«…шерстяных тканей, шелка, парчи, пан-бархата и других материалов - свыше 4000 метров.

…ковров, гобеленов из Потсдамского и др. дворцов - 44 штуки.

…мехов - собольих, обезьяньих, лисьих, котиковых - 323 шкуры.

…ценных картин больших размеров - 55 штук, фарфор, дорогостоящие сервизы, серебряные и золотые часы, украшения…» - и так далее, и тому подобное. Я поднял голову, языком скользнул по пересохшим губам.

- На кой черт вы мне это показываете? Я-то тут при чем?

- Интересное дело! - Поэль фыркнул. - За подобные вещи других людишек расстреливали! Порой без суда и следствия. Генералов Телегина и Крюкова в тюрьму бросили. Русланову, знаменитую певицу, и ту не убоялись посадить. Живопись она, видите ли, европейскую возлюбила! Ну и стреножили. Рука, как говорится, не дрогнула. Вот и получается занимательный парадокс: более маленьких людей под вышку подводили, а Жуков почему-то чистеньким остался! Занятно, не правда ли? Утер нос самому Абакумову и всего-навсего схлопотал ссылку на Урал. Опала, ядрена муха! Горе-то какое!.. Да шлепнуть могли проще пареной репы! И вытереть из истории ластиком. Или того хуже - превратить в предателя, как Павлова с Рыбалко. Никто бы сейчас не вспоминал. ан, нет, - уцелел! И памятников кругом понастроили, и цветы по сию пору носят. Спрашивается, почему? Не твой ли Каротин названивал тогда по вертушке Верховному, отмазывая маршала правдами и неправдами?

- В самом деле, рассказали бы, Павел Игнатьевич, сколько валюты на это дело кинули? Кому конкретно заплатили? Сами понимаете, если в наши ряды затесались изменники, то и толковать с ними следует по-свойски.

В висках снова отчаянно заломило. Не действовала на этих ублюдков ни телепатия, ни какая другая сила. Все мои мысленные удары они парировали без малейшего напряжения. При этом продолжали разыгрывать идиотский спектакль, суть которого я начинал постепенно постигать. Только очень уж откровенным маразмом попахивал сюжетец! Гнутые спицы вязали что-то громоздкое и бесформенное, лоскутья эпизодов стягивались грубыми отнюдь не косметическими узлами…

Переведя глаза с Коры на Поэля, я непроизвольно напряг мускулы рук, внутренне мобилизовавшись, отправил в полет пару отточенных телепатических копий. Будь на их месте обыкновенные люди, все было бы, разумеется, кончено. Их просто-напросто скрючило бы от боли, распластало бы по половицам. Но, увы, на этот раз пережить радостные ощущения атаки пришлось мне самому. Как уж у них это вышло, не знаю, но жаркая волна, отразившись от умело выставленных зеркальных плоскостей, вернулась, разорвав мою голову искристым фенйерверком. Взревев от боли, я толкнулся ногами от пола и опрокинулся вместе со стулом.

Что-то, кажется, говорил Кора, но я ничего не слышал. На сверхзвуковой скорости меня уносило от шамкающих неприятных голосов, захлебываясь черной жижей, я тонул и погружался в небытие.



ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Сумею ли зажить? Шепнул боец И просквозившей грудью Прижал к планете Маленькую рану. Т. Мэрием
Сознание вернулось немного погодя. Причиной был нашатырь, который господа следователя бесцеремонно совали мне под нос. Стул был вновь водружен, как положено, а следовательно, вместе с ним и я. Более в комнате ничего не изменилось.

- Не делаете больше этого, - участливо посоветовал Кора. - Во-первых, это бесполезно, а во-вторых, у нас с вами мирная беседа, а не боксерская дуэль.

- Мирная беседа, так вы это называете? - я скривил губы. - А как тогда назвать ту белиберду, которую вы мне клеите?

- Не клеим, а предъявляем! - взъярился Поэль. - По всей положенной форме, чтоб ты знал!

- Да, Павел Игнатьевич, он прав.

- Еще бы не прав! Мы ему не какая-нибудь воровская шваль! Пусть не думает чего ни попадя.

- А я и не думаю.

- Нет, думаешь! Не такой уж ты тертый калач, милок! - Поэль подбоченился. - Все твои нехитрые мысли на лбу у тебя написаны. Так вот усвой, пожалуйста, мы никого не судим, мы только допрашиваем и наставляем на путь истинный. Судейские тройки, слава Богу, давно отменены. Тоже, кстати сказать, стараниями Лаврентия Павловича. Так что обвинения имеют место быть - и обвинения достаточно серьезные.

- Время идет, Павел Игнатьевич. - Вздохнул Кора. - Еще не поздно покаяться.

- В чем каяться?

- Да хотя бы в последних городских погромах! - Поэль вновь склонился надо мной. - Между нами говоря, очень напоминает одесское самоуправство маршала. Тоже, помнится, решил с жульем одним махом расправиться. А под шумок поприжал всю местную исполнительную власть.

- Не знаю, что уж вы там накопали, но Жукова помнили и будут помнить. Потому как есть за что.

- Действительно, есть… Только вот ведь какое странное дело! Когда вашего маршала смещали с поста, ни один генерал за него не заступился. Ни один! Ни Василевский, ни Кузнецов, ни Громыко, ни Конев, ни Еременко.

- Сережу ему надо показать, - сладенько пропел из своего угла Кора.

- А что? И покажем, - Поэль с готовностью щелкнул пальцами, и через пару минут в комнату ввели сгорбленного, перепачканного кровью человека.

- Узнаешь, Ящер?

Узнать избитого было довольно сложно, и все-таки я узнал. Увы, полковник Сережа уже мало чем напоминал лощеного и осанистого вояку. Боевой дух, надо понимать, из него вышибли вкупе с необходимыми показаниями.

Повинуясь не замеченному мною сигналу, бывший полковник тоненько и сбивчиво заговорил:

- Хочу довести до сведения компетентных органов, что в течение продолжительного времени я представлял на территории Российской федерации мусаватистскую разведку. При этом регулярно поддерживал связь с Ящером и генералом Москаленко. Шестнадцатого числа наши части были подняты по тревоге. Причиной послужил столичный теракт, где выстрелом снайпера был убит Сергей Миронович Киров…

- Вспоминается, а, Павел Игнатьевич? - Поэль азартно кивнул. - Все хорошо, подследственный, продолжайте!

Я скрежетнул зубами. Киров-Ахметьев! Выходит, и он повис грузом на моей шее. Великолепно!.. Комедия оборачивалась недобрым фарсом. В «стране», как выяснилось, взяли власть органы НКВД, всего на шаг опередив хрущевских путчистов. Разумеется, новая метла бульдозером шла по лесам и долам, безжалостно вычищая ненужный хлам. А на пленумах и съездах выходящего на трибуну человека в пенсне с экстазом приветствовали встающие на цырлы народные заседатели, вдохновенные юнцы в красных галстучках дружным хором скандировали: «Что за праздник у ребят? Ликует пионерия: это к нам пришел в отряд Лаврентий Палыч Берия…». И почему не похлопать в ладоши, почему не попеть? Не какому-то прощелыге аплодировали, - второму лицу в государстве, отцу атомной бомбы, бывшему главе НКВД-МВД и нынешнему первому заму Председателя Совета Министров, члену Политбюро ЦК, наконец! А то, что снова на троне грузин, так что с того? Оно, может, и лучше. Любили же Иосифа Виссарионовича, вот и Берия - той же крови. Что особо надо отметить, не рохля, а ля разные там, - натуральный хозяин, с каковым и в Европе и во всех Америках будут считаться.

- Ну-с, уважаемый? Что ещё хотите сообщить следствию? - поинтересовался у бывшего полковника Поэль.

- Еще… - Сережа наморщил бровки, мучительно вспоминая и явно страшась что-либо перепутать. - Еще были у него связи с югом. Кажется, с талибскими экстремистами и особо правыми приверженцами панмонголизма. Еще задолго до убийства Сергея Мироновича Кирова. Хочу добавить, что Ящер не раз делился со своим ближайшим окружением мыслями о воссоединении Бурятии и Монголии. А когда случилось исчезновение троих атташе с юга, мне настоятельно посоветовали это дело замять. Я лично получил три тысячи американских долларов.

- Три?

- Так точно, по тысяче за каждого.

Атташе!.. Я мысленна выругался. Так, видно, теперь решили именовать тех замурзанных торговцев наркотиками. Да и почему нет, если Ахметьев легко и просто превратился в Кирова? На торгашей вышел бе-долага Сом. По собственному алкогольному почину. А ведь только-только выписался из лечебницы! Вот утюг и взъярился, попросил соизволения на ликвидацию. Я разрешил. К сожалению, чисто обстряпать дельце не получилось. Потому и пришлось подмазывать власть имущих. От греха подальше. Нелюбовь к наркомафии афишировать в наше время крайне обременительно.. Даже для китов моего уровня.

Сережа тем временем продолжал бормотать:

- Уже тогда он вынашивал планы размещения своих людей на всех руководящих постах. Была разработана целая программа по устранению инакомыслящих…

- Хорошо, - учительски кивал Поэль, - очень хорошо.

- По докладам его агентуры, в том же «Харбине» можно было частенько встретить важных людей из Кремля - Каменева, Пятакова, Енукидзе… Правильно организованной акцией легко было нейтрализовать этих видных деятелей - и не по одиночке, а целой группой. - Сережа покаянно склонил голову, с тяжелым вздохом продолжил: - Позднее по наущению Павла Игнатьевича я намеревался воспрепятствовать воцарению справедливости и отбить членов Политбюро у ваших людей.

- Планировалась вооруженная акция?

- Да… По счастью, ничего из нашей затеи не вышло. Планы сорвал мальчик пионер, подслушавший ночной разговор моих заместителей. Собирая под окнами металлолом, он услышал голоса взрослых и тут же понял, что речь идет о преступлении. Мальчик добежал до телефона-автомата и своевременно донес обо всем услышанном компетентным органам. В свете вышеизложенного - теперь данному обстоятельству я только рад. Меня вовремя остановили… Чувствуя горечь и раскаяние, прошу партию и правительство о снисхождении…

- Замечательно! - Поэль обнял вздрогнувшего Сережу. Подмигнув мне искрящимся глазом, повел шаркающего ногами полковника к выходу.

