Оглянувшись, Амос увидел, что в помещение вошел Тодд Миллиган, четвертый член объединенной группы. Пятый член, Лайза Дэвенпорт, психолог по образованию, покинула группу, вернувшись к частной практике в Чикаго.

В восемь вечера звонит Филипп. К ужину он не вернется, день выдался тяжелым. Даже говорит и то еле-еле – устал, сплошные нервы… С воскресного обеда мы почти не общались. Он повел себя так бессовестно со своими родителями, что я потом с трудом смотрела в его сторону. Весь обед мой муж не отрывался от телефона, то и дело выходил из паба позвонить, а возвращаясь, молча сидел, уставясь в стол, словно болтать с нами было выше его сил. Я люблю Филипповых родителей, вот только его мама, Маргарет, совершенно не умеет за себя постоять, шарахаясь от малейших конфликтов как от чумы. Она просто улыбалась как ни в чем не бывало. А Нейл, работавший директором школы еще в те времена, когда знания ценились выше внешности, пустился в бесконечный экскурс о том, откуда взялось название того или иного паба. Я же отдувалась за двоих и, стараясь хоть как-то сгладить невнимание Филиппа, поддерживала разговор, то и дело вставляя: «Ух ты!» и «Нет, не знала!» От отчаяния хотелось выть. Когда ужин закончился, мы с Маргарет остались за столиком вдвоем, и я извиняющимся тоном произнесла:

– Мне так неловко за Филиппа… Вы уж извините…

Миллигану было лет тридцать с небольшим; шесть футов роста, коротко подстриженные волосы и мускулатура, словно высеченная из гранита. Первое время они с Декером бодались, но теперь нашли общий язык, насколько это умел делать Амос. У него имелись проблемы в общении с людьми. Так было не всегда, поскольку теперь он являлся не тем, кем был прежде.

Она подняла глаза, и мне показалось – вот сейчас, сейчас она спросит… Как же мне хотелось все выплеснуть, ощутить на руке ее успокаивающее поглаживание – хотелось безумно! Пожаловаться на то, что Филипп отдаляется от меня, уходит, уплывает… и как я этим напугана. Но… Вновь заигравшая на ее губах улыбка, короткий бодрый смешок:

– Филиппа не переделаешь, – и она отвернулась.

В дополнение к синестезии у Декера после травмы головы от того же самого страшного удара, полученного во время очень короткой карьеры в НФЛ[2], также обнаружилась гипертимезия, или абсолютная память. Это качество изменило характер Амоса, превратив его из общительного жизнелюба в человека нелюдимого, лишенного способности понимать общепринятые условности, – абсолютное большинство людей воспринимает это умение как нечто должное. И теперь те, кто видел его впервые, предполагали, что в спектре человеческого общения он располагается ближе к аутисту.

…В трубке раздается голос мужа:

– Ко мне приходили из полиции. Пришлось бросить переговоры.

Впрочем, возможно, они были не так уж и далеки от истины.

– Полиция?!

– По поводу убитой.

– Как дела, Декер? – спросил Миллиган.

– Но… Ты-то им зачем?

Пауза. В ушах мертвая тишина.

Как всегда, он был в темном костюме, белоснежной накрахмаленной сорочке и галстуке в полоску. Рядом с ним неряшливо одетый Амос смотрелся бомжом.

Филипп то ли прикрыл трубку ладонью, то ли положил ее на стол. «Удели мне внимание!!!» – готова заорать я. Но вот он снова на связи, я из последних сил беру себя в руки и сообщаю:

– Ко мне тоже приходили. Уже установили ее личность. Некая Аня Дудек.

– Лучше, чем у нее, – сказал Декер, указывая на тело Беркшир. – Что мы успели о ней узнать?

– Угу, они сказали.

– А что от тебя хотели?

Достав из внутреннего кармана пиджака электронный планшет, Миллиган пролистал экран. Пока он занимался этим, Амос смотрел, как Уэйнрайт сняла с тела Беркшир простыню и приготовила необходимые инструменты для вскрытия.

– Так положено. Потому что ты обнаружила… ее.

– Анна Мередит Беркшир, пятьдесят девять лет, не замужем, временно работала учителем в католической школе в округе Фэрфакс. Живет – точнее, жила – в Рестоне. Пока что никто из родственников не дал о себе знать, но мы продолжаем поиски.

Новая пауза – опять отвлекся?

– И что? – продолжаю я, когда Филипп возвращается.

– Почему она направлялась в здание имени Гувера?

– Ну что… Спрашивали, Габи! Ясно? Спрашивали, где был я, где была ты!

– Неизвестно. Мы даже не можем сказать, направлялась ли она туда. И на сегодня в школе у нее не было назначено никаких уроков.

– Не сердись, пожалуйста. Мне жаль, что тебе помешали работать, но, прошу, расскажи поподробнее. Пожалуйста!

(Видите? Я – само спокойствие.)

– Уолтер Дабни?

Из трубки доносится тяжелый вздох, потом Филипп чужим деревянным голосом – явно себя насилуя – произносит:

– Шестьдесят один год, женат, четверо взрослых дочерей. Успешный бизнес по государственным подрядам. Работает на Бюро и другие правительственные ведомства. До этого в течение десяти лет работал на АНБ[3]. Живет в Маклине в собственном особняке. Отличная карьера.

– Конечно, извини. Просто никак в голове не укладывается, что с тобой такое произошло… Почему именно ты?

– Да уж, – откликаюсь.

– Была отличная карьера, – поправил Декер. – Что жена и дети?

– Ты вроде говорила о девушке-подростке.

– Нет, о молодой женщине.

– Мы говорили с его женой. Она в истерике. Дочери разъехались по всей стране. Одна живет во Франции. Они должны приехать сюда.

Вновь тишина. Он что, одновременно разговаривает еще с кем-то у себя в офисе?

