей жизни, где свет одинокой звезды парит над кровавыми волнами; море уходит в ничто, а с ним паруса, галеоны, алмазы, века, скакуны – все летит в пустоту, лишь ты невесомо паришь над последним осколком земли, меня призывая бросок совершить в бесконечность...
Этот пассаж в одном из последних его стихотворений напомнил Сьюзен о том, что причиной его гибели в значительной мере была ее нерешительность, и побудил ее, оставив в стороне любовь, сфокусировать свою душевную энергию на ненависти. Полковник теперь старался реже покидать Гавану и все чаще требовал от нее исполнения супружеских обязанностей. Она лежала в темноте, притворяясь спящей, и содрогалась при его властном стуке в дверь, за которым тотчас следовал сам полковник. Признав свое поражение в тот день, когда она не спустила курок кольта и тем самым лишила себя права впредь отвергать его домогательства, она теперь изображала сонное безразличие, сжимая мысли в кулак и стараясь не замечать тяжести полковника, запаха ароматизированного антисептика из его рта, его неуклюжих ласк и похотливого похрюкивания, когда он делал свое дело, даже в состоянии экстаза придерживаясь свойственного ему сугубо механического стиля. Она старалась не замечать, но все равно замечала. Она уже не могла, как прежде, закрыв глаза, представить, что вместо полковника с ней лежит Луис – после его смерти такой самообман был бы кощунством. Ее последним убежищем оставалось отрицание. Когда полковник уходил, она смывала со своей кожи ненавистный запах и долго сидела перед окном, наблюдая ночные тени в саду, лишенная каких бы то ни было надежд и желаний. Временами она ощущала себя распадающейся, теряющей внутреннюю связь и, что еще хуже, испытывала соблазн окончательно поддаться этому распаду.
Безумие не могло быть к ней более жестоким, чем ее нынешнее прозябание, казавшееся бесцветным кошмарным сном в течение дня и красочным кошмаром наяву в течение ночи. Она сознавала, что жизнь ее кончена.
Спустя примерно четыре месяца после убийства Луиса она получила очередное письмо от своего кузена Аарона, но не спешила его распечатывать. Их переписка в последнее время стала регулярной, однако сейчас она уже не нуждалась в наперснике, тем более таком, как Аарон, который плохо справлялся с этой ролью. Он без конца читал ей нотации, в финале давая один и тот же совет – «Уходи!», а тон его писем постепенно становился все более пылким и настойчивым. Она до сих пор не сообщила ему о некоторых обстоятельствах, связанных с гибелью Луиса, поскольку знала, что от его реакции на это сообщение ей все равно не будет никакой пользы.
Лишь в середине дня, не зная чем занять томительно тянувшееся время, она вскрыла письмо кузена. В начальных абзацах, как и следовало ожидать, он рассказывал о своем бизнесе, о новых планах, перспективах развития и т.п. Но на второй странице зазвучали уже другие нотки:
...Я более не в силах сдерживать все то, что накопилось в моем сердце. Когда мы с тобой еще только начинали эту переписку, я, если помнишь, выразил сомнение в том, что мое былое чувство к тебе исчезло без следа. Во всяком случае, я бы не удивился, обнаружив в себе его осадок, какую-то слабую тень. Однако твои письма, милая Сьюзен, вкупе с разбуженными тобой воспоминаниями показали всю глубину моего заблуждения. То, что я было принял за тень, оказалось лишь темным покровом печали и стыда, до поры скрывавшим чувство, которое при всей его чистоте и искренности даже я сам вынужден признать греховным, – чувство столь же сильное и свежее, каким оно было много лет назад. Скорее всего, после такого признания ты решишь прекратить нашу переписку, и я не стану отговаривать тебя от этого решения. Возможно, это будет к лучшему. Не думаю, что внезапное возрождение чувства, которое я считал безвозвратно угасающим, если не совершенно угасшим, может принести нам обоим что-либо кроме новых...