- Ну же! Выше нос! Видите, как все просто. Поднатужились и объяснили. Уверяю вас, в суде будет ещё проще.

Стоило им выйти из кабинета, как из своего угла тенью поднялся Кора. Ступал он мягко и бесшумно, но не как хищник, - скорее, как заботливый хозяин, опасающийся разбудить прикорнувшего гостя.

- Что, Павел Игнатьевич, думаете, бред собачий? Думаете, представление тут для вас разыгрываем?

- Ага, вроде того! - я ощерился.

Он приблизился на пару шагов, и на костистом лице вора я не без удивления разглядел чувство родительской озабоченности.

Сын нашкодил и никак не хотел признаваться в, содеянном. Упорствуя, он причинял родителю нешуточные страдания. В глазах Коры не было ни торжества, ни мстительного огня, - один только мягкий упрек.

- Вот и мне чудится, что не верите вы нам. А жаль. Очень и очень жаль… Невооруженным глазом видно: погибает человек! Ни за что, ни про что. Его спасти бы, пока не поздно, а он, дурашка, трепещет, отбивается.

- До чего ласково поете!

Кора покачал головой.

- Ну, конечно. Ни одному моему слову не верите.

- Вы правы, не верю.

- Тут-то вас и подводит старорежимное чутье. Потому как людям, Павел Игнатьевич, верить все-таки надо. Хотя бы иногда. - Кора трепетно прижал руку к груди. - Ручаюсь, все, что тут говорил мой коллега, - голая правда! Очнитесь, Павел Игнатьевич! Оглянитесь и задумайтесь! Сражения надо уметь проигрывать. Что поделаешь, не вышло у вас с переворотом, наша взяла, - зачем же упираться?

- Разве я упираюсь?

- А разве нет? Факт есть факт. Ситуация не в вашу пользу. Не вы, а мы сейчас у власти. И кукурузнику сумели дать по рукам, и возомнивших одернули. В общем, пора бы вам примириться с новой правдой.

Я молчал.

- В самом деле, что вам эти переворотчики! Чай, не друзья и не родственники. При Хозяине, небось, на цыпочках ходили, мнения свое иметь боялись.

- А Берия имел?

- Имел и имеет. За то и решились его убрать. По-эль правильно сказал: на святое человек замахнулся - на власть зажравшихся. Но Бог - он все видит. Теперь-то начнем совместными усилиями вытягивать из болота Россию.

- Это, значит, с Берией в одной упряжке? Кора со вздохом придвинул стул. Расположившись передо мной, закинул ногу на ногу. Только сейчас я его разглядел как следует. Одет он был в форменный китель, в бриджи и сверкающие хромовые сапоги. Покачивая сияющим носком, вкрадчиво заговорил:

- Ладно, Ящер, давай откровенно. Хочешь спросить меня с глазу на глаз, кто такой Берия и был ли он шкурой? Так я тебе отвечу. Честно, по-партийному. Да, был. Только не хуже и не продажнее других. Все танцевали иод дудку усатого хормейстера, и он танцевал. В единстве была сила - потому и не откалывался. Однако заметь, голос он свой поднял, когда другие ещё по старой привычке помалкивали. Первым сказал то, на что не отваживались коллеги. А перечислять грехи каждого чиновника - пустое занятие. Чистых среди правителей нет и не было. Такой уж у нас век выдался - насквозь шкурный. А каково время, таковы и правители, - бери хоть того же бесхребетного Николая, хоть нынешнего этого… В общем, сам знаешь кого. А Лаврентий Павлович, к твоему сведению, и в живописи неплохо разбирался, и музыку любил слушать. Да не какую-нибудь попсу-мопсу,

- настоящую классику. Согласись, для членов Политбюро - нетипично.

- Нетипично, согласен. Только что я должен делать? Слезы лить, умиляться?

- А почему нет? - Кора шевельнул бровью. - Слезы, как известно, очищают, а умиление сглаживает самые заскорузлые сердца. Но главное, ты должен осмыслить собственное бытие, публично подтвердить свой новый непростой выбор.

- Публично - это как? На суде, что ли?

- Неважно. Может статься, и на суде.

- Вместе со слюнтяем Сережей?

- А что? Ему это, кстати, непросто далось. Скрипучее попалось нутро, неподатливое. Возились с ним до седьмого пота. Однако, как видишь, результат налицо. Научились обламывать. Опыт - это все-таки опыт. Надо отдать должное, и Хасан ваш постарался, дал пару толковых советов.

- Хасан?

- А ты как думал! Дельных людей мы всегда готовы пригреть.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но в эту секунду распахнулась дверь, и в сопровождении Поэля в комнату вошли вооруженные автоматами бойцы. Круглые диски, массивные, крытые радиаторами стволы, - разумеется, я узнал знаменитые ППШ, хотя до сих пор видел их только в фильмах. Грубые все-таки были машинки! Как с такими войну выиграли? Или именно с таким оружием войны и выигрываются? Изящные-то Калашниковы шагают от поражения к поражению! Считай, на всех материках…

- Беседу придется отложить, - зевая, объявил По-эль. - Поздно, братцы, баиньки пора. Кора недовольно качнул плечом.

- Пожалуй, я бы ещё задержался. Сдается мне, через часок-другой мы с Павлом Игнатьевичем найдем общий язык.

- Найдете, успеете еще. Товарищ Булганин звонил. Лично. Дал распоряжение перевезти арестованного в гарнизон. Машина уже у подъезда.

- Ах, вот оно что. Тогда другое дело…

Крепкие руки стиснули меня справа и слева, стали отвязывать от стула.

- Одна просьба! - я дернулся. Поэль с Корой враз участливо повернули головенки.

- Ну? Что за просьба?

- Хочу в глаза глянуть. Этой молодой стерве.

- Это которой же из двух? - Кора ласково улыбнулся. - Если вы о Наденьке, так с ней вы наверняка встретитесь. Она у нас на особом счету, не только агент, но по совместительству ещё и следователь. Впрочем, и с Фимочкой можно организовать рандеву. Это как скажете.

В следующий миг меня грубо оторвали от стула, поволокли вон из квартиры - через обагренную кровью Гонтаря прихожую, вниз по лестничным маршам. От ударов о бетон гипс терся и рассыпался. Наружу показался желтый коготь. Конвойные этого, по счастью, не заметили. Скрипнула парадная дверь, в глаза ударили фары допотопного, крытого брезентом грузовичка.

- Куда светишь, гнида! Ничего ж не видно!..

Но тот, кому положено быть зрячим, видел все прекрасно. Первых выстрелов я не услышал, но почувствовал. С хрипом осел конвоир справа, второго шатнуло и следующим попаданием отбросило в сторону. В какую-то пару секунд я оказался свободным. Еще поворачивали головы чекисты, шагающие впереди, но время работало уже не на них. Футбольным свингом нога устремилась вперед, и коготь вошел под ребра оборачивающегося ко мне Поэля. Всхрапнув, он сделал попытку уцепить меня за ворот. Я проворно увернулся. Еще удар, и он кулем завалился на тротуар. Из темноты ударила слепая очередь, кто-то успел вскинуть ППШ. Но невидимые стрелки продолажали давить на гашетки. Снабженное глушителями оружие без устали сеяло горячий свинец, и багровые цветы смерти буйно прорастали справа и слева,, пятная тела бойцов НКВД.

Ребус оказался не столь уж сложным. Прищурившись, я разглядел темнеющую впереди «Оку», и тотчас сверкнула в голове разгадка. «Чип и Лейл»! Конечно, это были они! Неведомым образом эти профессионалы сумели найти меня и здесь! Должно быть, о них и поминал Гонтарь незадолго до своей смерти. «Хвост» на поверку оказался охраной, на которую мы уже перестали надеяться…

Что было сил я рванулся к машине, оставляя на тротуаре куски гипса. Пуля Надюхи сидела в изувеченной ноге, но - странное дело! - боли я почти не чувствовал.

Позади вновь загрохотали автоматы, но я уже выбежал из полосы света. Пули посвистывали где-то совсем рядом, и я бежал, низко пригнувшись, стремительно перебирая ногами.

Увы, до спасительной машины я добраться не успел. Должно быть, в «Оку» швырнули гранату - вероятно, даже целую связку. Громовой взрыв подбросил легковушку в воздух, и на мгновение улица озарилась трепетным сиянием. Я ошеломленно вскинул голову, поднял руки, защищаясь. Пламя и дымный, расползающийся в стороны чад обжигали на расстоянии. Судьба-злодейка отвесила мне доброго пинкаря, уничтожив последних соратников.

Мышонком я метнулся в проулок, за первым же углом повернул в сторону. Направление выбирал интуитивно.

Пули били по зданию, щербили кирпич, но меня уже потеряли из виду. Тех секунд, что подарила мне парочка профессионалов, оказалось достаточно, чтобы порвать поводок. Задыхаясь, я бежал и бежал. Смаху пролетел скудно освещенный сквозной подъезд, по пути сшиб какого-то пьяного матросика, свирепо молотнул по его взбешенному лицу. Этот сопляк принялся садить мне вслед из «Маузера», но верная рука революции на сей раз дрогнула. Морячок, видно, немало принял на грудь и гарантированно попасть мог разве что в стену близстоящего дома.

Во дворе у детской песочницы я неожиданно наткнулся на оседланного коня. Привязав поводья к деревянному мухомору, всадник куда-то отошел. Может, заскочил к зазнобе, а, возможно, попросту справлял где-то большую и малую нужду. Так или иначе, но против легкого галопа я не возражал.

В жизни не ездил на лошадях, однако, все получилось само собой. Отвязав поводья, я взлетел в седло и, не долго думая, колотнул пятками по теплым бокам. Счастье, что скакун не встал на дыбы. Джигита вроде меня ему ничего не стоило бы сбросить на землю.