– Полицейский проверял то, что ты ему рассказала… как ты ее нашла… – На другом конце провода слышны отдаленные щелчки, словно кто-то монотонно нажимает кнопку авторучки. – В основном расспрашивал подробности про время и место.

– У кого-нибудь из них есть мысли насчет того, почему он это сделал?

– Ты хочешь сказать – мое алиби? Полиция проверяет мое алиби?

– Кажется, да. Я тебе в этом деле не очень-то надежный помощник. – Горький смешок. – В тот вечер была уйма встреч, переговоров, которые мы сначала обмывали, потом заедали… У меня-то список этих самых алиби длиной в метр! Жаль, нельзя поделиться парочкой с тобой.

– Мы еще не успели поговорить со всеми, но пока что ничего. Все до сих пор в шоке.



Затем Амос задал самый очевидный вопрос:

Я с таким нетерпением жду его возвращения, что, когда он наконец приходит, притворяюсь спящей. Разбуди меня, пожалуйста… толкни легонько в бок, словно нечаянно… Пожалуйста! Захоти меня разбудить! Нет, ничего… Он почти бесшумно проскальзывает под одеяло.

– Есть какая-нибудь связь между Беркшир и Дабни?

Под утро я просыпаюсь, – сама, никто меня так и не тронул! – а Филиппа рядом нет. Его половина кровати еще хранит слабое тепло. Я жду… Он не возвращается. Простыни остывают, я встаю и на цыпочках бреду на лестницу. Три этажа… подвал… Я – босая – топчусь около Филиппова велосипеда; мужу хватило времени на то, чтобы аккуратно водрузить своего любимца на специальную подставку.

– Мы только начали, но пока что ничего нет. Ты полагаешь, он просто искал, кого бы пристрелить перед тем, как покончить с собой, а она оказалась ближе всего?

Порой, когда ему не спится, Филипп предпочитает работать. Но сегодня… Он просто сидит, сгорбившись, в кресле перед мониторами, и вспышки бегущих по экранам таблиц – «Блумберг», Си-эн-эн – временами озаряют его окаменевшее лицо. Он настолько погружен в себя, что моего появления даже не заметил.

– Беркшир определенно оказалась ближе всего, – согласился Декер. – Но если ты собираешься покончить с собой, зачем забирать с собой невинного человека? Какой в этом смысл?

– Быть может, этот тип просто спятил. Возможно, мы найдем в его прошлом что-то такое, что объяснит, почему он сорвался с катушек.

Вторник

– У него были чемоданчик и удостоверение. Похоже, он направлялся в здание имени Гувера. Шел на какое-то совещание?

– Секс! Вот что тебе нужно – поездка за город и секс! Люди тратят бешеные деньги на психологов, супружескую психотерапию, когнитивно-поведенческую коррекцию… А я тебе говорю – нет такой семейной проблемы, которую нельзя решить путем качественного траха!

– Да. Мы установили, что Дабни шел на совещание по поводу работ, которые его фирма выполняет по заказу Бюро. Чистая рутина.

– Однозначно, – соглашаюсь я.

– Значит, Дабни «срывается с катушек», но тем не менее надевает костюм и отправляется на рутинное совещание?

– Ну правда. Придется тебе как-нибудь до него достучаться, убедить. Ты от номера в отеле еще не отказалась?

Я грустно мотаю головой и обреченно пищу:

– Согласен, тут нестыковка, – Миллиган кивнул. – И все-таки такое возможно.

– Ванна на ножках… Частичный вид на море…

– Возможно все, до тех пор пока это не становится невозможно, – ответил Декер.

– Заставь его! Обмани, обхитри. Ну а если все равно не захочет, вместо него с тобой поеду я!

Он подошел к Уэйнрайт и остановился у нее за спиной.

Мы с Кларой лакомимся. Это кафе на Эксмут-Маркет, в северо-восточном Лондоне, явно претендует на звание ультрамодного заведения: кофе у них обжарен «кустарным способом». Что бы это значило? Может, в подвале томится в заточении парочка кустарей-ремесленников? И они жарят, жарят, жарят кофе… Клара заказала капучино «Белоснежный ангел», я для смеха – двойной эспрессо «Черный дьявол». Десерт был выбран единогласно – имбирный хлебец с ванилью и японским цитроном (честно-честно!). Вторник, разгар дня. У Клары сегодня сокращенный рабочий день, до обеда; я же после съемок поехала на такси не домой, а сюда. Чувствую себя прогульщицей.

– Орудие убийства – «Беретта» калибра девять миллиметров. Входное отверстие у основания позвоночника, восходящая траектория. Смерть наступила мгновенно. – Говоря это, патологоанатом готовила пилу, для того чтобы вскрыть убитой черепную коробку. – Определенно, это соответствует наружным повреждениям, – добавила она.

Лицо миниатюрной стройной Клары выдает яркую индивидуальность: темно-синие глаза, заостренный нос, широкий лоб, под выступающими скулами – затененные впадины. Она бесподобна. И совершенно нетщеславна. Я рядом с ней выгляжу безликой серой мышью. Порой любуюсь ее расклешенной вельветовой юбкой, старушечьим твидовым пиджаком или мешковатой французской рыбацкой сумкой – и завидую: «Почему в моем гардеробе нет подобных вещичек?» Впрочем, ответ я знаю. Вовсе не вещи делают Клару такой стильной; не вещи, нет – она сама. Чувство стиля у моей подруги – врожденное.

– Если Дабни умрет, вскрытие будете проводить вы?

– Ну, ты как? – Склонив голову, Клара изучает мое лицо.

Уэйнрайт кивнула.