Сьюзен разжала пальцы, и листок вяло спланировал на пол. Признания Аарона начали ее утомлять; она не испытывала ни малейшего желания дочитывать до конца это письмо, продираясь еще через несколько страниц его мучительного разбирательства с самим собой и собственными чувствами. Только Аарон, подумала она, способен сделать из кровосмесительной страсти нечто навевающее невыносимую скуку. Еще в юном возрасте, во время их игр, он всегда проявлял недетскую расчетливость, тщательно сопоставляя возможное удовольствие от какой-нибудь озорной проделки с возможными неприятными последствиями (например, одиночным заключением в дровяном сарае), как будто уже тогда готовился к профессии счетовода. Тем большим потрясением явилось для нее его первое признание в любви, – как мог человек, всю жизнь панически боявшийся ее отца, решиться на столь рискованный шаг? Должно быть, он очень сильно ее любил, подумала Сьюзен. И, судя по его последнему заявлению, продолжает любить до сих пор. Если бы тем вечером в саду она знала, что ждет ее в будущем, то, получив возможность выбора между преступным кровосмешением и жизнью с полковником Резерфордом, она, безусловно, предпочла бы первое... Эта мысль, возникшая как случайная игра фантазии, задержала на себе ее внимание, а когда Сьюзен, вдумавшись, уловила скрытый в ней намек, она попыталась с ходу отвергнуть стоящий за этим план действий – но план был так прост и изящен, а искушение так велико, что она не смогла избавиться от него одним усилием воли. Она начала копаться в себе, отыскивая какой-нибудь душевный изъян, ибо только наличием такового могла объяснить появление в своей голове столь бесчестного замысла. Самоанализ не выявил никаких существенных сдвигов в ее психике, но она не спешила выносить себе окончательный приговор. Что-то должно было в ней измениться, какой-то источник яда должен был возникнуть в ее душе, иначе она бы ни за что не позволила подобной идее змеиться в ее мозгу, отравляя каждую его клеточку своим губительным прикосновением.
Она провела в раздумьях более часа и, наконец, пришла к выводу, что эта идея была подкинута ей самим Змием, извечным носителем зла, символом обмана и предательства. Не исключено, однако, что и сам Господь был как-то причастен к искушающему дару. Она не могла бы так легко поддаться убийственно-вкрадчивым дьявольским чарам, не будь на то Его высшая воля. И, тем не менее, замысел явно имел ядовитые зубы и гибкое чешуйчатое тело, способное, свернувшись тугим кольцом, устроить гнездо в ее сердце, – это дьявол говорил ее устами и побуждал ее к действию, и даже страх погубить свою душу не придал ей решимости противостоять искушению. Она взяла ручку с серебряным пером и начала писать, первым делом посвятив Аарона во все подробности гибели Луиса и даже несколько сгустив краски, дабы рассказ произвел максимальный эффект, а когда со вступлением было покончено, перешла к главному:
...Касаясь существа твоего письма, милый кузен, – то есть еще не совсем угасшего чувства, о котором ты мне поведал, – я, к своему стыду, но и с огромным облегчением, решилась на одно, хотя и очень запоздалое признание, ибо чувство твое никогда не было безответным, но, оставаясь невысказанным, хранилось и до сих пор хранится в сокровенном уголке моего сердца...
Она заполнила этой ложью три страницы, сочинив довольно складную басню о тайных желаниях, страхе перед греховным поступком и неудержимой тягой к его совершению. Поставив финальную точку, она не ощутила ничего, кроме холодного безразличия, как будто этим шагом переступила невидимую черту и оказалась вне досягаемости укоров совести. Она знала, что, в конце концов, чувство вины ее настигнет, но теперь это было уже не важно – она только что заключила сделку и оказалась во власти сил, по сравнению с которыми укоры совести были всего лишь слабой щекоткой.