Но, вероятно, жеребцу тоже прискучило томиться без дела. Взбрыкнув гривастой головой и дотянувшись разок зубами до гипса, он запереступал своими нервными ногами и наконец спущенной с тетивы стрелой ринулся во мглу дворов.

Копыта защелкали по камням, меня затрясло и закачало. Держать равновесие оказалось занятием непростым, но и падать я не собирался. Клюнет петя-пе-тушок, ещё и не тому обучишься. Да не за семестр, - в пару-тройку минут!

Прижимаясь к холке я уходил от выстрелов и преследования. Конь сам выбирал направление, пересекая улицы и временные потоки.

Последние я чувствовал, как резкую смену климата. Жар сменялся жутчайшим морозом, ветер задувал в лицо колючим снегом, сменялся дождем и вовсе стихал. В тишину врывались стрекот пулеметов и надрывные гудки паровозов. Город, объятый похожей на шаль смертью, слово «смерть» отвергал напрочь. Одурманенный человеческим гением, в десятках разновеликих ипостасей он продолжал жить своей загадочной и неправедной жизнью. Я был неотъемлемой частью этой жизни.



ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СВДЬМАЯ

Я лишь вчера узнал о том, Что есть еще Живые люди в нашем городке. И вот спешу, Пока живой, пока они живые. Вильям Дрейк
Утро золотило верхушки сосен, рыжая метла солнца сосредоточенно подчищала лес, разгоняло остатки тумана. Пичуги порхали между ветвей, обмениваясь последними новостями, надсаживаясь в щебете. Выглядело все так, словно природа затевала неведомый птичий праздник. До моих бед и невзгод ни утреннему ветерку, ни пернатому племени дела, понятно, не было. Вороной мой подустал, и я не понукал его, позволяя идти неспешным шагом. Впрочем, на понукания у меня и самого уже не доставало сил. Ныла скрюченная спина, поступь коня болью отдавалась в изуродованных ступнях.

Увы, то, чего я ждал и боялся, случилось. Пугающие изменения наконец-то коснулись второй ноги. Поэтому вниз я старался не смотреть. Страшная это была картинка! Картинка, от которой кружилась голова и самовольно всплывали былые видения. Даже то, чего я вроде бы не помнил, оживало в памяти целыми эпизодами. Как если бы пластами отваливалась от стен богадельни штукатурка, обнажая скрытую доселе иконную роспись. Жутковатые когти на чешуйчатых ногах срабатывали наподобие мнемонических узелков. Один вид их повергал в состояние транса. Слух начинали терзать крики убиваемых витязей, далекий перезвон алебард и мечей непостижимым образом врывался в шорохи леса. Из колышущейся листвы проступали искаженные гневом лица, я напряженные фигуры мчащихся в атаку ратоборцев заставляли съеживаться. Ветер становился густым и терпким, а вместо пронзающей воздух мошкары я начинал вдруг видеть вражеские стрелы.

Было это или не было? Отчего я помнил то, что в этой жизни не происходило? Или эта жизнь являлась всего лишь послесловием, неким эпилогом к истинной судьбе?

Встряхиваясь, я заставлял себя бдительно озираться. Лес отнюдь не являлся безобидным. В этом, к несчастью, я тоже успел убедиться. На одной из троп меня самым жестоким образом обстреляли из луков и арбалетов. Спасибо коняге! Этот иноходец первым учуял присутствие чужих, расслышав посвист спускаемой тетивы, отреагировал, как и следует реагировать боевому коню. Животинка была ещё та - из гражданских полыхающих пламенем войн, возможно, успела поучаствовать не в одной сече, а потому моментально взвилась на дыбы, рванув от опасности прямиком через колючий кустарник. Те, что готовили на нас засаду, разъяренно крича, затопали следом. Но пешком - это не на коне. Ободрались мы в кровь, однако и от гикающих лучников ушли. Хотелось надеяться, что ушли надежно.

Глаза слипались, тянуло в сон, но ощущение вездесущей угрозы не позволяло расслабиться. Смыкая веки, я лицезрел лиловые, кружащие меж деревьев кольца и понимал, что если усну, то это как минимум продлится часов семь-восемь. А за такую прорву времени меня сотни раз успеют освежевать и сварить в каком-нибудь людоедском котле.

Зимы здесь, судя по всему, не наблюдалось вовсе, мы вторглись в полосу вечного лета. Справа и слева колыхались гигантские листья папоротника, воздух наполнял звон гигантских мух и стрекоз. В другое время этой красотой можно было бы любоваться и любоваться, но нынешнее мое состояние чувственным наслаждениям не способствовало. И потому поблескивающую в солнечных лучах радужную вязь паутины я равнодушно рвал взмахом руки, а на порхающих меж древесных стволов бабочек с крыльями в добрую суповую миску не обращал ни малейшего внимания. Бурелом кончился. Выехав на опушку леса, я озадаченно натянул поводья, останавливая коня.

Впору было протереть глаза и рявкнуть какое-нибудь заковыристое ругательство. Потому что увиденное не вписывалось ни в какие рамки. Честное слово, это было уже слишком! Впереди раскинулась странного вида деревушка. Во всяком случае, облик её не укладывался в привычные архитектурные каноны. Коньками крыш домики не доставали и до пояса взрослому человеку, кроме того, как я не всматривался, ни дверей, ни окон, ни дымоходов я не мог обнаружить. Тем не менее, располагались строения правильными рядами, образуя подобие улиц и перекрестков. Воистину селение гномов и гоблинов! Знать бы только, в каких таких лачужках эти последние жили! Да и жили ли вообще?

Растерянно моргая, я вгляделся пристальнее, и долгожданное прозрение наконец-то наступило. С облегчением я сообразил, что деревушка на деле вовсе не деревушка, и что я выехал к обыкновенной пчелиной пасеке. Разом отлегло от сердца, грязным рукавом я смахнул со лба капли жаркого пота. Забавные однако ребусы происходят порой с мозгом! Словно кто подвернул настройку шутовского бинокля, и враз дома обратились ульями, улицы - тропками. А спустя минуту стало понятно, куда меня занесло. А точнее сказать - к кому занесло…

С Виссарионом мы дружили на первом и втором курсе. Потом как-то постепенно разошлись. Не ссорились и не ругались, просто разошлись - по разным углам и компаниям. Я уже начинал потихоньку воздвигать фундамент будущей империи, ему же мое увлечение откровенно не нравилось. Не то чтобы он презирал бизнес, но все-таки глядел как-то сквозь, словно не видел и не хотел видеть новомодных российских увлечений. Он мог часами болтать о Тарковском и Кортасаре, без устали снимал на слайдовские пленки каких-то пичуг и хомячков, по-детски улыбался радуге, а от дождей и града даже не находил нужным прикрываться. Розово-кремовые принципы вроде того, что у природы нет плохой погоды - и так далее, и тому подобное. Книги, живопись, музыка и общение с людьми - это он ценил и уважал, все иное воспринимал без злобы, но опять же как-то в обход сознания. Он и учился подобным образом. Любые самые мизерные деньги его вполне устраивали. Пожалуй, он мог бы жить и на стипендию, лишь бы мозг его не обременяли необходимостью думать о сверхприбыли. На экзаменах по экономике Виссарион вечно плавал, хотя и выучивал все назубок. Социализм он воспринимал в основном кухонный и закулисный, а перестроечных хлопот, кажется, не заметил вовсе. Впрочем, вру. К тому времени мы уже практически не общались, но про войну и прочие катаклизмы он все-таки иногда высказывался. Ничего, разумеется, путного не говорил - так, молол всякий вздор, сотрясал воздух бестолковщиной бунинского типа. Я, мол, не белый и не красный, стою в гордом отдалении, однако мнение свое имею… Слушая его наивную тарабарщину, я лишь снисходительно посмеивался. И странным представлялось, что когда-то мы могли с ним дружить. Точек соприкосновения становилось все меньше и меньше, мы разбегались, как пара комет, которым лишь кроху времени довелось лететь рядышком. Вуз Виссарион понимал очень уж по-своему, а диплом ему был в сущности не нужен. Уже позднее я прослышал, что после учебы он купил по дешевке загородную избенку и обосновал пасеку. Зная его характер, случившемуся можно было не удивляться. Меда хватало, чтобы жить и не болеть, удаленность от города не позволяла прежде времени впадать в хандру и депрессию. Монах и отшельник Виссарион - так его звали однокурсники. Таковым он и стал в действительности.

Пару раз я бывал у него мимоходом и мимоездом, однажды даже сподобился выручить. Розового романтика взяла за кадычок налоговая бригада. Кому-то там он не так продал мед, и кто-то его, разумеется, оставил с носом. Налоговых комиссаров тонкости произошедшего абсолютно не волновали, и пасечнику намеревались влупить штраф за злостную неуплату налогов, плюс штраф за неприменение штрафных санкций по отношению к должникам. Короче, сплошная буква «ША». История вполне годная для анекдота, если бы не её грозная реалистичность. Получалось, что бедолага Виссарион обязан был в одиночку накатить на торговых барыг с требованием выплаты тех самых ша-образных процентов, определенная толика с которых, разумеется, должна была отслюниться в закрома родины. Смешно, но не забавно. Пасечника и впрямь легко было упрекнуть в излишнем романтизме, но столь далеко не простирался даже его безбрежный наив. Виссарион приуныл и опустил руки. Проблема казалась неразрешимой, ульи и прочие медоносные приспособы с легким сердцем можно было выбрасывать в костер, дело свернуть, а собирателей податей поздравить с очередной победой на кулацком фронте. Так бы оно и случилось, но, на счастье Виссариона, поблизости оказался я, и положение быстренько выправилось. Ганс съездил к барыгам за штрафом, сказал заветное «сим-сим», погрозил кулаком и в пять минут получил все искомое. Вызванный финансист экстренно прошерстил предъявленные комиссарами бумажки, и столь напугавшие Виссариона цифирки оказались, конечно, завышенными, на что и было с упреком указано господам опричникам. Последние встали поначалу в позу атакующего богомола, но, унюхав чуткими ноздрями, кто над пасечником распахнул «зонт», немедленно попритихли. Пасека осталась за хозяином…

Клоня голову и пощипывая на ходу клевер, конь более не изъявлял желания двигаться. Со стоном я соскользнул с седла, сделав шаг, чуть было не вскрикнул. Левое колено сгибалось, как и положено, но с правым стряслось что-то невероятное. Веселая ночка сжевала не только гипс, но и коленную чашечку. А точнее колено жутковатым образом переместилось назад! Ногу приходилось сгибать по-птичьи - на манер страусиной. При этом каждый шаг сопровождался такой мучительной болью, что на глазах сами собой выступали слезы.

