— Если что, беги к нам. Выручим.

Он упрямо замотал головой. В глазах его разгорался знакомый азартный огонек. С такими же глазами он выходил на заре в город — ловить одичавших псов. Я не стал ему ничего говорить и, выбравшись в подъезд, бросился по ступенькам вниз. Дверь еще держалась. Я подумал, что неплохо было бы припереть ее какой-нибудь мебелью. Об этом стоило догадаться раньше.

Сзади послышались шаги. Обернувшись, я разглядел Виктора. Он спускался с видом скучающего пенсионера, сжимая в одной руке наган, другой рассеянно скользя и пристукивая по перилам.

— Что там с дверью? — спокойно осведомился он. — Все еще держится?

Если бы он спросил, который час, я разозлился не меньше. Они все сговорились! Разгневанная Зоя, разохотившийся Горыныч, Мазик, сбрасывающий на штурмовиков чердачный хлам. Я перестал понимать своих соседей! Никого из них происходящее не повергло в транс. Ощущение, что все это связано каким-то образом с появлением Виктора, окрепло. В сущности он и сам на это намекал… Я коснулся ладонью вздрагивающей двери.

— Они вот-вот выломают ее! И не сомневайся, выдадут по первому числу. То есть, поставят рядком к стенке и зачитают прощальное напутствие.

— Ты, кажется, решил, что это я привел их сюда? — в голосе его звучала неприкрытая издевка.

— Разве не так?

— Почему же… В определенном смысле ты прав, хотя есть тут доля и твоей вины.

— Моей? — я не поверил своим ушам. — Что ты городишь?!

— Через часок-другой ты сам в этом убедишься. А может быть, и раньше.

— Очень сомневаюсь… Через часок-другой нас не будет в живых!

— А вот это абсолютно исключено. — Голос его был ровен и спокоен.

— Виктор! Что происходит? Ты должен мне объяснить!..

— Ай-яй-яй! — он покачал головой. — По-моему, я старался, как мог. И не моя вина, что предоставленные объяснения тебя не удовлетворили. Более того — если бы не твое упрямство, возможно, все бы обошлось.

— Но эти стриженные молодчики… — что им здесь надо?

— Думаю, что они и сами этого не знают, — Виктор пожал плечами. — Впрочем, причину можно всегда придумать. Например, произошло очередное стечение обстоятельств, и кто-нибудь сообщил им, что твои соседи прячут золото. Или, скажем, некий Сергей Данилович собирается настучать на них в ближайшую службу правопорядка.

— Какая чушь!..

— Думай, Сережа. Думай и наблюдай. Это мой тебе единственный совет, — Виктор приблизился к выходной двери, пальцами коснулся засова. — Крепкая работа. Кто варил? Митя?

— Откуда ты знаешь? Погоди!.. Что ты собираешься делать?!

— Пора кончать с этим шумом. Скоро мы перебудим весь город, — Виктор с лязгом отомкнул засов.

Дверь распахнулась, и один из бьющих по ней граненой пешней, не устояв на ногах, упал. Впрочем, упасть пришлось и второму. Виктор уложил его точным выстрелом и энергично устремился вперед. Богатырь с ломиком пробовал подняться, но я с некоторой привычностью бацнул его по затылку. События раскручивались с калейдоскопической стремительностью. Выскочив вслед за Виктором, я тут же юркнул в сторону. Спиной прижавшись к стене, слепым выстрелом попытался погасить уцелевшую фару. Виктор тем временем уже чехвостил их в хвост и в гриву. Упав на одно колено, непостижимо быстро вращаясь, он бил по нападающим со скорострельностью автомата. Еще пару раз успел выстрелить и я. Однако, без помощи катрана нам пришлось бы туго. Чем они там руководствовались, так и осталось для нас тайною за семью печатями. Возможно, наша грохочущая кутерьма им попросту надоела. Несколько красавцев выставили в окно третьего этажа тяжелый пулемет и без лишних слов открыли по хозяевам машин огонь. Наши ночные гости оказались в скверном положении. Выбора у них не оставалось, и они поспешили дать тягу. Бой таким образом был завершен, красавцы с пулеметом снова исчезли, и, как это бывает в плохих гангстерских фильмах, где-то вдалеке заголосили сирены. Силы правопорядка наконец-то проснулись и теперь спешили к нам на на всех парусах.

— Вот сейчас станет действительно опасно, — я потянул Виктора за рукав. — Предлагаю снова запереться на все замки, а бабушка Тая объяснит им через дверь, что никто ничего не видел и не слышал.

— А как же разбитые окна?

— Случайный камень… Несколько случайных камней…

— Брось, Сереж, — Виктор устало улыбнулся. — Неужели ты до сих пор не понял, что нам НИЧЕГО не угрожает?

— Почему? — я еще за что-то цеплялся.

— Потому что нам в принципе не может что-либо угрожать.