...В октябре, как у него издавна заведено, Хоуз с одним слугой отправится в горы близ Матансаса, где у него есть охотничий домик и где он, опьяняемый кровью, в очередной раз попытается истребить всех без исключения диких свиней в округе, что я считаю маловероятным, ибо тогда по логике вещей он должен будет совершить самоубийство. Он проведет там десять дней, а то и больше, если охота окажется удачной. Я очень надеюсь, что ты найдешь возможность посетить Гавану в этот период, и тогда я постараюсь доказать тебе силу и искренность своих чувств самыми убедительными средствами, какие только могут быть в моем распоряжении...
В понедельник Рита с самого утра работала в одиночку, тогда как Джимми сидел спиной к залу, вытянув ноги, безмолвный и неподвижный, как будто впавший в кому. Из этого состояния он вышел лишь дважды, сперва – чтобы дать необходимые разъяснения покупателю, а после полудня – чтобы сходить в буфет за сандвичем для Риты. Из этого похода он вернулся через полтора часа с остывшим хот-догом и невразумительными извинениями. Рита уже привыкла к тому, что временами он бывает ни на что не годен. Благодаря кольту, «беретте» и (тьфу, тьфу, чтоб не сглазить) «томпсону» в их делах намечался крутой подъем, а впереди еще была Якима – они всегда удачно торговали в Якиме, где она помимо прочего любила зарулить в клуб Макгаллахера и поставить на уши всех белых мужиков, целыми стаями уводя этих поддатых кобелей у их кислолицых, бледно-немощных подружек.
Посетителей на выставке было много меньше вчерашнего, но зато все они знали, зачем пришли. Исчезли влюбленные в смерть сопливые волосатики, охотники за сувенирами и мамули-папули с подарочно-пистолетным заскоком. Торговцы подбивали баланс, выписывались чеки, происходил дежурный обмен улыбками. Примерно в половине четвертого парень из обслуживающего персонала выставки принес Рите факс от профессора Алекса Хоула, выражавшего желание приобрести кольт Чэмпиона плюс еще один пистолет сомнительной подлинности, заинтересовавший его еще при их встрече в Спокане; за оба ствола он давал одиннадцать тысяч и был готов заплатить наличными. Рита не имела понятия, о каком пистолете идет речь. Она скомкала пустой пластмассовый стаканчик и запустила им в голову Джимми. Никакой ответной реакции.
– Джимми! – позвала она сердито. – Подъем, твою мать!
Он поджал ноги, скрипнул складным стулом и сказал: «Э-э-э?»
– Ты мне нужен. Прочисти свой сраный чердак! Он сделал четверть оборота вместе со стулом, двигаясь как сомнамбула. Еще четверть оборота, и он оказался лицом к проходу. Рита протянула ему послание профессора. Изучение этого короткого документа заняло у него необычно много времени.
– Теперь с этим все в ажуре, – сказала Рита.
– Да, – кивнул он. – Правда, я думал сдать пистолет подороже – здесь получается примерно две трети от моей цены. Но зато оплата налом, значит, налоги побоку.
– О каком пистолете он говорит?
– «Смит-вессон» тридцать второго года. Клановский ствол.
– То есть, – подсчитала Рита, – из этой суммы восемь с половиной штук приходится на кольт? Не жирно ли? Надо бы его слегка урезать, Лоретта и так не будет в обиде.
– Нет, – сказал он, – будет.
«Чтоб ты провалился вместе со своей белой курицей!» – в сердцах подумала Рита.
– Я пойду сброшу факс профессору, – сказала она, – а потом приму душ, перекушу и – на волю. Последний час продержишься без меня.
Джимми недовольно поморщился.
– После закрытия у тебя будет куча времени, чтобы спокойно мусолить свою историю, – сказала она. – Упаковкой не занимайся, я сама все сделаю завтра утром. – Она встала и протиснулась между столами. – Ты бы связался с Борчардом, объяснил ему ситуацию.
– Я ему уже объяснял.
– Да, но в тот раз у тебя на руках не было профессорской заявки.
– Это мало что меняет. Впрочем, я так и так думал съездить к нему сегодня вечером. – Он заколебался. – Или обойтись звонком?
– Лучше поговори с ним вживую. Глядишь, еще что интересное проклюнется.