Он отбил ее и вскочил на ноги, глаза горели яростью. Я отодвинулась, внезапно сильно испугавшись.

– И правильно, бойся, – сказал он.

В его глазах стояли слезы, но лицо было жестким. Он вернулся в лагерь. Я смотрела, как он заходит в наш шатер, а затем просто села на песок. Внутри лба словно что-то тихонько взорвалось. Головная боль никак не проходила. Откуда он знает моего кровного отца? Непонятно. Я на него не очень-то похожа. И почему Мвита меня чуть не ударил? Мысль жгла сильнее, чем вопрос. Изо всех людей на земле только от мамы и от Мвиты я точно не ждала ничего плохого. А теперь я ушла от мамы, а Мвита… какая-то часть его сошла с ума.

К тому же оставался вопрос – что же все-таки произошло. Мы были там. Мвита ударил и получил удар в ответ. Люди могли нас видеть, но что именно они видели? Я зачерпнула горсть песка и швырнула его в воздух.

Глава двадцать восьмая

Мы с Мвитой не стали обсуждать наши проблемы. Это было просто, потому что на следующий день Мвита повел Фанази искать ящеричьи яйца.

– Хлеб черствеет. Фу, – пожаловалась Бинта, кусая желтую лепешку. – Я хочу настоящей еды.

– Ну что ты такая неженка, – сказала я.

– Когда уже мы дойдем до деревни? – спросила Бинта.

Я пожала плечами. Я не жаждала попасть ни в деревни, ни в города. Шрам на лбу напоминал мне, что люди бывают негостеприимны.

– Придется учиться выживать в пустыне, – сказала я. – Путь у нас долгий.

– Да, – сказала Луйю. – Но новых мужчин мы сможем найти только в городе или деревне. Вам с Дитой, может, они и не нужны, но у нас с Бинтой тоже есть потребности.

Дита что-то проворчала.

– Что с тобой? – спросила я.

Она молча отвернулась.

– Онье, – сказала Бинта. – Ты говорила, что в детстве ты пела, и прилетали совы. Сейчас ты это умеешь?

– Может быть. Я долго этого не делала.

– Попробуй, – сказала Луйю, подавшись вперед.

– Хочешь послушать песни – включи Бинтин плеер.

– Батарейки сели.

– Они же солнечные, – хихикнула я.

– Ну давай. Не жлобись, – сказала Луйю.

– Правда, – добавила Дити тихим раздраженным голосом. – Ты не пуп земли.

– Я никогда не видела сову совсем близко, – сказала Бинта.

– А я видела, – вставила Луйю. – Мама прикармливала сову из окна, она прилетала каждую ночь. Такая… – и она умолкла.

Мы все притихли, думая о мамах.

Я скорее запела песню пустыни холодной ночью. Совы – ночные птицы. Такая песня им понравится. Она наполнила меня радостью – редким для меня чувством. Остатки головной боли наконец ушли. Я встала и запела громче, раскинув руки и закрыв глаза.

Послышалось хлопанье крыльев. Мои друзья ахали, вздыхали и смеялись. Я открыла глаза, продолжая петь. На палатку Бинты села сова. Темно-коричневая с большими желтыми глазами. Другая опустилась на палатку Луйю. Эта была крошечная – поместилась бы на ладони. Когда я замолчала, обе совы одобрительно ухнули и улетели. Большая капнула пометом на Бинтину палатку.

– У всего есть последствия, – засмеялась я.

Глава 7. Звезды на платочке

Бинта брезгливо вздохнула.

Из двадцати воинов посланных Ильей в охрану повозки уцелело лишь двое – они прорвались среди разбойников (и показалось им в тёмном, хаотичном движении бури, что этих разбойников великое множество, многие сотни, целая армия, что, конечно же не соответствовало истине). Итак, эти двое вырвались и их не преследовали…

Ночью я лежала в палатке и ждала Мвиту. Он был снаружи – мылся водой из уловителя. Они с Фанази принесли несколько ящеричьих яиц, черепаху – которую никто, даже Фанази, не решился убить и приготовить – и четверых убитых пустынных зайцев. Я подозревала, что Мвита ловил зайцев и искал яйца с помощью простых заклинаний. Со мной он не разговаривал, так что я не знала точно.