Время до прихода Филиппа вчера тянулось бесконечно, я никак не могла найти себе места, совершенно потеряла голову от ужаса. И позвонила Кларе. Мне хотелось увидеть ее – немедленно, срочно! Вчера меня душили горькие, мучительные рыдания… А сегодня я взяла себя в руки, но лучше не стало. Переживать такие отчаянные, сильные чувства ой как не просто! Помню, в каком состоянии сама Клара появилась на моем пороге после крупной ссоры с Питом. Она залила всю кухню слезами, плакала так горько и сильно, что даже начала икать, как младенец. Утром я ее разбудила, напоила кофе, и она поковыляла к метро, клятвенно пообещав вечером приехать снова. Но в следующий раз мы увиделись лишь через несколько недель – они с Питом решили жить вместе, и все у них было чудесно. Иногда дружба перерождается постепенно, исподволь, и до поры до времени это почти незаметно; а потом вдруг – раз! – что-нибудь случается, и перемены всплывают на поверхность. Тогда я поняла – пока на горизонте есть Пит, мы с Кларой, конечно, при необходимости будем друг для друга «в доступе», на случай атомной войны, как мы шутили в юности. Но чтобы рядом каждый день, как раньше… такого уже не будет.

– Бюро забирает это дело себе, поскольку Дабни работал на него и все произошло буквально у них на пороге. Так что в случае чего обращайтесь ко мне.

– В этом году очень ранняя Пасха, – говорит Клара. – Что у вас за планы? Снова кататься на лыжах? Или на… где вы были в прошлом году… на Ямайку?

– Нет, страсть Филиппа к экзотическим путешествиям, слава богу, прошла. Работа…

– ФБР уже назначило группу на это дело? – повернувшись к Миллигану, спросил Декер.

Наш коттедж в Пизенхолле – вот куда я хочу. Филипп купил его на свою первую премию. Уютная кухня, скрипучие полы в спальнях – крепкий, добротный дом; его стены истосковались по любящей, дружной семье, он заслуживает того, чтобы под его крышей поселилось счастье. Но стоит пустой и ждет нас. Словно брошенный на обочине старый преданный пес…

Тот кивнул.

– Слушай, – решаюсь я, – а давай на Пасху все вместе съездим в Суффолк, в наш дом!

– Суффолк? Ой, не знаю…

– И что это за ребята? Ты их знаешь?

– Будем гулять, выберемся к морю. Дом соскучился по нашему смеху, пора его оживить!

Клара улыбается. Уклончивая, ничего не обещающая улыбка.

– Знаю очень хорошо, потому что это мы.

Я сдуваюсь, будто из меня выпустили воздух. Ладно, нечего киснуть! Знаю – порой я жду от Клары слишком многого.

– Не понял? – недоуменно заморгал Амос.

– Как там Пит? – мягко спрашиваю я.

– Это дело поручено группе Богарта, то есть нам.

– В полном порядке, – легкое движение плечами.

– Но мы же занимаемся «холодными» делами…

– Ну, именно этому и было посвящено сегодняшнее совещание. Начальство меняет сферу нашей работы. «Холодные» дела на «горячие». А поскольку ты присутствовал на сцене, разумно было поручить дело именно нам. Так что мы принимаемся за работу.

Пит – художник, создает инсталляции. Должен создавать. Вместо этого он бóльшую часть времени проводит у плиты и создает кучу грязной посуды. Они с Филиппом раньше дружили, и мы вчетвером часто бывали вместе: занимались серфингом в Корнуолле, гоняли на велосипедах по Сюррею, кутили в Сохо… Но все меняется. Наши жизненные дорожки разбежались в разные стороны. И теперь я иногда привираю – вынужденно. Катание на лыжах, поездки на Ямайку (вообще-то мы отдыхали на острове Невис в Карибском море) – об этом лучше не упоминать, иначе в груди от неловкости начинается бешеная пульсация… Как-то мы вчетвером ужинали в китайском ресторанчике рядом с домом ребят, и Пит вдруг накинулся на реформу среднего образования, на независимые школы: мол, если предоставить государственным школам полное самоуправление и финансовую самостоятельность, если дать директорам право привлекать средства от спонсоров и благотворителей, это приведет к полной приватизации государственного образования, к тому, что первую скрипку в школьном управлении будут играть местные богачи. Он с жаром отстаивал бесплатное образование, а над столиком, ухмыляясь и пританцовывая, подвисла воображаемая картинка элитной частной школы – Миллиной школы, на которой настоял Филипп. Чопорная униформа, плавательный бассейн, целый автопарк ярких синих автобусов… мельтешащие кадры из диснеевского мультика. Я избегала Клариного взгляда. Знаю, и она, и Пит считают, что мы с Филиппом оторвались от реальной жизни, перестали видеть ее истинные ценности. И ведь они правы! Я слабая и ведомая; могла бы спорить с Филиппом, не соглашаться… но почему-то ему не перечу. Наверное, боюсь рассердить…

Идет дождь, порывистый ветер с громким стуком швыряет в окно струи воды. Двери в кафе тянутся от пола до потолка, летом их распахивают настежь. Сейчас они закрыты, горит свет – над каждым деревянным столиком, раскачиваясь и отбрасывая пляшущие тени, свисает голая лампочка без абажура. Очередная модная фишка. Антураж строгий и минималистский, но здесь уютно.

– Даже несмотря на то, что я являюсь свидетелем?

– В такую погоду только горячее рагу из говядины уплетать. Помнишь, как у Вирджинии Вулф? – говорю я.

– Декер, ни у кого не возникнет сомнений в том, как все произошло. К тому же, помимо тебя, было достаточно и других свидетелей. Так что в этом плане можно обойтись и без тебя.

Еще бы ей не помнить, книга «На маяк» входила в программу обязательного чтения в старших классах. Мы обе заливаемся смехом. А потом Клара спрашивает о маме. Смирилась ли я?

– Но я пришел в Бюро, чтобы заниматься «холодными» делами, – возразил Декер.