— Но почему, черт возьми?! Почему?! — меня уже трясло. Я был на грани нервного срыва.

— Да потому, что завтра или, вернее, уже сегодня нам с тобой идти к флэттерам.

ГЛАВА БЕЗ НАЗВАНИЯ

Я сложил руки бабушки Таи на груди, поправил на шее кружевной воротничок. В эту минуту в комнату заглянул кто-то из служебных чинов полиции. Демонстративно поднявшись, Мазик скрылся за ширмой.

— Молодой человек! А ну-ка вернитесь!..

Я нехотя подал голос.

— Оставьте его. Он внук погибшей.

Офицер оказался из моложавых, с красивым породистым лицом. Не знаю в чем тут дело, но в последнее время подобные лица все чаще начинали вызывать у меня неприязнь. Слишком уж серое простиралось вокруг времечко. Красота и здоровье совершенно в него не вписывались, образ евгенического счастливчика смотрелся почти вызывающе… Чуть отодвинувшись, я позволил офицеру приблизиться к покойной.

— Вы перенесли ее с лестничной площадки?

— Совершенно верно.

— Этого нельзя было делать. По крайней мере до нашего прибытия.

— Очень уж долго пришлось ждать.

— Давайте обойдемся без препирательств, — офицер нахмурился. — Мы должны были сделать ряд фотографий и подробно описать место происшествия. Кроме того, понадобится заключение патолога-анатома…

— Зачем оно вам?

— Таковы правила. Мы обязаны выяснить точную причину смерти.

— По-моему, это очевидно. Две пули, выпущенные из автомата. Что тут еще выяснять?

— Калибр, тип оружия. Почему в столь поздний час она очутилась на лестнице? Не мешало бы провести обыск. Иногда мы обнаруживаем такие залежи краденого, — голова кругом идет…

— Пусть он убирается! — сдавленно донеслось из-за ширмы.

— Что-что?

— У вас непорядок со слухом? — мои пальцы сжались в кулак. Когда я волнуюсь, они всегда начинают дрожать. Довольно мерзкий нюанс, надо сказать. Ибо везде и всюду его истолковывают превратно. Волнение — не трусость, господа хорошие! И не всякого дрожащего человека можно раздражать безнаказанно.

— Ого! — Офицер натянуто улыбнулся. Зубы у него были белые, ровные, — прямо с рекламной картинки. — Старшина Полещук! Зайдите-ка!

Дверь отворилась, но вместо старшины в комнату грохочущим шагом вошел Виктор. Сходу швырнул на стол стопку листов и гневно вопросил.

— Что за идиотская инициатива?!

— Инициатива?.. — офицер, вероятно, онемел от такой дерзости. Виктор же не давал ему опомниться.

— Вы ведь всего-навсего капитан, так, кажется? Так вот. Вы арестовали старика-китайца, перевернули все здесь вверх дном. Я вас спрашиваю, по какому праву?!

От тона и голоса, каким задают вопросы, зависит порой очень многое. Виктор ничуть не боялся офицера, и тот это, конечно, почувствовал. Во всяком случае он струхнул, — я это видел отчетливо.

— Сидящему здесь товарищу уже объяснили… Старушка погибла отнюдь не в результате несчастного случая. На улице обнаружено еще восемь трупов. Судя по следам, имелись и раненные. Возможно, кого-нибудь мы обнаружим. Следствие предполагает, что в одной из квартир размещался притон. Иначе чем объяснить это побоище?

— А вы поинтересуйтесь у ребят, что живут через дорогу, — посоветовал я. — О притонах и прочих прелестях современной жизни они расскажут вам значительно подробнее.

— Каких ребят вы имеете в виду?

— Тех самых, что ведут хозяйство катрана. Или вы впервые слышите это слово?

— Но стрельба произошла здесь! Ваш старик убил из дробовика человека! Это, простите меня, факт, который не надо доказывать.

— А то, что у этого человека был в руках автомат, — жалкий незначительный пустяк, верно?

— Похоже, наш разговор следует перенести в другое место, — офицер недобро прищурился. — Полещук! Где ты там?

В комнату сунулся было его помощник, но Виктор стремительно развернулся.

— Вон! — рявкнул он, и помощник без звука скрылся за дверью.

— Что вы себе позволяете? — побледневший капитан нервно теребил ремешок портупеи. — Кто вы такой?

— Лучше вам этого не знать, поверьте мне, — Виктор кивнул в сторону рассыпанных по столу протоколов. — Всю эту околесицу уничтожить!. Трупы заберите, а о том, что здесь случилось, постарайтесь забыть.

— Но мой долг…

— Я еще не закончил! — Виктор прошелся по комнате, взглядом задержался на покойнице. — Старика-китайца вы немедленно освободите. Вернете ему ружье.

— Но…

— Никаких извинений можете ему не приносить. Он в них не нуждается.

— Они хотели делать фотографии и приглашать патолога-анатома, — сообщил я.