Спустя минуту или две буря столь же стремительно как и началась, подошла к своему завершению – словно бы и была послана для того только, чтобы скрыть в своей плоти тёмное деяние разбойников. И после ужасающего грохота нахлынула звенящая тишь – утомлённая ветром, занесённая громадными сугробами природа тут же словно в забытьё погрузилась: ничто не двигалось, ничто не светило – небо было завешено низким, недвижимым куполом туч.

Я лежала, замотанная в рапу, а моими мыслями завладел страх. Я надеялась, что это временно, что это странный побочный эффект видения. Я не могла унять дрожь. Я была уверена, что этой ночью он меня побьет или даже убьет. Когда они с Фанази вернулись и показали нам добычу, Мвита меня оглядел и легко поцеловал в губы. Потом поймал мой взгляд. В его глазах я увидела устрашающую ярость. Но я решила от него не убегать.

Когда всадники, кони которых уже хрипели от усталости, ворвались в город, то не было видно ни одного огонька – все ставни закрыты; и, казалось, что Дубград вымер…

Я умела защищаться с помощью Тайных сущностей. Я могла превратиться в животное в десять раз сильнее Мвиты. Я могла провалиться в дебри, где он едва мог меня тронуть. Я могла атаковать самый его дух, как я сделала с Аро в шестнадцать лет. Но я не собиралась делать ничего из этого. Кроме Мвиты, у меня ничего и никого не было.

Но вот ворота тюрьмы – не спешиваясь, оба что было сил забили кулаками и рукоятями клинков в закрытые створки – никакого ответа. Вдруг – сбоку какое–то движенье; тогда всадники, нервы которых итак были напряжены до предела, вскинули клинки, замахнулись – и тут же вырвалось счастливое:

Полог палатки откинулся. Мвита медлил. Я ощутила дрожь в груди. Он ждал, что я останусь с Луйю или Бинтой. Он хотел, чтобы я осталась. Я села. На нем были только штаны из той же ткани, что и моя рапа. Было темно, и я не видела его лица. Он закрыл полог и застегнул его. Я сказала себе, что не сделала ничего плохого. Если он меня сегодня убьет, я в этом не виновата. Переживу. Но переживу ли? Если мне уготовано закончить войну на Западе, какой толк от меня мертвой?

– Дубрав!

– Мвита, – тихо сказала я.

Да – это был Старец, и они знали его потому что были выходцами из деревни, и в детстве он вылечил их от какой–то болезни. И он сразу же спросил:

– Не надо тебе тут быть. Не сегодня, Оньесонву.

– Алёша и Ольга, а ещё – Ярослав…

– Почему? – я старалась, чтобы голос не дрожал. – Что такого случилось…

– Не смотри на меня. Я тебя вижу.

Он даже не успел закончить вопрос, как они наперебой, стремительно заговорил, что да, мол – конечно знают, рассказали о поручении Ильи–воеводы, о том, как мчались сквозь бурю, как напали на них разбойники, как одного за другим перебили всех их товарищей – как завернули повозку к лес, и это было последнее, что они могли рассказать об Алёше и Ольге – разве что ещё: показалось им, будто из повозки раздавались вопли раненных – хотя этого они и не могли утверждать в точности, так как ветерило тогда итак израненным чудищем надрывался. Конечно, подобные вести не могли успокоить Дубраву, и, когда наконец были разгребены наметённые к воротам сугробы, то он как мог спешно, но всё же покачиваясь от усталости, устремился в это здание – разыскивать должностных лиц, настаивать на том, чтобы немедленно была собрана дружина для похода к разбойничьему городку. 

* * * 

Он помотал головой, ссутулившись.

Я колебалась, но потом все же придвинулась и обвила его руками. Он напрягся. Я обняла его крепче.

Вой бури смолкал, а повозка подпрыгивала на лесных корягах, несколько раз ветви деревьев шурша терлись о ее бока. Но вот она резко остановилась и уже знакомый, необычайной силы голос скомандовал:

– Что такое? – шепнула я, чтобы другие не услышали. – Скажи мне!

– Лошадей распрягать и в стойло!

Последовала долгая-долгая пауза. Он хмурился и смотрел гневно. Я не смела шевельнуться.

– Затем в двери заскрежетал ключ… Видно, в замочную скважину набилось снега – потому не могли открыть – слышался гул грубых, встревоженных голосов.

– Ложись, – сказал он наконец. – Снимай это и ложись.