Отвожу взгляд за окно. Мимо кафе пробегают две женщины; согнувшись и втянув головы в плечи, держат над собой зонтики – словно им невдомек, что зонты можно поднять повыше, тогда и спина выпрямится. Клара редко задает такие вопросы. Знает, что я не любитель говорить на эту тему. Не избегаю ее, нет, просто не хочу, вспоминая детство, вновь расстраиваться.

– Ну, тут решаем не мы. Решения принимают большие шишки.

Глоток воды. Несмотря на все мои старания, изнутри поднимается саднящая боль, растекается по телу противной мутью. Я с трудом сглатываю.

– И они могут вот так запросто выдернуть ковер у нас из-под ног? Даже не спросив нашего мнения?

– В общем, да. – Надеюсь, голос звучит спокойно. – С чувством вины почти справилась. Понимаю, что не виновата… Я из кожи вон лезла, чтобы заставить ее бросить пить, делала все возможное. Да, уже смирилась. Во всяком случае, мне так кажется. Но ответственность все равно еще чувствую. Иногда ловлю себя на мысли – надо поехать, проведать, как она. Потом спохватываюсь – некого уже проведывать. И даже вздыхаю с облегчением…

Миллиган попробовал было улыбнуться, однако, когда он увидел встревоженное выражение лица Амоса, его улыбка погасла.

Клара сжимает губы. Где-то я уже видела такое выражение лица. Точно! Вчера, у констебля Морроу. Надо же, пронзает меня открытие, я-то приняла ее гримаску за проявление женской солидарности; думала, она сочувствует мне по поводу предстоящей экзекуции – бесконечных расспросов Периваля. На самом же деле такое лицо, как вот сейчас у Клары, выражает беспомощное сожаление не о том, что будет, а о том, что в моей жизни уже случилось. И случается вновь и вновь – и ничего я не могу с этим поделать…

– А помнишь индийский соус – сливовый чатни, – который готовила твоя соседка? Она частенько угощала нас сырными бутербродами. «Дабл глостер» и чатни…

– Это бюрократия, Декер, и мы должны выполнять приказы. По крайней мере, Росс и я. Наверное, вы с Джеймисон можете просто откланяться, но моя карьера прочно связана с Бюро. – Он помолчал. – Мы все равно будем ловить плохих ребят. Но только тех, кто совершил преступление недавно. И ты по-прежнему будешь заниматься тем, что у тебя получается так хорошо.

Неважно, что именно говорит Клара. Важно другое – ее слова пробуждают волшебные струны, поворачивая время вспять, выуживая счастливые детские воспоминания из той поры, которая редко бывала для меня счастливой. И я улыбаюсь:

Декер кивнул, однако слова Миллигана едва ли его успокоили. Он снова посмотрел на тело Беркшир. Голубая пульсация нахлынула на него со всех сторон. Его захлестнул легкий приступ тошноты.

– Вечно она нас подкармливала. А сливы были из ее собственного сада, такие кислые, что их сырыми есть невозможно. Потому она их и варила. Уж я-то знаю, не раз лазила на ее деревья и пробовала эту гадость на вкус.

Спрашиваю у Клары, как дела у ее родителей. Они молодцы, бодры и полны сил – настоящая старая гвардия, не желающая сдаваться возрасту и просто доживать свой век. Вспоминаем давних приятелей, Джастиса и Анну… Сколько же я их не видела?… Несколько месяцев. Или лет?

Оглянувшись, Уэйнрайт прочитала фамилию у Декера на пропуске.

– Анна передавала привет, – задумчиво протягивает Клара. – Говорила, что оставляла тебе сообщение…

– Подождите-ка. Амос Декер. Вы тот самый человек, который ничего не может забыть?

– Да, оставляла. А я бессовестная. Знаешь, они так далеко живут…

– Знаю…

Увидев, что тот ничего не отвечает, Миллиган поспешно подтвердил:

Вранье. Дело вовсе не в расстоянии. Просто они не по душе Филиппу, а я… я сама виновата. Безропотно позволила втянуть себя в Филиппов мир, отдалившись от своих друзей… Я сама допустила, чтобы они ускользали от меня все дальше.

– Да, это он.

Лучше сменить тему. И я, стараясь не выдать своей зависти, как можно беспечнее спрашиваю Клару о детях. Дочь – ей одиннадцать – стала интересоваться мальчиками. Старшему сыну надо бы поднапрячься и подогнать учебу, не то с его нынешними оценками в старшие классы не примут, а без них университета не видать как своих ушей. Младший доводит ее до белого каления, вечно у него грязь и бардак. Клара надевает маску тупого подростка и гнусавит:

– Ну где моя кофта «Топман»? Чё, еще грязная?! Я ж ее на пол бросал! А чё она до сих пор не постиралась?!

– Слышала, вы, ребята, за последние несколько месяцев раскрыли немало старых дел, – сказала Уэйнрайт. – В первую очередь ту историю с Мелвином Марсом[4].

Преувеличивать кошмарность своих отпрысков – еще один Кларин способ меня поддержать, показать мне, что большая семья – вовсе не залог счастья.

– Да, мы хорошо потрудились, – сказал Миллиган, – но без Декера у нас ничего бы не получилось.

Разговор перескакивает на работу: заведующий кафедрой ударился в политику, десятый класс отбился от рук. Клара спрашивает про Робин – ее все мои знакомые обожают, – и я рассказываю, какая умница наша новоиспеченная мамочка.

Амос вздрогнул, словно очнувшись, и указал на бордовое пятно у Беркшир на тыльной стороне руки.

– Надеюсь, на Пасху с ней увижусь. И ты тоже, если поедешь со мной.

– Что это?

Клара хочет знать, нашла ли я подход к Марте.

– Давайте-ка посмотрим внимательно, – сказала Уэйнрайт.