— Никаких фотографий и никаких эскулапов! Пять минут на сборы — и чтобы духа вашего здесь не было, — Виктор приблизился к капитану вплотную. Лица их находились совсем рядом. Глаза моего приятеля излучали пугающий холод. — Мне не нравятся ваши методы, красавчик. Не нравится ваша служба и тот порядок, который вы защищаете. Почему бы вам не заняться катранами и тому подобными заведениями? Или бессловесные граждане органам правопорядка более по зубам?

— Я… — Голос офицера дрожал. — Мы…

— Идите! — Виктор махнул рукой.

Я не поверил глазам! Пошатываясь, как пьяный, капитан вышел из комнаты. Было слышно, как сдавленным голосом он распоряжается внизу. Они действительно УХОДИЛИ!

— Ты великий гипнотизер, — шепнул я.

— А ты великий дурак, — Виктор отвернулся. — Пищи для размышлений у тебя было более чем достаточно… Итак, что ты надумал?

Ладонями я энергично растер лицо. Ночь выдалась сумасшедшая, мысли путались, и я сгонял их, как стадо разбредшихся овец, задавая им скорость и направление.

— Честно говоря, соображается неважно… Ты не против, если я осмотрю твой револьвер?

Виктор послушно протянул оружие. Я оглядел его со всех сторон, медленно прокрутил барабан, считая шляпки патронов.

— Четыре штуки, — тихо подсказал Виктор. — Их всегда там четыре штуки. В последний раз я заряжал его месяца три назад.

— Ни за что бы не поверил, если б не видел собственными глазами, — я вернул Виктору наган. — Там на улице… В общем… Ты ведь намеренно открыл дверь, верно?

— Точно! — он понял, что я имел в виду.

— И ты не сомневался в успехе?

— Разумеется, нет.

— И все, что произошло… В этом действительно виноват я?

— Но ты ведь ничего не понимал.

— А сейчас? Сейчас я, по-твоему, что-то понимаю?

— По крайней мере ты готов уже что-то понять.

— И что мне теперь надо делать?

— Ты сам знаешь…

За моей спиной всхлипнул Мазик. Он успел выйти из-за ширмы и снова сидел возле бабушки. Я отшатнулся от Виктора. Все его проблемы разом отошли в сторону. Я вспомнил о бабушке Тае, и мне вдруг очень захотелось, чтобы она открыла глаза, встала и улыбнулась. И чтобы исчезла эта мертвенная бледность с ее щек, а тусклое пятно крови на вязаной кофточке пропало бы само собой. И хорошо, если бы она что-нибудь сказала. Едкое, насмешливое… С каким облегчением мы бы все рассмеялись. И никто бы не удивился загадочному воскрешению, не задал бы нелепого вопроса о потустороннем, о летаргии. В самом деле! Если возможно все то, о чем рассказывал Виктор, почему не свершиться еще одному чуду? В мире умирают миллионы людей — от пуль, от болезней, от голода. Иногда просто от старости и усталости. Что страшного произойдет, если один из этих многих миллионов вопреки установленным природой законам вернется на землю, в жизнь? Так ли уж незыблем кодекс Вселенной? И разве не предусматривает он исключений?

В робкой надежде я прикоснулся к плечу лежащей, подушечками пальцев скользнул вниз до запястья. Увы, рука умершей не потеплела, и тонкая синяя жилочка так и не наполнилась пульсом. Чудесного возвращения не случилось. Обняв Мазика за плечи, я неловко погладил его по голове.

— Мы помянем твою добрую, хорошую бабушку. Прямо сейчас. Пока у нас есть время…

ПОМИНКИ

— Вы пригласили Горыныча? — багровый нос Мити брезгливо шевельнулся. — В таком случае следовало заранее позаботиться о респираторах.

— Не гунди, Митек, — я успокаивающе похлопал его по спине. — Старик крепко помог нам этой ночью и даже получил боевое ранение. Да ты ведь и сам любишь с ним поспорить! Вот и побеседуете.

— Мало ли что я люблю, — Митя рубанул рукой воздух, смахнув со стола один из стаканов. — О чем можно беседовать с этим прохиндеем? Ты сам рассуди, Серега!

— Мазик утверждает, что он философ. И довольно своеобразный.

— Ага, как же! Сейчас все философы… — Митя успел основательно принять, а потому изъяснялся с грубоватым откровением. — Что это за философ, который называет туалет тронным залом, просиживая в нем не по одному часу? Пусть даже и с книгами! Хочет читать, пусть читает на диване или на кухне, как все нормальные люди! Но причем тут клозет?.. И потом, Серега!.. — он картинно развел руками, словно растягивал меха гармони. — Как же от него благоухает, боже ж ты мой! С таким философом можно общаться только на открытом воздухе. Да еще при хорошем ветре!

— Ничего, пообщаемся без ветра.