Алёша стремительно оглянулся на какое–то движение, и увидел, что Ярослав, который всё это время пытался вырвать из судорожно сжатых пальцев Свиста кинжал, наконец смог завладеть этим густо залепленным горячей ещё кровью орудием – он попытался скрыть страх, отвращение; даже и улыбнулся, пробормотал:

Я сняла рапу, а он лег рядом и обнял меня. С ним творилось что-то совсем неправильное. Но я дала ему меня вспомнить. Его руки изучали мое тело, он взял мои косы и вдыхал их запах, целовал, целовал и целовал. И все это время на меня капали слезы, я была мокрая.

– Не бойтесь – я вас в обиду не дам.

– Завяжи ее обратно, – сказал он, садясь, и сам это сделал.

Провел рукой по своим жестким волосам. Перед уходом из Джвахира он их сбрил, но сейчас они отросли опять, и на лице тоже. Мвита теперь был весь жесткий.

Алёша бросился к нему, вырвал кинжал, и отбросил его к дальней стенке – кинжал лезвием погрузился в дубовую обшивку, задрожал. Ярослав глядел на Алёшу с изумлением, а тот напирал на него странным голосом, в котором причудливо перемешались и шёпот и крик:

– Я слышал, как ты пела, оттуда, куда мы ходили, – сказал он, глядя в сторону. – Мы были в нескольких милях, а я слышал твой голос. И мы видели большую птицу. Я решил, что она летит к тебе.

– Не смей геройствовать! Слышишь ты?!.. Я тебе приказываю!.. Не смей!.. Один на всю армию разбойников – да?!

– Я пела для Луйю, Бинты и Дити. Они хотели увидеть сов.

– Ах, так? – глаза Ярослава презрительно сощурились. – Трусишь значит, да?!.. Трусишь?!.. Эх ты!

– Делай это чаще. Пение тебя лечит. Ты гораздо… лучше выглядишь.

Мальчик попытался прорваться за кинжалом, но Алёша смог его сдержать (хоть это и стоило ему не малых трудов). Ярослав чуть не плакал и от обиды, и от злобы:

– Мвита. Расскажи, что…

– Я пытаюсь. Помолчи. И зря ты так уверена, что хочешь это слышать.

– Вот ты какой!.. А я тебе ещё раковину подарил, тайной свой поделился!.. Трус ты, трус!.. Трус! Трус!..

Я ждала.

Тут наконец разобрались с замком – дверь резко распахнулась и вместе со снежинками ворвался разбойник. В руке он сжимал длинный загнутый кинжал. Острый взгляд его больших черных глаз промчался по всей повозке, по ребятам промелькнул – и буквально впился в посиневшее, тёмно–кровавым морем окружённое тело Свиста. Какой же невыносимой, пронзительной, тоскующей болью полыхнули тогда эти чёрные глаза – какая мука великая, какое сильное, буре подобное чувство!.. Изумились ребята – почему это буря смолкла, не надрывается больше, вместе с этими очами….

– Я не знаю, кем ты станешь. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь такое делал. Мы правда там побывали. Посмотри на мое лицо. Это от его кулака! Вряд ли ты разглядела деревни на окраинах Королевства Семи рек, но я-то видел. Мы пролетали мимо мятежных океке, сражавшихся с нуру. И нуру было больше раз в сто. Они нападали и на мирных жителей. Там все горело.

– Пахло дымом, – тихо сказала я.

За открытой дверью толпились разбойники, врывался суетливо мечущийся свет факелов, тревожный гул голосов волнами шумел, но вот, вместе с последним вскриком голоса все смолкли, и наступила мертвенная тишь. Вот показалась голова какого–то древнего, седобородого деда, худющего, похожего скорее на козла, а не на разбойника:

– Видение защитило тебя, но не меня. Я видел! – говорил Мвита, широко раскрыв глаза. – Не знаю, что это было за колдовство, но ты меня пугаешь. Все это меня пугает.

– Ну что, Соловушко – порешили, стало быть Свиста нашего, ась?

– Меня тоже, – осторожно сказала я.

– Ты похожа на мать почти всем, кроме цвета кожи и, может быть, носа. Ты ведешь себя как она… и еще есть кое-что. Но теперь я вижу по глазам. У тебя его глаза.