– Если бы… – Вздыхаю. – Я хочу с ней подружиться. Меня вечно мучает мысль, что она одна-одинешенька в чужой стране, должно быть, чувствует себя ужасно… Но все мои попытки поговорить с ней почему-то проваливаются. Она, кажется, не хочет иметь со мной дела.

Взяв лупу, она поднесла ее к руке мертвой женщины, затем включила лампу. Направив свет на пятно, изучила его в лупу.

– Может, у тебя завышенные ожидания? Вряд ли она станет второй Робин.

– Похоже, какой-то штамп.

– У нее маниакальная страсть к уборке.

Декер также посмотрел в лупу.

– Разве это плохо?

– Хоспис «Доминион».

– Наверное, не плохо. Хорошо. Да и Милли с ней вроде ладит. С Милли Марта совсем другая. Это перевешивает все.

– Все?! По-моему, ужиться с человеком, с которым тебе некомфортно – задачка не для слабонервных. Бррр!

Он перевел взгляд на Миллигана, который уже бегал пальцами по экрану электронного планшета.

– Ну, значит, надо искать подход. Хотя – чем больше я стараюсь, тем хуже получается…

Наконец Тодд прочитал появившийся на экране текст.

Женщина у барной стойки – волосы чуть не до попы, «молнии» на лодыжках – то и дело на меня оглядывается. Никак не может вспомнить, где меня видела (в один спортзал с ее сестрой хожу, что ли?). Те, кто меня «опознал», обычно пялятся не так откровенно.

Клара ничего не замечает. С кофе и тортом покончено. За окном темнеет, сгущаются тучи, стремительные, низкие, будто призыв к борьбе. Или намек на то, что пора возвращаться к домашнему уюту. Я поднимаю с пола сумку – дорогущую, шикарную; подарок Филиппа на Рождество; я специально убрала ее из виду (что, если подруга знает, сколько эта вещичка стоит?) – и кладу ее под столом на колени. Готовность номер один к выходу. Но у Клары другие планы, ей не дает покоя один вопрос. И она решается:

– Так, готово. Это рядом с больницей Рестона. Судя по всему, там лежат неизлечимые больные.

– Какое оно – мертвое тело? Как выглядит?

Декер снова посмотрел на Беркшир.

Я смотрю на нее с интересом:

– Если штамп сохранился у нее на руке, убитая предположительно была там сегодня. В ду́ше она бы его смыла.

– Меня об этом никто не спрашивал. Обычно вопросы звучали поделикатнее: что чувствуешь, когда находишь мертвого? А не как он выглядит, этот мертвый… Хотя их-то, может, как раз это и интересовало – как выглядит. До меня только сейчас дошло… Вот так и выглядит – как тело… не человеческое существо, просто плоть. Жутко избитая, вся в синяках – но просто плоть, больше ничего… Душа действительно покидает тело, правда. Во всяком случае, я так думаю.

– Страшно было?

– Ты думаешь, она там кого-то навещала? – спросил Миллиган.

– Нет. Вот умирающий человек – это страшно… Или зомби – тянущаяся из могилы рука… А мертвых-то чего бояться?

– Ну, неизлечимой она едва ли была – до тех пор, пока Дабни ее не убил.

– Ну и чудесно, – соглашается Клара.

На улице мы обнимаемся. До чего же она худенькая, такие хрупкие плечи! Возле букмекерской конторы «Уильям Хилл» мочится на стену потрепанный мужичок. Мы с Кларой стоим у торгующего украшениями магазина: скачущие кролики, усыпанные птичками абажуры… Дождь ненадолго стихает – я (ура!) как раз успеваю поймать такси – и в уюте машины мне верится, что весь этот, как выразилась Клара, «кошмарный сон» остался позади… Я спасу свою семью… и мертвая девушка уже в прошлом…

Резко развернувшись, Амос вышел, не сказав больше ни слова.



Уэйнрайт вопросительно подняла брови, удивленная его внезапным уходом.

Но он снова здесь. В глубине души я подозревала, что он объявится, и – как это часто случается, если чего-то постоянно ждешь со страхом, – я даже чувствую облегчение.

– С ним такое… часто случается, – смущенно пробормотал Миллиган. – Я более или менее к этому привык.

…Надо было послушать Клару и ехать на метро. Но пользоваться общественным транспортом я уже отвыкла, а на такси поездка заняла целую вечность. Водитель выбрал какой-то странный маршрут: по Уэст-уэй, через Эрлс-Корт. Стив (ему сейчас хорошо, тепло и уютно, он дома в Уоллингтоне, у жены под крылышком) рассказал бы таксисту все, что о нем думает. Лондон мерцающими расплывчатыми пятнами проплывал за окном; волнами накатывал ливень, то стихая, то усиливаясь; колеса шумно разбрызгивали воду; скрипящие «дворники» мельтешили по стеклу… И дождь смывал мой оптимизм. Фулхэм-Бродвей… здесь была моя первая квартира. Как удручающе, район будто выставляет напоказ самые неприглядные стороны современного города: в сточных канавах гниют овощи, от метро суетливо бегут люди в мокрой одежде. Мост Баттерси… река вспенилась, рябая, мутно-коричневая. Тринити-роуд… мы почти дома… вдоль дороги тянется парк, мрачный, серый… Тиканье «поворотника», такси ныряет в узкий проход за тюрьмой, и становятся видны теннисные корты: дождь прогнал с открытого места группу школьников, маленькие фигурки съежились под деревьями. Значит, оцепление полиция сняла.

– Тогда у вас гораздо больше выдержки, – ответила Уэйнрайт, поднимая пилку для костей. – Потому что, если б кто-то постоянно поступал со мной так, я, пожалуй, хорошенько врезала бы ему вот этим.

Он сидел в машине и, как только такси подкатило к дому, тут же вышел. Я долго рылась в сумке, искала ключи, – да где они вечно прячутся? – а он подошел сзади и очень вежливо произнес:

– Ключи вам пока не понадобятся. Надеюсь, вы не возражаете?