— И кроме того, ты знаешь, почему мы здесь собрались, — вмешалась Зоя. — Бабушка Тая всех нас любила.

— Всех, это верно. Золотой был человек!.. — Митька вздохнул. Судя по всему, он готов был идти на попятную. — Мне что ж, я человек привычный. Могу и с Горынычем посидеть. И даже на брудершафт, если родина прикажет. За вас же беспокоился.

— А ты не беспокойся, — Зоя чмокнула осоловевшего Мазика в макушку и, отхлебнув из стакана, зазывно посмотрела на Виктора.

Когда-то подобными взглядами она потчевала и меня. Увы, я не сумел ей ничем ответить. В таких делах я двумя руками за искренность. Может, кто и умеет притворяться, но только у меня никогда ничего путного не получалось. Вся моя вежливость рано или поздно оборачивалась боком, а искусственный восторг с ахами и охами позорно разоблачался. Выше головы не прыгнешь, хотя иной раз и хочется. Как я уже говорил, жизнь полна несправедливостей, и скверно, что именно печальные контрасты пробуждают в нас тягу к несбыточному. Так оно, наверное, и должно быть, но женщина с обваренной щекой, лишенная бровей и трех пальцев на правой руке, в одночасье потерявшая ребенка и мужа, — явление не печальное, а жестокое. И я преклонялся перед Зоей, перед тем удивительным мужеством, которое удерживало ее возле нас. Преклонялся, зная, что, снедаемая тоской, она бегает по ночам к Мите, а иногда и к старику китайцу. Тут нечего было прощать, здесь не за что было судить. И я заранее жалел ее, наблюдая с какой теплотой она поглядывает в сторону Виктора.

— Странное дело, — Митя довольно похлопал себя по вздувшемуся животу. — Яблоки росли в Казахстане, свекла — на Урале, мясо — в Белоруссии, а здесь все воссоединилось самым превосходным образом. Скажи, Сергунчик, какого хрена люди воюют?

— Изумительно простой вопрос!

— Зудит у них в одном месте, вот и воюют.

Зоя покачала головой.

— Те, у кого зудит, занимаются не войной… Вы лучше другое объясните: откуда здесь все эти яства?

— Подношение от руководства катрана, — сказал Виктор.

— Правда, правда! — поспешил я подтвердить.

— Интересно! За какие такие подвиги?

— А это уже из области загадок, Зоенька. Стукнули пару раз в дверь и торжественно занесли эти два ящика. В одном оказалось вино, в другом фрукты с консервами. Возможно, мы шлепнули кого-то из конкурентов, а, может, скрасили им ночной досуг. Даже в катранах, бывает, скучают.

— Вы забыли еще кое о чем! — кривым пальцем Митя поводил над рядами жестяных банок. — Все это они могли густо пересыпать крысиным ядом.

— Ого! Но почему крысиным?..

— Это аллегория.

— Что ж… Версия, разумеется, дикая, но звучит правдоподобно.

Объевшийся Мазик слепо потянулся за яблоком. Фруктов он не видел должно быть, давным-давно, а потому добросовестно наверстывал упущенное.

— Лопай, лопай, малец. Это тебе не голубиное мясо! И не крысячье.

— А дизентерия — не цинга!

— Точно!..

— Про голубиное мясо — это вы, между прочим, зря! — заметил я. — Тоже вполне царское блюдо.

— Ага, царское! Пробовал я его вчера…

— Привет честной компании! А вот и я!

Мы обернулись.

В дверях стоял причесанный и принаряженный старик китаец. Следовало признать, он сделал все, что мог, а смог он, увы, немногое. Старость пахнет неопрятно, — это один из ее минусов. Тление начинается уже при жизни, сразу после детства и юности, и далеко не каждый находит в себе силы бороться с ним.

— Тебя не узнать, — прогудел Митя. — Волосы корова языком прилизывала или какая из собачек?

— Он шутит, Горыныч, — я пододвинул китайцу стул и одновременно ткнул локтем в Митькины ребра. — Давай, присаживайся! По левую руку от дамы.

Зоя шумно вздохнула. Ее нога наступила под столом на мой башмак. Я подмигнул ей и деликатно освободился. Бедные создания! За что же вам достается столько оплеух?..

— Опоздавшему — штрафную и тост!

— Не буду отказываться, — Горыныч деликатно взял в пальцы наполненный до краев стакан, торжественно поднялся. Старик страдал астмой; в голосе его шумели ветра, шипели набегающие волны. На всех на нас он поглядывал как-то боком, как поглядывает голубь на приближающегося человека.

— Так вот… Когда-то во сне мне пришлось убить человека, — задушевно начал Горыныч. — Я его задушил своими собственными руками, а потом проснулся. Я лежал до утра, не смыкая глаз и весь день проходил, как чумной. Всякий раз, когда я смотрел на руки, мне казалось, что я вижу жертву. Пакостная вещь!.. — Горыныч слабо заморгал. То ли он сбился с мысли, то ли ему стало жалко себя. — Я не хочу убивать людей, — тоненьким голосом заключил он. — Я не хочу болеть этой мерзкой восторженностью! И такого, чтоб как сегодня, тоже не хочу!