Наверное, я просто устал. Человек не может болеть и сражаться вечно. Вид зеленых чешуйчатых ступней вкупе с невозможностью распрямить спину приводил в состояние бессильного бешенства. Позвоночник продолжало выламывать, и объяснение этим симптомам я находил в тех же чудовищных трансформациях. Меня сгибало замысловатой дугой, и глядеть вверх, запрокидывая голову, становилось все труднее. Зуд, что ранее терзал только ноги, мало-помалу распространился по всему телу. Это лезла из кожи проклятая чешуя. Теряя шерсть, обезьяна становится человеком, обрастая чешуей, последний превращается в пресмыкающееся.

Кое-как доковыляв до бревенчатой избушки, я поднялся на скрипучее крыльцо и сделал очередное открытие: за прошедшую ночь я подрос и раздался вширь. Неудивительно, что иноходец мой крепко приморился. Чтобы войти в дом, мне пришлось развернуться боком и основательно переломиться в пояснице. И все равно затылок шкрябнуло о дверную раму. Содрогаясь от озноба, я шагнул вперед и повалился. Усталость и боль возымели свое. Напряжение спало, я дал волю слезам. Я не рыдал и не заламывал рук в истерике, но слезы катили по щекам, как сок из подраненной березы - только успевай подставлять посудину! Когти скребли по полу, в раздутых икрах пульсировала чужая неведомая сила. То есть, может быть, и не чужая, но оттого мне не становилось легче.

- Виссарион! - горло мое стискивали спазмы, голос предательски дрожал. - Где ты, Виссарион!..

Но он и без того стоял уже рядом, суетясь надо мной, пытаясь подсунуть под голову что-то мягкое.

В рот пролилась терпкая обжигающая струя, и теплая ладонь заботливо легла на пылающий лоб. На короткий миг я ощутил всепоглощающее чувство покоя. Я был болен, но я был не один, и странное, памятное с детства ощущение защищенности накатило бережливой волной, укутав в дремотный кокон. Щелкнуло аварийное реле, всем моим защитным системам был дан отбой, я потерял сознание.



ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Засмотрится девочка с куклой на странный пейзаж, где запутаны деревьев руки и радость и вечная невиноватость… Ольга Казанцева
Мы сидели за столом и завтракали. Виссарион угощал сытно и просто - котелком гречневой каши, солеными грибами, ржаным хлебом и медовухой.

Как оказалось, проспал я весь вечер и всю ночь. Разумеется, отдых помог. По крайней мере, я пришел в себя, и пробудившийся аппетит был первым тому доказательством. В паузах между глотками я продолжал рассказывать Виссариону о всех минувших событиях - о «Харбине» и «синих», о жутковатой кончине Флопа и гибели Елены, о странностях, заполонивших город от края и до края. Хозяин пасеки внимательно слушал, и я не скупился на подробности. Мне нечего было от него скрывать. Возможно, многое он мог бы понять даже лучше Ганса и Гонтаря. Такое тоже случается сплошь и рядом. Друзья оказываются глухи, а вчерашние недруги неожиданно понимают все с полуслова. Назвать Виссариона недругом я, конечно, не мог, однако и в списках друзей он давненько не числился.

Повествуя о своих мытарствах, я и сам внимал себе со стороны, в очередной раз взвешивая на весах чрезвычайность всего происшедшего, осторожно продвигаясь вдоль вереницы загадок, вновь и вновь поражаясь их очевидной несоразмерности. В такие мгновения я спотыкался на полуслове, и приходило смущение завравшегося говоруна. Чудно, но я всерьез начинал сомневаться в излагаемых фактах, в голове самовольно начинали зарождаться сомнения. Да было ли это в действительности? Не приснилось ли, пока лежал без сознания? Во всяком случае - рассмейся Виссарион над моей историей, я бы не удивился.

- Хочешь верь, а хочешь не верь, но это был самый настоящий бериевский переворот! Погоны, униформа, автоматы ППШ… И ведь жену с подругой умудрились туда приплести! Приятелей, коллег - все до последней буковки вписали в эту нелепую историю! - Я потрясенно качнул головой. Наколов вилкой парочку скользких опят, переправил в рот, с удовольствием захрустел.

- Подумай только! Ахметьева они превратили в Кирова, а Васильича - в Москаленко! При этом все паковалось в одну обойму… Интересно мне знать, кто у них стал Булганиным? Неужели Бес?

- Тебе это действительно интересно?

- Нет, но каков винегрет!

Виссарион чуть пошевелился на своей скамье. Сидел он по обыкновению понурясь, но добрые его глаза на этот раз смотрели строго.

- Возможно, и винегрет. Только ведь каждое блюдо имеет свой определенный вкус. Ту же соду никогда не будут бросать в вино и в рассольник.

Я косо взглянул на него.

- К чему это ты ведешь?

- Все к тому же. Возможно, ты помнишь такое понятие, как логика бреда?

- Логика бреда? Кажется, что-то припоминаю… Ну да! Философия статики и динамики, второй курс, верно?

Он кивнул, а я нахмурился.

- Нет, Виссарион, этот шар мимо! Предмет был, конечно, забавный, но к данной ситуации вряд ли имеет отношение. Очень уж много набирается неувязок.

- Что ты называешь неувязками?

- Да все! Абсолютно все! Потому что сначала и до конца шито белыми нитками, притянуто абы как. Вроде того ожерелья, на которое сметливый ребенок нанизывает все, что попадается под руку - бусы, погремушки, хлеб, куски жареной рыбы. Здесь то же самое, только куда глобальнее, и какой-то особой логикой не пахнет, - я сумрачно налил из бутыли медовухи, залпом осушил кружку.

- Да ты ведь видел те чертовы смерчи! Иначе с каких щей у тебя разразилось бы тут лето?

- Смерчи я видел, твоя правда.

- Ну вот. Значит, не будешь играть в Фому-неверу.

- Не буду, - столь же кротко откликнулся он, и я испытал к бывшему сокурснику чувство щемящей благодарности. Уже за одно то, что он не стал допытываться до деталей, ловить меня на случайных несуразностях. Человек просто выслушал меня и поверил.

Зажевав медовуху куском черного хлеба, я подытожил:

- Вот так, Виссарион, все и получилось. Кончился наш мир! Мы ещё живы, а он уже кончился.

- Не знаю, - пасечник мягким движением отогнал кружащую над моей тарелкой пчелу, поднял голову. Серые глаза его глянули в упор. - А может, ты все-таки ошибаешься?

- В чем?

- В диагнозе!.. Я ведь не зря упомянул о вкусе. Вся жизнь - сплошная кулинария, и вкус к жизни - понятие отнюдь не абстрактное. Возможно, вкус - это и есть наша интуиция. Временами обстоятельства действительно могут казаться порождением бреда, но и тогда интуиция нашептывает правильный ответ. Должна нашептывать. Другое дело - слышим мы его или не слышим, но ответ всегда есть.

- Ответ? В смысле, значит, недосолено-пересолено - такой, что ли, ответ?

- Приблизительно, - Виссарион шутки не принял. - Я только хотел заметить, что без подсказки мы никогда не остаемся. Ее только надо воспринять, уловить внутренним слухом.

- И много тебе подсказала твоя интуиция, когда ты отбивался от налоговых комиссаров?

- Это дело разума, не совести. В таких случаях интуиция молчит.

- Хорошо вывернулся! - я хмыкнул. - Почему же не предположить, что и мой случай как раз из таких же? Да и какая, к чертям, интуиция, если миру хана?

- Почему ты так решил?

- Здрасьте - до свидания! Да я ж тебе только что подробнейшим образом все разжевал!.. Сам видел! Своими глазами! И на собственной шкуре, между прочим, испытал. Или снова продемонстрировать мои ноженьки? - Я непроизвольно стиснул кулак. - Если хочешь знать, от прежнего города едва ли четвертушка осталась! А может, и того меньше.

- Это ещё ни о чем не говорит, - Виссарион упрямо передернул остренькими плечиками, с неожиданной страстью выпалил: - Мир вовсе не кончился, Павел! Если говорить о кончине, то кончился твой мир, понимаешь? Ты задавил его своими собственными руками.

Я нервно прикусил губу.

- Что за чушь?

- Нет, не чушь! Миры сами по себе не пропадают, их душат - и душат на протяжении всей своей жизни. Рубишь ли ты яблоню, стреляешь ли в человека - любое действие способно обернуться против тебя. Самым прямым образом. Пусть банально и старо, но это так, поверь мне!.. - Он умолк, вглядываясь в меня, пытаясь по внешнему виду угадать, дошли ли слова его до моего разума. Напрасная попытка! Свое лицо я давным-давно научился надежно контролировать.

Помолчав некоторое время, Виссарион продолжил:

- Присутствие радуги нельзя объяснить наличием акварели. Если не ищешь причины, можешь таковую не найти вовсе. Нигде и никогда.

- Зато у тебя, кажется, с поиском причин все налажено отменным образом, - я криво улыбнулся. - Ну, так будь добр, растолкуй своему старому приятелю, что же такое кругом творится?

- А я уже сказал. Ты сам это должен почувствовать. Тем более что определенными задатками ты был наделен смолоду.

- Неужели помнишь?

- Помню. И фокусы твои застольные, и попытки вторгнуться в чужие головы. Только дар, Павел, просто так не дается. И твой дар тоже был для чего-то нужен. Но ты его не использовал, проще говоря - профукал. Дальше карт и спичечных коробков не продвинулся. Или я не прав?

Ответить Виссариону было нечего.