Я сделала вид, будто очень удивлена, хотя его машину заметила еще на подъезде к дому. Потому и замешкалась, отсчитывая чаевые, пыталась успокоить расшалившиеся нервы.

Глава 3

– Я общался с вашей помощницей. Она сказала, что дома без вас смогут еще около часа обойтись.

– С Мартой?

Грудь Уолтера Дабни поднималась и опускалась в спазматических конвульсиях, говорящих о том, что этому человеку недолго осталось жить на белом свете. Казалось, что его легкие – обессилевший арьергард, сдерживающий душу, уже готовую покинуть тело.

– Вы не против проехаться с нами в участок? Там будет удобнее. Нужно задать вам еще несколько вопросов.

– Я все уже рассказала. И ничего больше не знаю!

Алекс Джеймисон, высокая, стройная, симпатичная брюнетка с длинными волосами, сидела справа у его койки в отдельной палате реанимационного отделения. Росс Богарт, специальный агент ФБР лет пятидесяти, с идеально уложенными темно-русыми волосами, лишь кое-где тронутыми сединой, стоял слева, стиснув руками предохранительную загородку койки.

– Мы вам, конечно, уже надоели. Знаю, вы очень заняты. Но я уверен, вы понимаете, как нам важна малейшая зацепка. Все – и вы сами в первую очередь! – хотят, чтобы убийца был пойман как можно скорее.

Дабни был подключен к сложному сплетению проводов, ведущих к мониторам, и трубок, по которым поступали лекарственные препараты. Вместо правого глаза у него зияла пустая воронка, потому что пуля, выпущенная в подбородок, вышла через глазницу, предварительно погуляв по различным отделам головного мозга. Кожа лица там, где она не отекла и не окрасилась в багровый цвет от лопнувших кровеносных сосудов, была мертвенно-серой, дыхание – отрывистым и неровным, и монитор выдавал информацию, что все показатели жизнедеятельности лихорадочно мечутся от одной крайности к другой. Дабни находился в реанимационном отделении, предназначенном для самых тяжелобольных, самых искалеченных пациентов.

Он прав, пока убийца разгуливает на свободе, капризничать мне не стоит. К тому же у полицейских есть свои предписания и правила, которым они должны следовать.

Но Уолтер Дабни был не просто искалечен – он умирал.

– Я в вашем распоряжении, сэр. – И мы забираемся на заднее сиденье его автомобиля.

Мне бы даже в голову не пришло, что этот помятый «Фольксваген Гольф» без опознавательных знаков – полицейская машина. Внутри пахнет освежителем воздуха – на зеркале заднего вида болтается картонная елка – и застарелым луком. Это все бигмаки, точно!

Врачи, постоянно заходившие в палату, в один голос говорили, что это лишь вопрос времени, когда мозг скажет сердцу, что можно больше не качать кровь. И они ничего не могли с этим поделать. Повреждения были такими, что никакие лекарства, никакие операции уже не могли вернуть этого человека. Оставалось только отсчитывать время до его смерти.

Периваль устраивается рядом со мной, за рулем тот самый тип бандитской наружности, которого я уже видела раньше: широкоплечий, коротко подстриженные волосы на тыльной стороне шеи собираются в темные завитки.

По дороге рот у меня не закрывается. От волнения со мной так всегда.

Миссис Элеонора Дабни, больше известная как Элли, приехала через полчаса после того, как сотрудники ФБР сообщили ей о случившемся. Они намеревались допросить ее, однако в настоящий момент она была лишь убитой горем женщиной, которой вскоре предстояло остаться вдовой. Сейчас Элли Дабни была в туалете, где ее рвало. Вместе с ней находилась медсестра.

– Вы любите сидеть сзади? Он что, ваш шофер?

– Очень смешно.

Богарт посмотрел на Джеймисон. Та, словно почувствовав его внимание, подняла взгляд.

– Так вы просто решили составить мне компанию?

– Пожалуй.

– Есть какие-либо известия от Декера? – спросил он.

Молчание.

– Дождь, – не выдерживаю я. – Наверное, вашим коллегам на выезде сейчас несладко.

Проверив телефон, Алекс покачала головой.

– Скорее всего, – отзывается Периваль.

– Он собирался отправиться в морг, куда доставили тело Беркшир. – Набрав большим пальцем текстовое сообщение, она отправила его. – Я отрядила туда Тодда.

В полицейском участке мы, не останавливаясь, минуем дежурную стойку, проходим по коридору и оказываемся в крошечной комнате. Таких маленьких помещений я не видела ни в одном детективном сериале. А где же двустороннее зеркало? Если оно здесь и есть, то умело замаскировано. Шумоизоляция слабая, похоже, тут ничего не меняли с восьмидесятых годов. Сквозь фанерные стены хорошо слышны звуки живущего своей жизнью участка: смех, разговоры, чей-то голос: «Да что она себе позволяет? Нет уж, я не потерплю, не на ту напала!»

– Хорошо, – кивнул Богарт. – Он поможет Декеру не сойти с рельсов.

Периваль предлагает мне стул, спрашивает, буду ли я чай. И выходит, оставив дверь нараспашку. Я оглядываюсь. Стены недавно выкрашены в грязновато-белый цвет. В одном месте над плинтусом – каллиграфический мазок старой, более темной, краски, как затерявшийся кусочек головоломки. Глаза шарят по комнате, словно в поисках какой-нибудь успокаивающей зацепки для взвинченных нервов. Интересно, откуда берут маляров для покраски полицейских участков? Из «Желтых страниц»? Или вменяют это в обязанность кому-то из своих? «Эй, Робсон, ты сегодня на покраску! В обед – борьба с терроризмом. А утром – кисть и ведро „Краун магнолии“!»