— За это и выпьем! — Митя стукнул своей посудиной о стакан Горыныча. — Дурак-дурак, а хорошо сказал!

Мне был подарен великодушный взгляд. Митька давал таким образом знать, что и ему не чужды тонкости дипломатии.

— Ладно, коли общество решило, цапаться сегодня не будем. И про псов твоих поминать тоже не будем. Лучше погрустим о нашей светлой бабуле. Славная была старушка.

— Славная! — эхом откликнулся Горыныч. Сев на стул, он бережно приложился к стакану. Опорожнив наполовину, закашлялся и отставил в сторону.

— Пожалуй, мы с Сережей сходим покурим, — Виктор улыбнулся застолью и тронул меня за локоть. — Не откажетесь, сеньор?

— Что ж… Можно и покурить, — я согласно кивнул.

РАЗГОВОР ПЕРЕД РАСКРЫТОЙ ФОРТОЧКОЙ

— … Ты снова спрашиваешь, зачем я отправляюсь туда?.. Так вот, говорю честно: не знаю.

— Не знаешь?

— Именно так. Я иду, потом что чувствую: день заключительного заседания станет МОИМ днем.

Виктор в раздумье опустил голову, и, признаюсь, вне его пронзительного взгляда мне стало легче. Расправив плечи, я позволил себе посмотреть в сторону окна. Обычно с вечера и до утра над городом пускали гроздья осветительных ракет. Сегодняшняя ночь, как видно, являла собой исключение. Черным, прямоугольным провалом она глядела на нас, безмолвно прислушивалась к странному разговору.

— Человек, Сережа, обязан искать свое предназначение. Я уже говорил об этом. Иначе он всерьез рискует так и остаться никем. Некоторых подобное положение дел устраивает, некоторых нет, но горше всего сознавать то, что мог, но не сделал, что смысл и тайна бытия находились где-то совсем близко, а ты даже не протянул руки. Это вроде того ларчика из сказки, что закопан в земле, в дубовой роще, в соседнем государстве. Доберись до него, подбери ключик, и узнаешь, кто ты есть на самом деле.

— Гены, хиромантия, карма, — пробормотал я. — Ничего нового…

— Верно, ничего нового. Только запомни: открытое кем-то — для всех прочих так и останется посторонним открытием, как бы популярно это самое открытие не было бы разжевано в умнейших талмудах. С открытием следует столкнуться тет-а-тет, внутри себя, не допуская вторых лиц. Только тогда оно станет твоим.

— Ты хочешь сказать, что свой ларчик уже откопал и отворил?

— Точно.

— А, может, это иллюзия?

— Тоже возможно. Во всяком случае очень скоро нам представится случай проверить это.

Я лихорадочно искал подходящее возражение и не мог ничего выдумать.

— Послушай, Виктор… Только, ради бога, не перебивай! Я хочу сказать об иллюзиях. Их нельзя недооценивать. Ты огорошил меня множеством историй, кое-что расскажу тебе и я… Так вот, однажды приятель познакомил меня с довольно занятным типом. Человек — баобаб, в два обхвата, универсальный поглотитель съестного. Кто-то когда-то внушил ему, что пища — не столько удовольствие и физиологическая потребность, сколько мистическая необходимость — и мистическая необходимость эдакого квазинаучного характера. Он поверил, что обжорство призвано превращать желудок в подобие сложнейшей лаборатории. Конечная цель — изумительное биохимическое открытие, которым троглодит-счастливчик восхитит и озадачит человечество. Бедолага принялся глотать самые диковинные вещи — от пластика до керамики и фотохимикалий. Методом проб и ошибок он упорно пробивался к иллюзорной цели. Не знаю, что именно он собирался синтезировать, но, вероятно…

— Давай-ка ближе к финишу, — Виктор поморщился. — Он что, умер от заворота кишок?

— Нет, но… Собственно говоря, он отравился…

— Ага, значит, все-таки отравился, — Виктор присел на подоконник. Достав из кармана пачку с блеклым табачным названием, заглянул внутрь, смяв, швырнул в форточку. — Ты это только что придумал, правда?

— Ну и что? — я с вызовом задрал подбородок.

— Ничего. Глупая история, неуклюжая.

— Не глупее твоих.

— Господи, Сережа! Что же мы снова начинаем буксовать! Ты же сам осматривал наган, видел ключ, которым я открывал дверь! А засов? Почему он не был задвинут, когда я входил к вам? И та стрельба! — ведь ни одна пуля не задела ни тебя, ни меня. И я снова утверждаю: иначе и быть не могло! Потому что наступающий день принадлежит НАМ. Две длинные извилистые линии должны были сойтись в предназначенной им точке — и они сошлись! Ты и я оказались вместе для чего-то общего. Разве не понятно?