- Тем не менее, первопричину минувших событий ты наверняка осознал. Не умом, так сердцем. Чувствует же что-то эвенк, поедающий в буран собственные уши. Только им движут голод и обстоятельства, а вот что движет тобой?

В голове загудело злое пламя, с неожиданной силой захотелось ударить Виссариона, повалить на пол, затоптать насмерть со всеми его недомолвками и метафорами. Что он знал, черт его дери, о жизни и смерти? Да ничегошеньки!.. Я, а не он, вернулся оттуда. Я, а не он, потерял жену, друзей, десятки соратников! Рука сама потянулась к бутыли, слова Виссариона следовало залить, как заливают занимающийся огонь пожарные. Настойка вливалась в меня легко и просто. Вспухшее небо горело, жар раздавался в стороны, разогретую голову начинало кружить.

- Нам и предлагается всего два пути, - продолжал тем временем сокурсник, - либо любить, либо ненавидеть. Чего, казалось бы, проще, но большинство всю жизнь мечется где-то между. Таких судьба, как правило, не трогает, дает шанс поумнеть и разобраться. Иное дело с теми, кто выбирает, не колеблясь.

- На кого это ты намекаешь?

- А я не намекаю, я прямо говорю. Ты ведь свой выбор давно сделал?

- Сделал? Что-то не припоминаю такой памятной даты!

- А определенной даты и нет. Это враз не совершается, и мир не так-то просто уничтожить. Его загоняют, как матерого лося, всаживая под шкуру дробь и пули, идя по следам, постепенно настигая и, в конце концов, перерезая ножом горло. Можно остановиться в самом начале, можно одуматься на полпути, а можно не обнажить в роковую минуту нож и, отступив, позволить животному отлежаться и встать. Мир силен и могуч. Он легко излечивается от ран, но на это требуется определенное время. Люди же нетерпеливы и не любят ждать. Кто-то по слабости убивает себя, кто-то достает тот же тесак и замахивается на вселенную. На себя ли, других - в сущности это неважно. Неважно, потому что одно и то же… - В голосе Виссариона звучала непритворная скорбь. - Насколько я помню, у тебя никогда не было друзей, Павел. Даже в студенчестве. А это тоже симптом. Симптом крайне тревожный, свидетельствующий о том, что выбор неверен. Вот и выходит, что ты сам уничтожил свой мир. А теперь только наблюдаешь результаты.

- Результаты?

Виссарион величаво кивнул.

- Тот, кто открывает кингстоны, не должен впоследствии удивляться, что корабль тонет. Связь - самая прямая, её надо только разглядеть. От свирепого папаши разбегаются дети, циник остается, в конце концов, один-одинешенек, а жадные до солнца получают ожоги. Это тоже своеобразный выбор.

Раскашлявшись от долгой речи, собеседник хлебнул воды из кувшина. Подперев худой рукой подбородок, уставился в мутное оконце.

- Стекло надо бы протереть, совсем ничего не видно…

Я чуть было не вспылил. Ничего не скажешь, хорошая концовка! Язык зудел, хотелось высказаться про самого хозяина, про его собственное одиночество, но это походило бы уже на мальчишескую свару. Тем более, что, обитая здесь, в этой лесной глухомани, Виссарион вовсе не был одинок. Просто людям он предпочитал птиц и пчел, городским улицам - тень древесных кущ, кирпичным коробкам - гнезда, ульи и бревенчатые хижины. Именно это он и привел бы в качестве аргумента и, вероятно, оказался бы прав. Чудака Виссариона на потоке отнюдь не сторонились, никто от него не шарахался, как от прокаженного, скорее - наоборот. К нему частенько подсаживались за одну парту и за один стол, а по дороге домой почти всегда Виссариона сопровождала компания однокурсников. Смешно, но нелепые разглагольствования этого тихони многим откровенно нравились. А в конце концов, вышло так, что и сам я приперся не к кому-то, а именно к нему.

Какое-то время мы молчали. Хмурясь, я старался вникнуть в слова собеседника, тщетно пытаясь поднырнуть под вязь его витиеватых фраз. Ничего у меня не получалось. Пока я сидел здесь, речь его казалась мудрой и весомой, ощутимо теребя, заставляя беспокоиться. Возможно, что-то я даже начинал впереди угадывать, некий загадочный абрис истины. Но силу иллюзий я успел прочувствовать в полной мере и потому твердо знал: стоит мне шагнуть за порог, как все вновь займет свои привычные места, мир разделится на черное и белое, на врагов и союзников. Союзников, ибо друзей у меня действительно не водилось. В этом Виссарион не ошибся. Даже Елена с Надюхой и даже Гонтарь с Гансом никогда не принадлежали к числу друзей. Все кто был нужен и полезен империи, заслуживали симпатий Ящера. Симпатий, но не более того. И дорогую супружницу свою я самым откровенным образом продал! Скрепя сердце, но продал. Вероятно, при сходных условиях, аналогичное могло приключиться и с кусачей Надюхой, и с обворожительной Сильвой. Иное дело - Ганс с Гонтарем, но они подобно Чипу и Дейлу были дьявольски полезны. Хотя… Витек тоже был полезен. До поры до времени. - Но возник повод, и я избавился от него, как избавился впоследствии от Артура.

Я скрежетнул зубами. Значит, блаженный Виссарион прав? Значит, все не так, как представлялось ранее, и на хваленом интеллекте Ящера следует поставить распотешный крест?

Нутро отвергало подобный вывод, голова кипела в попытках отыскать иное более приемлемое решение. Но решения, как известно, базируются на фундаментах, мой же фундамент утопал в зыбучих песках, рассыпался в прах под натиском иллюзорного.

- И что же теперь делать?

Вопрос дался нелегко. Ящеры не любят спрашивать. Впрочем, и ситуации, подобные нынешней, складываются не каждый день. Кроме того чувствовалось, что Виссарион знает нечто такое, чего пока не угадывал я сам. Очень уж складно и уверенно сокурсник молол языком. Подобное тоже иной раз встречается. Вроде и произнесено не Бог весть что, однако таким голосом и с такими интонациями, что поневоле прислушаешься. Оттого, может, и занимательна речь иных сумасшедших. Их слова позволяют ощутить мысль не впрямую, подводя к ней новыми непроторенными тропами.

- Что делать? - Виссарион взглянул на меня с некоторым удивлением. - Да то, что и положено. Если человек выстраивает жилище по собственному пониманию и вкусу - ему в нем и жить.

- То есть?

- Пойми, от рождения нам было подарено одно и то же, но ты со своим подарком успел расправиться давным-давно. А я… Поверь мне, я был бы рад тебе помочь, но я бессилен. Это правда, Павел. Поэтому живи с тем, что осталось.

Нервная улыбка скользнула по моим губам. «Живи с тем, что осталось…» Спасибочки на добром слове! Ждал соломинки и дождался. Из рук сумасшедшего. А в том, что Виссарион сумасшедший, я теперь уже ни грамма не сомневался. Разве можно у таких испрашивать советов? Какого черта я вообще сюда заявился?..

- Я не сумасшедший и никогда им не был, - словно услышав мои мысли, проговорил Виссарион. - Но мое жилище действительно отличается от других. Вероятно, мне удалось выстроить собственную пирамиду из принципов, убеждений и целей, но как только строительство завершилось, я разучился отвечать на вопросы. Лаже на самые простые. Тебе покажется смешным, но из моего лексикона стали выпадать слова «да» и «нет». Ответ с точки зрения этого мира с некоторых пор уже не убеждает меня. Мой мир стал неким пространством вокруг выстроенной пирамиды, и законы этого пространства - совершенно иные. Уже не я их создаю, - их синтезирует энергия постройки. И то, что для обыденных условий считается правдой, там звучит, как рядовая частность, как исключение. Впрочем, и оттуда привнести что-либо в аксиоматическую путаницу здешних понятий - не менее сложно. Витающие в облаках рискуют прослыть чудаками. Оттого и предпочитают молчание.

- Молчуны - те же изгои, - буркнул я. - А нужны ли изгои человечеству?

- Без сомнения, нужны! А как же!.. Хотя, что касается человечества в целом… - Виссарион потер сухонький подбородок. - В человечестве, Павел, я тоже, наверное, разуверился. В разуме человеческом разуверился. Разум и сердце индивида - это да, это я чувствую, а нечто коллективное? Не знаю… Коллективный гомеостазис - не есть в полном смысле здоровье, потому что всегда базируется на отторжении незнакомого. Желтую моль на темном шерстяном костюме без сожаления растирают в пыль. Это тоже пример гомеостазиса.

- Ты предпочел бы хаос и изъеденные в дыры костюмы?

- Не знаю, - Виссарион покачал головой. - Если бы взамен хаоса нам предложили бы что-то по-настоящему новое и светлое… Но ведь этого нет. Хаос подменяют либо откровенной диктатурой, либо принципами демократического централизма.

- Это плохо?

- Видишь ли… Принципов придумано столь великое множество, что все просто вязнет и тонет в словах. Нам бы помолчать, а мы шумим и болтаем. Нам бы поглядеть вокруг, под ноги или вверх, а мы безрассудно тратим и тратим энергию на сиюминутное.

- Пасечник смерил меня долгим взглядом, невнятно пробормотал: - Мы безостановочно шевелимся, понимаешь? Словно голодные черви. Пропускаем через себя землю, роем тоннели, ползем, не останавливаясь. Но ведь люди - не черви! Если есть сердце, если есть осознанная боль, значит, есть и смысл.

- Какой еще, к дьяволу, смысл?

- Смысл каждой конкретной жизни, - наставительно произнес Виссарион. - Робот, который дорастает до понимания, что он робот, закономерно должен приходить к выводу, что где-то поблизости Живет и создатель.

- Ага, что-то вроде главного робототехника!

- Можно сказать и так.

- Странные у тебя рассуждения!

- Обыкновенные. Странные они для тебя. Ящер… - последнее слово он произнес медленно, словно пробуя на вкус и заново осмысливая мое новое имя. Некстати вспомнилось, как некогда впервые меня так назвала Елена.

- Хочешь сказать, что я ни черта не понимаю в твоей дурацкой философии?