– Не обижайтесь, но я же не девочка на побегушках, чтобы носиться как угорелая… – Снова тот же голос из-за стены.

Оба знали, что общение с другими людьми получается у Амоса не очень хорошо. Точнее, отвратительно.

«Простите, но…», «не обижайтесь, но…» Так обычно говорят, когда имеют в виду как раз обратное. Не хотят извиниться, нет! А обидеть – хотят. Английский язык по своей сути такой противоречивый. Как же часто можно услышать начало фразы: «Да нет»… Наверное, такая двусмысленность – исключительно британская фишка. Хотя… После свадьбы мы с Филиппом оказались в Южной Индии. И, пытаясь купить билет на поезд, все никак не могли понять, забронируют нам места или нет. «Да», – без устали повторял кассир и отрицательно мотал головой. Может быть, двойственность и неопределенность заложены в человеческой природе? Вечно мы имеем в виду одно, а сказать хотим совсем другое.

Богарт снова посмотрел на Дабни.

– Вот и чай. Не самый лучший, конечно, зато горячий. И мокрый.

– В досье на него нет ничего, что могло бы указать на подобный исход. И мы пока что ничего не обнаружили, что связывало бы его с Беркшир.

Вернулся Периваль. Не один, с напарником. Тот тоже высокий, но волос поменьше и украшен солидным животом – видимо, мало двигается, постоянно сидит. Телосложение а-ля «питон, проглотивший козу»: консультант «Доброго утра» по вопросам здоровья, доктор Джейни, называл такую конституцию очень неблагоприятной. Дородное тело облачено в серый костюм, рубашку цвета электрик и узкий черный галстук – продуманный стиль, призванный, видимо, замаскировать опоясывающий мужчину коварный жир. Периваль, оказывается, тоже в костюме, мешковатом и без подкладки. Я только сейчас заметила. Черный старомодный наряд делает его похожим на помятого Брайана Ферри.

Периваль представляет коллегу – старший инспектор уголовной полиции Пол Фрейзер. У вновь прибывшего шотландский акцент. Я интересуюсь, не из Абердина ли он. Фрейзер удивленно поднимает брови и подтверждает – да, из Абердина. Открывает рот, чтобы спросить, откуда я знаю, но вмешивается Периваль.

– Но что-то должно быть, если только это не была чистая случайность, – сказала Джеймисон. – Однако и подобное объяснение также выглядит полным абсурдом.

– Так, давайте начнем, – объявляет он, потирая руки.

Чай достался только мне, оба полицейских явились без чашек. Вероятно, сразу хотят расставить точки над «i» – у нас тут, мол, не светское мероприятие. Вот не помню, пил ли чай в комнате для допросов сериальный Морс?

Богарт снова кивнул, выражая свое согласие, затем взглянул на монитор. Частота пульса и дыхания умирающего плясала подобно босым пяткам на раскаленных углях.

Периваль включает диктофон. «Спокойно!» – уговариваю я себя. Это почти то же самое, что команда экзаменатора: «Тяните билет!» Не успею и глазом моргнуть, как все уже закончится.

– Высока вероятность того, что он умрет, так ничего и не сказав.

– Для начала хочу сказать, что вы не арестованы. Так что в любой момент можете уйти.

– Отлично. В таком случае… – Я делаю попытку подняться.

– Но если он что-либо скажет, мы будем рядом, – заметила Джеймисон.

– Но если вы уйдете, нам, скорее всего, придется вас арестовать.

Открылась дверь ванной, и оттуда вышли медсестра и Элли Дабни. Это была высокая, широкоплечая женщина с длинными ногами, стройной талией и узкими бедрами. Черты лица у нее были довольно привлекательные, подбородок имел изящную форму, скулы были высокие и твердые, большие глаза обладали приятной светлой голубизной. Свои длинные волосы Элли Дабни предпочитала не красить. Судя по всему, в молодости она была спортсменкой. Теперь, в свои шестьдесят с небольшим, мать четверых взрослых детей и супруга смертельно раненного мужа, эта сраженная внезапно обрушившимся на нее горем женщина выглядела настолько близкой к смерти, насколько только может выглядеть еще живой человек.

Кажется, он изволит шутить, но я все равно чувствую укол тревоги. Что-то в поведении Периваля изменилось – он словно предвкушает, какое удовольствие получит, выложив припрятанный в рукаве козырь. Открывает папку для бумаг, кладет на меламиновый стол фото Ани Дудек:

Богарт придвинул для Элли стул к койке мужа. Джеймисон встала и помогла медсестре довести ее до сиденья, на которое она скорее рухнула, чем села.

– Давайте уточним. Вы эту женщину никогда раньше не видели?

Я смотрю на ее лицо, и сердце куда-то проваливается, к глазам вдруг подкатывают слезы:

Проверив показания монитора, медсестра бросила на Богарта зловещий взгляд и ушла, закрыв за собой дверь. Прижавшись лбом к верхней планке ограждения, Элли просунула руку и схватила мужа за руку.

– Нет. Я уже говорила.

– И в квартире у нее никогда не были?

Росс отступил назад, а Алекс вернулась на свое место. Слушая негромкие всхлипывания Элли, они переглянулись друг с другом.

Чтобы смахнуть слезы, делаю вид, что тру глаза:

– Нет.

– Миссис Дабни, мы можем устроить так, чтобы ваших детей доставили сюда, как только они прибудут в город, – помолчав, сказал Богарт.

Он, наверное, повторяет эти вопросы для диктофона. Или для старшего инспектора. Поднимаю глаза на Фрейзера и получаю в ответ быструю, неожиданно приветливую улыбку. Так и есть, Периваль надувает щеки просто ради эффекта. Я всего лишь свидетель.

Она ничего не ответила, но через какое-то время кивнула.