— И это общее произойдет на заседании флэттеров?

— Скорее всего там.

— А если я опять скажу «нет»?

— Ничего не изменится.

— Но я просто не пойду с тобой! Какого черта?!

— Пойдешь, Сережа. Пойдешь… Другое дело, если ты действительно начнешь упорствовать. Тогда произойдет что-нибудь еще. Прикатят новые машины с боевиками или насчет тех двух ящиков ребята из катрана передумают, решив забрать подарки назад. Пойми, Сережа, события набирают силу. Это лавина, которую уже невозможно остановить. Лучшее, что мы в состоянии сделать, это не противиться ей.

— Но для чего это все затевается? Это мы по крайней мере должны понимать?

— Разумеется, должны. Но что поделать, если ты такой непонятливый, — Виктор холодно улыбнулся. — А ведь, кажется, мы с тобой не случайные карты в этой колоде. Ни тебе, ни мне не нравится действительность. Мы оба не прочь что-то изменить, только не знаем как. И собравшимся флэттерам у нас, думаю, тоже найдется что сказать.

— Хорошо. Доберемся туда, скажем, — что дальше?

— Об этом ты уже спрашивал. А я отвечал. Переворот.

— Дурацкое слово, тебе не кажется?

— Найди получше.

— Лучше или не лучше — суть не в этом. Кто нас поддержит?

— Та самая лавина, которая на протяжении полутора десятилетий так или иначе заставляла меня двигаться в нужном направлении. И не только меня. Таких, как я и ты, может оказаться гораздо больше, и в нужный час все они придут к нам на выручку.

— Ага, все получится само собой, и слова сами сложатся в песню!

— Сами или не сами, но сложатся.

Прикусив губу, некоторое время я разглядывал царапину на ладони. Загнанным зверем усталость ворочалась в голове. Я не желал так просто сдаваться.

— Так кто же все-таки стоит над нами? — медленно проговорил я.

— Видимо, тот кому это суждено судьбой.

— Ты не ответил на вопрос!

— Почему же… — Виктор усмехнулся. — Во всяком случае другого ответа у меня нет.

— Но ведь ты столкнулся с этим не сегодня и имел достаточно времени на размышления!

— Имел — и не мало. Только что толку? Еще один аргумент в пользу того, что тебе не стоит ломать голову. Смирись с неизбежным, Серега. Есть вещи, которые нам не дано понять. По самым разным причинам — и прежде всего в силу нашей человеческой сути. Судьба, предопределение — что мы о них можем сказать? Ничего. Модные темы для салонных бесед и не более того. Во все эпохи Земля в изобилии поставляла пророков и лжепророков. Как те, так и другие делали свое дело и исчезали. Вполне возможно, таким образом обеспечивался некий глобальный баланс, некая пространственная переориентация миллионов сознаний. И был Сиддхартха, были и многие другие. Каждый вкладывал свою посильную лепту и покидал этот мир, оставляя после себя письмена и многочисленных учеников. Но ведь все они — святые и просто мудрецы являлись далеко не в одиночку. Я хочу сказать, что кто-то несомненно помогал им, поддерживал во всех начинаниях.

— На что ты намекаешь?

— Я только пытаюсь думать вслух. Ты же сам просил высказаться. Или подобная трактовка тебя не устраивает?

— Не знаю. Пожалуй, я в том состоянии, когда люди готовы принять что угодно.

— То-то и оно, дорогуша! А потому давай прекратим наш бесплодный разговор. Религия, тарелочки, призраки из убежавшего времени — все равно ничего об этом мы не знаем. Зачем же понапрасну мучиться?

— И все же, ты считаешь, что новый Мессия — это вполне реально?

— Не знаю, Серега. Ничего я не знаю.

— Но ты же отправляешься в пасть к волкам! И если не знать во имя чего…

Я замолчал, потому что Виктор с силой ткнул в мою грудь указательным пальцем.

— Кто бы Он ни был, Сергуня, Он во сто крат сильнее нас. Уже только поэтому сопротивляться бессмысленно. Но не это главное. Важнее другое. Мне кажется, то, что произойдет завтра, действительно необходимо для всех нас. Возможно, я зря называю это переворотом. Он не жаждет крови, понимаешь? Он может такое, что нам и не снилось, но даже злейших врагов Он не станет уничтожать. И не задавай мне глупых вопросов! Я действительно не знаю, кто Он, но… Словом, этот тип мне по душе. И скажу откровенно: я рад, что мне с Ним по дороге.

— А если… Если это…

— Не болтай, не надо, — Виктор решительно качнул головой. — Что будет, то и будет.

— Тебе легко говорить! Ты с этим свыкся.

— Не завидуй тому, о чем не имеешь ни малейшего представления. Свыкся… Хотел бы я взглянуть на тебя в моей шкуре!