- Понять и принять - разные вещи. Первое нам порой удается, но со вторым сложностей неизмеримо больше. А ведь может статься, что принять этот мир - таким, каков он есть, является главным нашим испытанием. Не просто понять, а именно принять умом и сердцем.

- Ты это испытание, судя по всему, выдержал с успехом! - я хмыкнул.

Виссарион укоризненно покачал головой.

- Видишь? Ты и сейчас, тридцать три раза укушенный, зажатый в угол, продолжаешь нападать. Хотя и знаешь, что никакого двойного смысла в свои слова я не вкладываю. Беда в том, что ты по натуре своей - собственник и хозяин. И потому всегда будешь свергать коллег и соседей. Вроде того подброшенного в чужое гнездо кукушонка. Лишние идеи тебе не нужны, тебя устраивают те, что уже имеются в наличии.

- Может, они устраивают и того, кто создал меня таким? Я говорю о твоем мифическом робототехнике?

И снова Пасечник ответил не сразу. Долго глядел на меня своими черными глазами. Не рассматривал, не изучал, - просто глядел, словно ждал некоего ответа, запаздывающего прилететь из неведомых глубин мироздания. На короткий миг у меня возникло ощущение, что со мной и впрямь беседует не Виссарион, не описанная им пирамида, а нечто иное, чему этот человек был только посредником, подобием живого ретранслятора. Он хотел ответить, и не мог. Ответа не было, и мне почему-то стало страшно. Почти так же страшно, как в тот момент, когда из леса с повешенными братками я угодил в очередную черную расщелину.

Нужный ответ не приходил, и мир по-прежнему был экраном - зыбким, распростертым в пространстве тюлем, на котором крутилось и крутилось бессмысленное кино. Мы не отводили от движущихся фигур взглядов и потому не сомневались в вечности происходящего. Но тюль - это всего-навсего тюль, и стоило только на мгновение отвернуться, как вселенная, дрогнув, исчезла. Талая вода смыла остатки лесов и полей, вокруг царственно и пусто распахнулась первозданная мгла. Лишь искорки бутафорских звезд и черный леденящий холод… Спрашивается, что более иллюзорно - крохотный земной шарик или безграничная, тьма?

Рассуждения Виссариона неожиданно приблизились вплотную, ожившими тенями задышали в лицо. Я мог бы, наверное, их потрогать, если бы осмелился поднять руку, отважившись ткнуть в ту прореху, из которой они выглядывали. Но мне было по-настоящему страшно. Как же славно, оказывается, ничего не видеть и не знать! Свалить все на гангрену позеленевших ступней, на галлюцинационный бред. Но что-то продолжало со мной твориться, что-то крайне непривычное. Возможно, подобно Виссариону меня отвлекли от расцвеченного тюля, заставили на миг повернуть голову. И что-то я, должно быть, узрел - что-то такое, чего не положено было видеть рядовому обывателю. Мелькнувший перед глазами образ засел в памяти, и вернуться глазами к привычному стало уже невозможно. Потому и рушился мой город, бурлящими потоками перемешивались далекие времена. Я утерял под ногами дно, и волны несли меня, как винную пробку, вскидывая на гребни и погружая в пенные впадины.

А между тем пасечник глядел на меня и молчал. Слова и впрямь были не нужны. Я и без того их слы-шал. Точнее, слышал и воспринимал ту субстанцию, которую куцым слогом субтитров силится передать людской язык. И почти воочию внимал превратившимся в кошмар взрыкивающим вздохам. Но теперь я уже ясно сознавал, что дышу я сам. И всегда дышал сам! Просто воспринимал себя извне и потому не узнавал. Боялся узнать…

- Пойду, - я неловко хлопнул однокурсника по плечу и поднялся. - Прогуляюсь на воздухе,

- Сходи, - он кротко кивнул. - Прогуляйся.



ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Быть или казаться - вот в чем вопрос! X. Катотэ
Я был здесь чужим, и пчелы проявляли явную нервозность, рассерженно кружа перед лицом, прицеливаясь к глазам, к носу. Запах мой, безусловно, раздражал этот летучий народец. Спасибо, что пока не жалили.

Вспомнилось, как в первый наш приезд к Виссариону Ганс предложил организовать такую же пасеку у Марьи на даче. Привлекал начальника охраны, понятно, не мед, а оригинальная система защиты от непрошеных гостей. При первом же приближении к дому чужаков несложные механизмы, по замыслу Ганса, сбрасывали бы крышки ульев на землю, выпуская наружу крылатого демона. Дешево и сердито! Ни тебе запрещенной стрельбы, ни тебе нарушения уголовного кодекса! Пчелы, слава Богу, уголовным кодексом не запрещены, и проживают в нашей стране вполне легально. Ну, а нам оставалось бы только глазеть в окна и вовсю веселиться. Кто знает, возможно, когда-нибудь Ганс и осуществил бы эту затею, но, увы, не пришлось…

Должно быть, за прошедшие сутки я успел основательно попривыкнуть к лесной разноголосице. Именно поэтому инородные шорохи слух вычленил моментально, послав в мозг отчетливый сигнал тревоги. Раньше, чем я что-либо успел сообразить, мышцы мои сработали, заставив пригнуться и броситься в сторону. Рука рефлекторно сунулась под мышку, и лишь секундой позже я вспомнил, что оружия при мне нет. Посторонние шорохи тем временем значительно приблизились. Чуть приподняв голову, я выглянул из-за улья. Чутье действительно не подвело. Крадучись, от лесной опушки двигалась ватажка оборванцев. Пятеро или шестеро вооружены были луками, у остальных в руках красовались массивные палицы и тесаки. Уже отрадно! По крайней мере, не какой-нибудь бронированный спецназ с модернизированными «Кипарисами».

Я ощутил странное подергивание в ногах. Нет, не бежать им хотелось - моим новым ноженькам, - совсем даже наоборот! Точно у кошки, возжаждавшей поиграть с мышью, когти выперло ещё на добрый сантиметр, нестерпимый зуд подталкивал вперед, и краешком сознания я отчего-то понимал, что эта кучка людей мне совершенно не опасна. Уже и не Павел Игнатьевич прятался за пчелиным крошечным домиком, - стоял и выжидал подходящего момента пугающий воображение зверь. Он был уже мною, но я ещё не был им. Такая вот забавная дилемма!

Дождавшись, когда расстояние между прикрывающим меня ульем и выбравшимися из чащобы разбойничками сократилось до десятка шагов, я ринулся им навстречу. И даже не ринулся, - прыгнул. Пожалуй, сам прыжок поразил меня даже больше, чем испуг отразившийся на обратившихся в мою сторону лицах. Я взмыл над землей, верно, на добрую сажень! И приземлился в самой гуще наступающих, когтями зацепив чьи-то плечи, сходу опрокинув на землю одного из бродяжек.

Какими же низкорослыми они все оказались! Плюгавенькие, слабосильные человечки! Я ворочался среди них разбушевавшимся великаном, работая кулаками и локтями, хватая за что только удавалось, раскручивая тела в воздухе, хрупкими стручками ломая о древесные стволы. Трещали кости, и хрипло ругались ватажники. Впопыхах кое-кто пытался ещё натягивать тетиву, но палки и стрелы не причиняли мне никакого вреда, хотя отдельные удары я все же чувствовал. Таких, впрочем, было мало. Стрелы ломались о мою шкуру, палочные оплеухи только добавляли куража. Кто-то огрел меня кистенем, и, лихо перехватив цепь, я рывком выдернул опасную игрушку из чужих пальцев. Теперь дело пошло быстрее. Свинцовый шар со свистом закрутился над лохматыми головенками, выискивая цели. Одного попадания было достаточно, чтобы человек валился замертво. Азарт все более разбирал меня, и, осознав, что сражение проиграно, ватажники стали отступать в сторону леса. А вскоре они уже бежали. Только можно ли было убежать от того всесильного Ящера! Мощными кенгури-ными прыжками я без усилий нагонял их, сбивал на землю и рвал когтями. Они уже не пытались защищаться - удирали, не оглядываясь, во все лопатки. До лесных зарослей живыми добралась едва ли треть. Дальнейшее преследование не имело смысла.

Шумно дыша, я взвесил на ладони свинцовый шар, пропустил меж пальцев поблескивающую цепь. Тела незадачливых разбойничков лежали тут и там, словно желтые сморщенные листья гигантских осин. Никто из них не шевелился. На фоне ульев - этой миниатюрной деревушки - картина представлялась более чем сюрреалистичной. Нашествие великанов на Малую Вязовку… Я криво улыбнулся. Вот и вся твоя правда, отщельничек! Голая и без прикрас! Еще один апокриф всепобеждающего века. Кто на нас с мечом, на того мы с рогатиной. Бежала собачка, бежала, присела и отложила на снег все то, что на самом деле ей хотелось отложить на все человечество. Кто-то понял и запустил в неё снежком. Как водится, не попал.

Пальцы удобнее стиснули смертоносный шар. Дыхание постепенно успокаивалось, глаза сами собой обратились к избушке Виссариона. Бамбуковым побегом новое решение прорастало во мне, пронзая жалость, противоречивые сомнения и прочие атавизмы. В самом деле! Кто сказал, что за преступлением следует наказание? Мифы и легенды розовых романтиков! Истина проще и жестче: за преступлением следует новое преступление. Сорвавшись в пропасть, на полпути не останавливаются.

Разумеется, я не боялся его и не хотел убивать, но… Правильно говорят: человек предполагает, а судьба располагает. Вероятно, это было жестом отчаяния, очередной попыткой вернуться в привычное. Пасечник эту возможность отсекал напрочь. Своими заумными рассуждениями, уверенной интонацией, всем своим осуждающим видом. Именно поэтому я не выпустил из рук кистеня, войдя в избу.

- Виссарион!..

Мне показалось, что он меня не услышал. Во всяком случае, выражение лица пасечника ничуть не изменилось. Стоя возле окна, он преспокойно протирал тряпкой затуманенное стекло - этакий беззаботный человечек в одной клетке с тигром-Более дикую картину трудно было себе представить. Видел же он, что приключилось там на поляне! И наверняка, мудрец этакий, догадывался, зачем я вернулся. Тем не менее, стоял себе как ни в чем не бывало, елозил ветошью по стеклу и, может быть, даже смаковал эти минуты, ясно сознавая, что провоцирует бывшего сокурсника на очередной бедовый шаг.