Потом из той же папки извлекается что-то еще. Сначала я думаю – объявление из «Леди» про поиск няни. Но нет, лист шире, бумага тоньше, желтее, да и расположение картинки и текста другое. На вырезке хорошо заметны следы сгибов, я вижу ее вверх ногами, но ошибиться невозможно – там моя фотография.

– Как вы можете объяснить, зачем Ане Дудек понадобилась эта статья из «Телеграф», датированная семнадцатым сентября прошлого года? «Идеальные выходные: телеведущая Габи Мортимер с удовольствием проводит время с семьей», – зачитывает он заголовок.

– Вы располагаете информацией, или нам следует связаться с кем-то…

О чем он? Сердце бухает почему-то в горле. Я так много думала об этой девушке… Просто невероятно – она тоже могла думать обо мне? Смотрю на газетную вырезку, мысли мечутся. В глаза бросаются строчки: «Вечер пятницы посвящен совместным просмотрам фильмов. Я единственный ребенок матери-одиночки, так что семья – это важнейшая составляющая моей жизни. Муж старается приехать домой пораньше, мы заказываем какую-нибудь еду. Иногда уплетаем ее прямо в кровати, перед телевизором». По-моему, это интервью было в июне, до сентября его, наверное, просто не печатали. Словно капсула времени, привет из счастливой прошлой жизни. Сбоку – колонка, озаглавленная «Вопрос/Ответ». «Лучший выходной день для вас?» Я ответила: «Бродить по лужам вместе с супругом и дочкой».

Подняв голову, Элли сказала, не глядя на Богарта:

Ко мне возвращается способность говорить:

– Моя дочь Джулис, она… она должна знать.

– Не представляю, зачем ей заметка. Очень странно. А вы знаете?

Достав из кармана телефон, она нажала несколько кнопок и протянула его Богарту. Тот записал номер, вернул телефон Элли и вышел из палаты.

Оба детектива не отрывают от меня глаз, и я снова опускаю голову. Мозги плавятся. Принимаюсь рассуждать вслух:

Положив руку пожилой женщине на плечо, Джеймисон сказала:

– Может, она хотела устроиться няней, отсюда и объявление из «Леди». Но почему-то не устроилась. Например, слишком поздно подала резюме. А потом… ей стало… любопытно? Живу я почти рядом. Она вполне могла меня узнать. Ну и вырезала статью, чтобы кому-нибудь показать – вот, мол, эта дама предлагала работу. Что скажете?

Я с надеждой смотрю на Периваля, но он меняет тему. Пытаюсь собраться. Даже если про заметку ему уже не интересно, меня она все равно беспокоит. Он рассказывает, что обыскивал Анину квартиру:

– Я вам очень сочувствую, миссис Дабни.

– Есть у меня пунктик – при осмотре я все время двигаюсь по комнате вдоль левой стены. Попробуйте как-нибудь. Попади вы даже в хэмптонкортский лабиринт, идите вперед, следя за тем, чтобы живая изгородь всегда оставалась по левую руку, – и окажетесь в центре! Дело будет сделано. Хорошее правило. Пятна крови, слюна, мельчайшие частицы и крупинки – я не пропущу ничего!

– Он правда… Уолт правда кого-то… у-убил? ФБР… мне сказали… сказали…

Очень познавательно. Хотя куда Периваль клонит, непонятно. Скорее всего, просто рисуется перед начальством.

– Ее мобильный мы так и не нашли. Видимо, кто-то решил, что от него лучше избавиться. А вот то, что все-таки я нашел, – это удивительно! В стопке журналов было не только это. – Тычок подбородком в сторону «Идеальных выходных». – Еще вот что!

– Не надо сейчас говорить об этом.

Он извлекает из папки бумаги, веером выкладывает на стол. Страницы из «Жизни без забот» и «Метро», «Гардиан» и «Вог»… Мои прошлогодние интервью.

Элли повернула к Алекс свое красное от слез лицо.

Дыхание перехватывает. Резкая боль под ложечкой, словно приступ язвы; мощный всплеск удушающей паники. Давай, дыши! Вдох… выдох… Воздух… заполняет легкие, растворяется в кровотоке… газообмен в легочных альвеолах… межреберные мышцы… курс биологии средней школы… жизненный цикл лягушки…

Не одна-единственная заметка. Стопка. Целая стопка вырезок.

– Уолт не мог. Вы уверены, что в него не стрелял кто-то другой? Понимаете, Уолт никого пальцем тронуть не мог. О-он… – Не договорив, она снова уронила голову на ограждение.

– Откуда они там, по-вашему, взялись?

Я с трудом сглатываю:

Монитор тревожно запищал; Элли и Джеймисон посмотрели на него, однако прибор быстро успокоился.

– Понятия не имею. – С чего он взял, что я что-то об этом знаю? Пусть сам мне объяснит! Черт, что происходит?! – Совершенно ничего не понимаю… То есть…

– Это вы дали ей статьи?

– Мы уверены, миссис Дабни. Мне очень хотелось бы сказать вам обратное. Но все это произошло на глазах у множества свидетелей.

– Нет. Я?! Да я с ней никогда не встречалась!

Еле слышный вздох Фрейзера, слабое шмыганье… Насморк?

Высморкавшись в носовой платок, Элли произнесла более твердым голосом:

– Прежде чем ответить на следующий вопрос, подумайте, пожалуйста, хорошенько. – Периваль пощипывает подбородок. Значит, что-то замыслил. – Не спешите. Будьте внимательны.

– Он не выживет, да?

Ладонь исчезает в волшебной папке – прямо какой-то ящик Пандоры! – и извлекает две фотографии. На первой – зеленая майка с воротником «хомут»; на второй – укороченный серебристый кардиган, рукав три четверти. Их запечатлели на столе, похожем на столики в школьном буфете. Обе вещи кажутся знакомыми.

– У врачей нет никакой надежды.