— Ладно. Возможно, я не прав.

— Конечно, не прав, — Виктор решительно оттолкнулся от подоконника, спрыгнул на кафельный пол. — А посему пошли к столу.

— Подожди! Что-то я еще хотел сказать… Ах, да! О Зое…

— А что такое?

— Видишь ли… — Я замялся. Виктор недоуменно изогнул бровь. Ага… Стало быть, Зоиных взглядов он так и не заметил. Что ж… Оно и понятно. Я шумно вздохнул.

— Так что ты собирался сообщить?

— Ничего, — я натянуто улыбнулся. — Пошли к столу.

ЗА СТОЛОМ

По-видимому, уйти сегодня от мистических тем не представлялось невозможным. Когда застолье уже близилось к концу, неожиданно заспорили о боге.

— Что он нам дал, елы-палы?! — зычно вопросил Митя. — Нищету, неуверенность? А на кой мне это сдалось?

— Дядь Мить, — Мазик толкнул соседа в бок. — Сбавь на пару румбов, а то уши закладывает.

— Я и говорю, — вздрагивая, повторил Митя, — что, мол, его бог дал нам? Да ничего! Ни добра, ни справедливости.

— Значит, по-твоему, должна существовать всеобщая справедливость — просто так ниоткуда? — Горыныч хитровато прищурился. — Есть людишки, что верят и в такую.

— И они правы! — с жаром воскликнул Митя.

— Ни на вот столечко, — старик-китаец изобразил пальцами что-то невзрачно-крохотное. — Их можно, пожалуй, понять, но они абсолютно не правы. Такая вера утопичнее любой религии. Почему-то вы желаете, что бы Бог был таким, каким вам бы того хотелось. А стало быть, — добрым и щедрым! Чтобы в угоду вам он выстроил ладненький, сверкающий мирок, где все до единой твари лоснились бы от жира, купались в счастье и красоте.

— А что в том плохого?

— А то и плохо, что, выпив даже десять бутылок вина, ты не сумеешь представить себе такой мир.

— Это еще почему?

— Да вот потому!

— Ладно, пусть. Но твой-то отец небесный всемогущ, его фантазия, чай, посильнее моей.

— Дурак ты, Митя, — старик-китаец нервно пощипывал мочку уха. — Живешь-живешь и никак не можешь понять, что не с той целью мир создавался. Не ублажать нас призвана эта земля. Уж ей-то прекрасно известно, что такое человеческая справедливость. Земля — плантация душ, и так уж устроено, что произрастать лучше всего из навоза. Там наверху цветочных оранжерей не задумывали. В семь дней Бог сотворил планету, на которой рано или поздно в результате бед и борений возникнет прекрасное, коему суждено будет пополнить ряды небесной рати. Может, ты слышал что-нибудь о падших ангелах? Так вот на их место и приходят лучшие из людей. В этом и заключается главное предназначение человеческого мира. Сразу по достижению прежнего числа ангелов наступит предсказанный апокалипсисом конец света. Небо свернется, земля исчезнет.

— Хорошенькое дело! Исчезнет… А с нами тогда что будет? — Мазик встревоженно оглянулся на меня.

— Если такое и случится, то еще не скоро…

— Чухня! — Митя громко фыркнул. — Свернется, исчезнет… Что вы его слушаете! Я же знаю откуда он начитался этой галиматьи. Весь его тронный зал листочками из библии оклеен!

— А ты видел? — обозлился Горыныч.

— И видел! Ты сам меня пару раз туда пускал. Я, понятное дело, занимался тем, чем и положено заниматься в подобных местах. Но одним глазком все же глянул. И, конечно, сообразил, откуда ветер дует.

— И откуда же он дует?

— Да из нужного места!

— Дядь Вить! Они же сейчас драться начнут!

— Эй-эй! Господа присяжные! — я ухватил Горыныча за руку. По-моему, он тянулся к массивной серебряной вилке. — Разве ж так спорят о боге?

— Держи его крепче, Серега, — Митя ухмылялся. — Один раз я уже фонарь ему ставил, — засвечу и повторно.

— Только телевизора моего тебе уже тогда не видать, — пообещал я. — Что за скандалисты такие! По любому поводу друг на дружку кидаются! Да охолонись же, Горыныч!..

Под моей хваткой старик-китаец обмяк. Зоя ласково погладила его по плечу.

— Ты же знаешь нашего Митьку. Горячий, как кипяток.

— Остудить некому, — проворчал Горыныч.

— Ладно, старый, не ворчи, — Митя кинул в мою сторону озабоченный взгляд. Мою угрозу насчет телевизора он, видимо, воспринял всерьез. Трубка мира была для него предпочтительнее. — Чего нам ссориться из-за ерунды? Мы же не можем проверить, правду или нет прописали в твоих листочках. Нет бога, есть бог — какая разница? Один хрен, не видим и не слышим.