Я не шевелился, глядя на него во все глаза. Черт его знает почему, но крылся во всем этом необъяснимый гипноз! И стекло под мелькающими руками становилось каким-то удивительно прозрачным - даже вроде как раздавалось немного вширь. Словно и не стекло протирал Виссарион, а то, что простиралось сразу за ним. Самым загадочным образом в упрятанном между рам экране прорисовывались детали, которых в принципе не могло быть. Мне отчаянно захотелось прищуриться, уколоть себя булавкой. Потому что видел я уже не ульи и не лесную чехарду, - видел нечто чужое и в то же время удивительно знакомое: квартиру с потертой мебелью и бордовым ковриком на полу, поцарапанное фортепьяно у беленой стены, пару блеклых картин и рыжего кота, что сидел на столе под лампой.

Мне стало не по себе. Неожиданно я припомнил, что подобно Гоше-Кракену Виссарион тоже ходил некогда в музыкальную школу. Даже играл что-то на выпускном студенческом вечере. И, вспомнив о его музыкальном прошлом, сразу узнал квартиру. Это была комнатка Виссариона. Он жил в ней ещё в те далекие времена, когда мы приятельствовали. И вот на том зеленом диване мы не раз сиживали, коротая время за беседой. А назойливо пристающего рыжего кота я отпугивал мысленными щелчками. Животное было чуткое - тотчас обижалось и уходило. И теперь все вновь всплыло за протираемым ветошью стеклом. Зачем? Почему?.. На секунду мне даже показалось, что я слышу заоконный шум города - того давнего, навечно убежавшего в безвозвратное прошлое. Шумел ветер, верещали мальчишечьи голоса, и чья-то радиола.бухала песенными аккордами Юрия Антонова. Я глядел, боясь нечаянным движением вспугнуть видение. И все-таки вспугнул. Совершенно необъяснимо Виссарион вдруг переместился. Из избушки в свою квартиру. То есть по-прежнему, он протирал чертово стекло, но стоял почему-то уже с тон стороны, став удивительно далеким и даже внешне разительно переменившись. Да, да! Он стал другим! Просветлели вечно-печальные глаза, исчезли ранние морщины, - Виссарион бесспорно помолодел…

В груди вновь вскипела бешеная волна. Этот отшельник сумел таки перехитрить меня! Обвел вокруг пальца, не приложив ни малейшего усилия!

С рыком я взмахнул рукой, и свинцовый шар, разбив окно, вылетел наружу. И все тотчас пропало. Квартира, поцарапанное фортепьяно, Виссарион со своей серенькой тряпицей. Я видел то, что и должен был видеть - разбитое стекло, а за ним - ровные ряды ульев, неподвижные тела разбойников и черную кромку леса. Возможно, это тоже был выбор. И я его сделал.

Конь, разумеется, подался в бега. Жизнь в качестве дикого мустанга привлекала его куда больше, нежели рабское служение человеку. Однако без средства передвижения я не остался. В ветхоньком сараюшке, крытом мозолисто-золотистым горбылем, я обнаружил довоенных времен колымагу. Какой-то из стареньких «фордов» - какой именно, я не стал выяснять. Куда больше интересовало меня, сможет ли эта таратайка самостоятельно двигаться. Чудо произошло, двигатель завелся почти сразу, и, выехав на дорогу, я убедился, что управлять этой машиной ненамного сложнее, чем современными моделями - в чем-то даже проще. Другое дело, что сидеть в салоне с моими нынешними ножищами оказалось непросто, и для вящего удобства пришлось вышвырнуть вон сиденье. Скорость «Форд» держал на удивление смешную - километров тридцать или сорок в час, однако следовало радоваться и такой. Оставив пасеку за спиной, по пыльной вертлявой дороге я тронулся в путь.

На одном из холмов, вздымающихся над лесом, словно над пестрым волнующимся морем, мне захотелось осмотреться. Я притормозил и привстал. Все равно как всадник на стременах. Возможно, этого не следовало делать, потому что от увиденного спину тотчас пробрало морозцем.

Впереди серой шапкой сгустившегося тумана угадывался город, справа и слева от него полупрозрачными воронками танцевали и покачивались знакомые смерчи. Отсюда на расстоянии они выглядели ещё более зловеще. И становилось очевидно, что это не обычные пылевые вихри. Верхний их раструб неспешно всасывал облака и тучи, нижний ищуще рыскал по земле. Но этим дело не ограничивалось. Странным образом я видел и многое другое - детали, которые обычный человек в обычном вихре никогда не разглядит. Каждый по отдельности смерч представлял собой скручивающийся рулон, и на рулон этот бесконечными лентами наматывалось и наматывалось окружающее пространство. Жадные воронки втягивали саму Жизнь, и чуть сзади, следуя вплотную за жизненной субстанцией, наступала беспросветная мгла. Черная клубящая стена, заполняющая собой весь видимый горизонт, вздымалась в каком-нибудь километре за моей спиной. Стена, на которую не хотелось смотреть, от вида которой пробирало нутряной дрожью. Вероятно, это и был тот самый конец, о котором поминал Виссарион. Дела на планете сворачивались, первородные пуповины начинали работать в обратном режиме. Жизнь покидала эти места, уходила, как вода из прошитого очередью аквариума. Грань, именуемая концом, просматривалась невооруженным глазом. Пространство бурлило в самостийных мальстремах, столетия теснились в тесных проходах, торопясь на выход, отказываясь соблюдать какую бы то ни было очередность. Да и то верно, к чему она сейчас - эта очередность? Клочья финишной ленты успел разметать ветер, шумные гастроли завершились, феномены ссудного дня уже не являлись таковыми, пасуя перед главным - завершением всего и вся.

Отыгравшие свое статисты по команде незримого режиссера подымались и выныривали с земли и из земли, буднично спешили на исходные позиции. Обо мне, судя по всему, тоже не забыли. По крайней мере, я имел прекрасную возможность наблюдать то, от чего уберегали большую часть населения. Возможно, этому стоило порадоваться, но я особо радужных эмоций не испытывал. То есть, сейчас я не испытывал вообще никаких эмоций. Я был пуст, как ладонь нищего на паперти, как древний колодец, отрезанный от подземных кровеносных жил.

Прошло энное время, прежде чем я убедился, что бензина в баке нет. Скорее всего его не было с самого начала, однако отсутствие горючего ничуть не мешало «Форду» бодро катить по дороге.

Все представлялось вполне естественным. Движение туда не требовало горючего, другое дело - обратная дорога. Стоило мнетолько однажды попробовать развернуть машину, как двигатель тотчас простужен-но зачихал и заглох. Кстати, вспомнилась и позапрошлая ужасная ночь, когда я скакал и скакал от города, терзая бока взмыленной коняги. Плыть против течения - напрасный труд. Все, что нам удалось, это добраться до пасеки, до которой от города по прямой было рукой подать. Во всяком случае - по прежним меркам это представлялось ничтожным расстоянием. В движении к городу все складывалось иначе. Препятствий никто не чинил, старенькое авто безукоризненно подчинялось любым моим прихотям. Более того - и черные клубящие тучи, что широким фронтом двигались следом, словно приспосабливались к моему движению, не нагоняя, однако и не очень отставая.

Впереди по-прежнему простиралась жизнь. Узнаваемая или не очень - другой вопрос. Взору моему попеременно открывалось то, что было, и то, чего никогда не было.

Я наблюдал поистине удивительные вещи! Если слева с рокочущим гулом вновь восстанавливался из ядерной пыли Тунгусский метеорит, то справа ревели трубы и лязгало железо, возвещая о начале великой схватки. Под отсвет уносящегося ввысь серебристого гостинца из космоса - от Непрядвы лавой накатывали рати запасного полка. Ордынские тумены, отмахиваясь серпиками сабель, неуверенно пятились. Сеча на Куликовом поле близилась к своему кульминационному моменту. Резво наступал от реки Смолки засадной полк Боброка, и Мамай уже откровенно нервничал, косо поглядывая на свою любимую лошаденку.

Впрочем, Мамая я, конечно, не видел, зато видел, что русские кудлатые бороды мелькают с одинаковой частотой и с той, и с другой стороны. Где были татары, где наши, понять было совершенно невозможно. Русские долбили русских, раскосые басурманы в остервенении наскакивали на столь же раскосых. Вполне вероятно, что и не Куликово поле это было.

Мало ли обагренных кровушкой полей водилось на земле! Легионы и леодры одетых в металл гуманоидов сходилось в поединках по всей планете во все века…

Я мчался дальше, и выжженные степи, густо усеянными ржавью доспехов, сменялись малыми и большими постройками. Мне приходилось объезжать Нюрнбергский стадион гитлеровского архитектора Шпеера, время от времени притормаживать возле внушительных фасадов тех или иных дворцов. Триумфальная арка, размерами вдвое превышающая парижскую, гигантское здание германской рейхсканцелярии - весь этот нацистский апофеоз скорее пугал, нежели завораживал. А далее на протяжении двух или трех километров дорога тянулась вдоль шеренги мускулистых скульптур. Титаны, атлеты и атланты всевозможных калибров демонстрировали мышцы, изображали скорбь и волевую мощь. Реликтовые серп и молот сменялись свастикой, многочисленные гербы забавляли схожестью изображенных звериных фигур. Весь этот зоопарк в меру сил и возможностей скалился и щерился, сжимая в лапах трезубцы и мечи, скипетры и булавы. И не было кругом ничего живого - только белый и розовый мрамор, гранит и позеленевшая бронза… На память пришло знаменитое крама-ровское: «И мертвые с косами стоять»… Но эти не только стояли. Кто-то из них бежал и летел, кто-то рвал зубастые пасти и мучительно боролся. Самые неукротимые метали диск и копье, самые ленивые сидели и лежали, что безусловно представлялось для каменной плоти состоянием более естественным.