— Ох и дурак же ты, Митя, — Горыныч смиренно вздохнул. — Видно, горбатого могила исправит.

— Естественно!..

Виктор с усмешкой взглянул на меня, вполголоса проговорил:

— Очень напоминает кое-что. Не находишь?

Я промычал что-то нечленораздельное и ниже склонился над тарелкой.

— Кощунство и откровение… Как просто одно уживается с другим.

— Еще бы! — я хрипло прокашлялся. — Считай, что ты на редкостном спектакле. Не так уж часто наши соседи ударяются в рефлексию.

— Странная у вас тут рефлексия.

— Какая уж есть…

Горыныч тем временем продолжал скорбно раскачивать головой.

— Гореть тебе, Митя, в аду, — это, как пить дать. Ничего-то ты не понимаешь, а хуже того — не желаешь понимать. О мире ладненьком возмечтал… Зачем же тогда ребенку расти, набираться ума, постепенно покрываться морщинами и сединой? Пусть сразу бы становился умным да сорокалетним… Суть-то в том и таится, чтобы двигаться, значит, от малости ввысь. Само собой — через прорву преград.

Деловито сдвинув стаканы в шеренгу, Митя принялся разливать вино.

— Ладно, Горыныч, не гундось. Ад — так ад. Чай, и там жить можно.

— Слушать тебя страшно! Это ж ад! Котлы с варевом!..

— Что-то насчет варева этого я крупно сомневаюсь, — Митя задумчиво осмотрел опустевшую бутылку со всех сторон. — Черти плохи и я плох — стало быть, мы одна шайка-лейка? Чего же им тогда меня поджаривать? Или они тоже на отца небесного подрабатывают? А где же об этом сказано, а? Нестыковочка получается!..

— Плох-то ты плох, да только до черта тебе расти и расти. И потом они компанейства не любят. Могут и своего с полным удовольствием изжарить и сожрать.

— Может, и так, Горыныч, но только гореть нам в аду вместе. Мне за пьянство и богохульство, тебе за твоих псов шелудивых.

— Верно, гореть, — старик китаец как-то сразу сник. — Хотя думаю я, что должна быть в законах небесных какая-то оговорка. То есть насчет псов. Ну и вообще самого разного.

— Разного не разного, а как ты появляешься во дворе, все шавки до единой в подвалы прячутся. Не зря говорят, что худого человека они за версту чуют.

— А вот и хрен тебе! Напополам с редькой! — старик китаец аж вспыхнул. Митяй наступил на его застарелую мозоль. — Паршивая кошка мудрее твоих псов. Что они могу чуять? Самые подлые из всех существ. Лают и оглядываются на хозяина. Чуть что — в кусты. И за котами мастера бегать, пока те не дадут сдачи. Или, скажем, человек с палкой — худой человек? Ладно, худой. А инвалид на костылях?.. То-то и оно! Лаять-то будут на обоих, потому что ничего твои псы чуять не могут. Потому как ни сердца, ни мозгов, — одна рабская душонка. За сахарок — хвостом виляют, а отвернешься — и тотчас укусят.

— Они и на почтальонов гавкают, — сонно сообщил Мазик. — От тех типографской краской несет, а они ее терпеть не могут.

— Вот-вот! — Горыныч обрадованно кивнул. — А ты про чутье толкуешь. Все почтальоны, выходит, сволочи?

— А где ты их видел этих почтальонов?

— Но ведь были когда-то, ходили по подъездам.

— Я тоже помню, — поддакнул Мазик.

Ободренный поддержкой, старик-китаец почувствовал себя за столом более уверенно.

— В общем, Митяй, шакалья порода — твои псы. Вроде гиен и кайманов.

— Так ты за это их губишь?

— Чего же гублю-то?.. Я живу ими, — Горыныч обиделся. — Кого-то коровы кормят, а кого-то, значит, и овцы с голубями.

— А тебя, стало быть, собаки.

— И что с того? Виноградный сок — то же кровь. Только сладкая. Однако пьем, не смущаемся.

— Ох и устала же я, — потянувшись, Зоя потрепала Мазика по голове. — Пойдем-ка почивать, золотце. Если хочешь, заснешь у меня.

— Я здесь останусь, — Мазик насупился.

— Не спорь, малец, — Митя погрозил ему пальцем. — То, что мужик ты самостоятельный, знаем. Но сегодня тебе лучше побыть под присмотром.

— Иди к черту! Я здесь останусь. С бабушкой… — На глазах у подростка показались слезы.

— Пусть остается, — вмешался я. — Он знает что делает.

— Знаю, — глазенки моего голубиного подельника сердито блеснули. — И знаю, что ни Виктор, ни ты не выпили ни капли. Трезвыми хотите остаться?

— Хотим, — в тон ему подтвердил я. — Потому что на этот день у нас намечено важное дельце.

Мазик растерянно заморгал.