Начинался въезд в город. Стоящий на перекрестке британский полисмен в колоколообразном шлеме заботливо помахал жезлом, подсказывая направление. Я послушно повернул руль и, лишь спустя секунду, запоздало сообразил, что полисмен мне кого-то напоминает. Ну да! Капитан Костиков! Собственной персоной!..

Я обернулся и на мгновение поймал взгляд прищуренных глаз. Но длилось это крайне недолго. Честный мент странно передернул плечами и «вывернулся». Все произошло так просто и быстро, что я всерьез усомнился, да видел ли я его лицо в действительности, потому что теперь он стоял ко мне затылком. Впрочем, и не стоял даже, а продолжал удаляться. «форд» мой и не думал останавливаться. Педаль тормоза, вдавленная до упора, лишь чуток снизила его прыть. Очень скоро капитан-полисмен превратился в крохотную фигурку - этакий восклицательный знак на дымной строке улицы.

Я с шипением выплюнул вереницу ругательств. Еще один отступник и ещё один хитрец! Хотя… Как раз Костикову это можно было простить. Он ко мне никогда не ластился, воевал честно и откровенно, надеясь засадить подальше и «наподольше». Вот и добился своего. А точнее - дождался…

По соседней улице, тоже направляясь к центру, шествовала многолюдная демонстрация. Играла гармонь, и дружно распевались удалые песни шестидеся-тых-пятидесятых. Про танкистов с шахтерами, про лихих монтажников. Я нахмурился. Шары с флагами - это понятно, но что там у них красовалось на плакатах, я не мог разглядеть, как ни щурился и ни вглядывался. Шеренги демонстрантов мелькали в проемах меж домов и снова пропадали. К концу света они шагали, как к пресловутому светлому будущему.

Впрочем, очень скоро меня отвлекла иная картина. Впереди бурлила толпа. Обутые в лапти крестьяне, объединившись с воинами в кольчугах, штурмовали какое-то здание. Подвешенный на цепях таран угрожающе раскачивался, и кованый наконечник бил по глиняной обмазке стен, с каждым ударом все более обнажая бревенчатую кладку. С хрустом откалывалась щепа, люди громко кричали, с лязгом лупили оружием по щитам и панцирям. С завидной энергией собравшиеся пытались заглушить владеющий сердцами страх. Своего рода - психическая атака, волевое воздействие на нервы - если не на чужие, то хоть на свои собственные. Действие в чем-то разумное и оправданное. Нынешние полицейские, наступая на толпу, тоже молотят дубинками по прозрачным щитам.

Словно ощутив некоторую растерянность, «Форд» замедлил ход, рыскнул влево и скрежетнул тормозами. И тотчас неизвестно откуда вынырнувший жандарм с лицом Шошина и фигурой Ганса учтиво приложил пальцы к козырьку, шагнул вперед и, разгоняя лапотный люд ножнами, в пару минут расчистил автомобилю дорогу.

Все оказалось предусмотрено, ничто не должно было помешать моему движению к цели. Заговорить с вежливым жандармом я не осмелился, он же подобных попыток так и не предпринял.

Попетляв по улочкам, я внезапно остановился. Точнее вновь проявил характер фордовский двигатель. Заглохнув повторно, он как бы поставил точку, подтверждая, что искомая цель достигнута.

Чуть приподнявшись, я огляделся. На секунду-другую ощутил в ногах неприятную слабость. Сразу за реденькой шеренгой тополей пугающей глыбой вздымалось здание кинотеатра - того самого, в который когда-то нас заманила прелестница Фима. Впрочем, она здесь тоже была абсолютно ни при чем. Теперь-то я понимал это прекрасно. Как известно, все пути ведут в Рим, и к тому роковому экрану меня мог подвести кто угодно.

Возникло жуткое желание закурить. Я лихорадочно обшарил карманы и достал смятую пачку. Последняя потерявшая форму сигаретка, роняя табачные крошки, выкатилась на ладонь. Что ж, весьма символично… Зажигалки у меня не нашлось, но сбоку услужливо подскочил очередной жандарм со спичкой. Причем он не чиркал ею о коробок, она загорелась у него в руках - сама собой, едва только приблизилась к моей сигарете.

- И, пожалуйста, не задерживайтесь!..

Я вздрогнул, услышав голос Безмена. Но подсказчик уже шагнул в сторону. На меня он не глядел, на лице его не читалось ни злости, ни участия. Город был наводнен знакомыми масками! Масками, но не людьми.

Окутавшись дымом, я выбрался из «Форда». Не без усмешки отметил, как напрягся плечистый жандарм. Рука его словно невзначай легла на ремень поблизости от кобуры. Значит, все-таки живой человек, хоть и маска. И ноженьки мои когтистые успел, конечно, рассмотреть как следует.

Сигаретку я высосал в три присеста. Легкие клокотали, как кузнечные мехи, - им эта никотиновая порция была форменным пустячком. Оттого и расползлась на груди рубаха, тугим пузырем вздувался пиджак. Я не сомневался, что скоро лопнет и он. Стремительный рост не замедлялся ни на минуту - и даже, похоже, шел по взлетающей кривой. В кинотеатр я пробрался, согнувшись в три погибели, словно прополз в собачью конуру.

Знакомое фойе, все тот же серенький неказистый зал. Людей, разумеется. Никого, зато непонятный грохот снаружи. Кто-то с монотонным упорством долбил в стены тяжелым. Неужели тот самый таран?..

Я сумрачно рассмеялся. Ну конечно! Просто машинка проявила редкую деликатность - объехала здание стороной, подбросив к черному ходу. С фасада буйствовала разъяренная толпа, а терпеливый жандарм с голосом бывшего финансиста поджидал прибытия главного персонажа. Очень и очень мило!.. Дракона загнали в угол, чтобы добить всем миром.

В сомнении оглядев фанерные ряды сидений, я решил не садиться. Не по росту и не по размеру. Только раздавлю все к чертовой бабушке!..

Один за другим прозвенело три коротких звоночка. Свет под потолком предупреждающе мигнул и стал гаснуть. А в следующий момент застрекотал кинопроектор. Я воззрился на экран, но ничего не увидел. Трещали двери, кричали люди, с раскачиваемых стен кусками отлетала штукатурка, но экран по-прежнему оставался пуст. Там должен был быть я, но меня там не было, и это отчего-то пугало больше, чем сотрясающий здание грохот.

Решение пришло с запозданием, и я удивился, почему не догадался об этом сразу. Меня и не могло быть там, потому что я по-прежнему находился здесь. Ребус для первоклассника!..

Сминая сиденья когтистыми стопами, шумно всхрапывая, я зашагал к экрану. Луч проектора бил теперь в мою спину, и чем ближе я подходил к экрану, тем огромнее становилась тень на сахарном полотне. Абрис был уже абсолютно нечеловеческим, - это я видел совершенно ясно! Короткие передние лапы и что-то тяжелое за спиной. Ну да, конечно, хвост! Мои хвост!..

В экран я вошел, как в воду, на мгновение задохнувшись от плеснувшего в легкие пламени. Но первый дискомфорт быстро прошел. Грудная клетка заколыхалась прежним порядком. Тем, что заменяло в заэкранном царстве кислород, тоже оказалось возможным дышать. По крайней мере удушья я не ощущал. Главная беда заключалась в Ином - в моей затянувшейся незрячести. Я ничего не видел. Абсолютно ничего. Либо здесь и впрямь было темно, либо в этой среде обычное зрение становилось бессильным. Ни звезд, ни луны, ни малейшего костерка! А ведь на последнее можно было надеяться! В том давнем Зазеркалье - огонек, помнится, присутствовал. Далекий, крохотный, но он все-таки горел. Хотя и воды с тех пор утекло немало - вполне достаточно, чтобы залить не одну сотню и тысячу подобных огней. Вот, вероятно, и залило. А потому приходилось шагать вслепую, практически наугад. Впрочем…

Задержав дыхание, я прислушался. Откуда-то издалека до меня долетел детский голосок. Я остановился. Что это? Очередная галлюцинация?.. Возможно. Тогда откуда столь явственные детские интонации?

Я снова напряг слух. Да нет же! Голос доносился совершенно отчетливо. Правда, непонятно было, плачет ребенок или смеется, но в том, что голос принадлежал именно ребенку, сомнений не оставалось.

Я возобновил движение. Вполне возможно, что этим ребенком тоже был я. Пространство сворачивалось, и прошлое сотен людей мне довелось повидать воочию. Что особенного таилось в том, что в конце пути мне предстояло столкнуться с самим собой в возрасте младенца? Возможно, в этом таилась своя логика. Заглатывающая хвост змея в конце концов добирается до собственного затылка. С боем продравшись через зловещий лабиринт. Ящер вновь видит себя на старте…

Кажется, ребенок все-таки смеялся. Ну да! Плакать ещё не настала пора. Горестные поводы чередой и эшелонами стояли ещё впереди. И не огорчало даже то, что занимали они все пути и подъезды. Жизнь напоминала гигантский железнодорожный узел. Еще издали она оглушала грохотом колес, пугала красным запрещающим светом, обилием тормозных колодок. Абсолютно произвольно формировалось наше будущее окружение, и неизвестный диспетчер скрупулезно отсеивал все лишнее, переводя стрелки, спуская ненужное вагончиками с сортировочных горок. Уже внизу ехидные помощники выставляли на рельсины стальные башмаки. Скорость терялась в искрах и скрежете. Вагоны застывали в мертвой неподвижности. Ничего этого ребенок ещё не знал и потому продолжал смеяться.

Грузно шагая, я болезненно щурился, силясь выловить из мглы хоть малейший проблеск живого. В конце концов, я должен был увидеть этого мальчика! Просто потому, что он когда-то был мною!

Или все-таки не был?..

В бессильной ярости я зарычал. Теперь это казалось уже совершенно естественным. На то и дарован драконоподобным голос. Однако рокот моих связок никого не напугал. Пустота, как известно, не умеет бояться. Она сама в состоянии устрашить кого угодно.

А был ли мальчик? - с ехидством вопрошала тьма. И сама же спешила утешить: - Всенепременно! А как же! Ведь и Ящеры из кого-то произрастают.