У Ярослава аж глаза округлились! Мальчик позабыл и о гневе своём и о жажде куда–либо бежать. Вот уж чудо так чудо – видеть перед собой легендарного разбойника, про которого уж столь сказов сложили, что разве что государь Иван – Кощея победитель, мог бы его в этом перегнать (правда, в отличии от Ивана, про Соловья рассказывали исключительно дурные истории). Старик проговорил свой вопрос, и после этого прошло с полминуты (и это были тяжелейшие мгновенья), пока Соловей сидел и дрожал, словно бы сдавливаемый под тяжестью этого вопроса, а потом резко обернулся – и в его чернейших, люто пылающих очах не было и следа слёз – грянул его голос, и был он настолько силён, что ребятам подумалось, что его должны были бы слышать и в Дубграде и в родной Берёзовке, и вообще – на всём белом свете не могло бы остаться такого уголка, куда бы ни проник этот голос:

– Кто это сделал?.. Кто убил?..

– Да. Это все, что у нас есть общего.

И еще талант петь.

Как раз в это время застонал избитый Свистом охранник, и взгляд Соловья впился в него, затем в Алёшу:

– Твой отец был моим учителем. Это Даиб. Я тебе о нем рассказывал. Из-за него убили моих тетю и дядю, которые спасли меня и вырастили.

– Ведь он, он – да?.. Он?!.. – и, не дожидаясь ответа, волчьим гласом проревел. – Лютой смерти придам!.. Лютой!.. За друга…

Это известие было как удар, словно мама дала мне пощечину, словно Аро меня стукнул, словно Мвита душил меня. Я глотала ртом воздух. «И у моей собственной матери, и у любимого мужчины есть повод меня ненавидеть», – беспомощно подумала я. Им всего-то нужно посмотреть мне в глаза. Я потерла затылок, ожидая, что боль вернется, но она не вернулась. Мвита наклонился ко мне.

– Послушайте! – подал голос Алёша. – Последней волей Свиста было, чтобы отпустили вы его…

– Что из этого ты знала, Онье?

Мне не понравился не только сам вопрос, но и то, как он его задал.

– Врёшь! – подобно грому вскрикнул Соловей – и тут вновь сильнейшее чувство жалости болью выступило на лике знаменитого разбойника. Он повернулся к Свисту, и тихо прошептал. – Ведь не мог ты простить своего убийцу, тем более, что он был солдат…

– Ничего, Мвита.

Оля, которая до этого сидела с опущенной головой на лавке, теперь собралась силами, поднялась, и проговорила спокойным своим ясным голосом:

– Этот Сола, о котором ты говорила, это он придумал…

– Это не заговор против тебя. Ты правда веришь, что я подставная…

– Это правда – в конце он раскаялся о злых деяниях своих. Он просил прощения у всех, и всех прощал. Последним его словом было: «Любовь». Он умер в Свет… Он простил этого юношу, он просил у него прощения за нанесённые раны. Возможно, толчком к этому, хотя бы отчасти послужил рассказ, что эти два брата, один из которых теперь мёртв, высаживали возле Дубградских стен сады: вишнёвый и яблочный. Должно быть, какое–то воспоминание, я не знаю… – девушка на несколько мгновений смущённо замолчала, потопила взор, потом вновь одарила им – могучим в нежности своей, светлым. – …Про нас он ничего не говорил, быть может – просто не успел. Что скрывать – мы действительно хотели бы получить освобождение. Нам надо идти на север. Алёшино сердце медальон ледяной терзает…

– Оля, что ты!

– Даиб сильный, очень сильный колдун. Он умеет искривлять время, наводить морок, умеет нагонять дурные мысли, а сердце у него страшно злое. Я хорошо его знаю, – Мвита еще приблизил свое лицо к моему. – Даже Аро не мог бы помешать Даибу убить тебя.

– Ничего–ничего, Алёшенька… – она провела ладонью по его голове. – Знайте – у нас была своя дорога, мы оказались здесь случайно…

– Но как-то помешал, – сказала я.

– Ничего случайно не бывает… – уже совсем иным – тихим, задумчивым голосом промолвил Соловей. – Встречи наши… Да – они могут показаться случайностью, как снежинки в метели – встречаются, сталкиваются, разлетаются… Но… мне кажется – не так всё просто в жизни, и за всеми этими, казалось бы случайными встречами есть некое высшая, неведомая нам цель… Да – я поверю вам…

Мвита с досадой откинулся назад.

Тут Соловей склонился над стонущим охранником и осмотрел раны нанесённые кулаками Свиста, проговорил:

– Ладно, – сказал он через некоторое время. – Ладно. Но… и все-таки, Онье, мы почти брат и сестра.

– Ну ничего – жить будет; дня три полежит–поболеет, а потом со связанными глазами отвезём его к тракту, там и отпустим…

Я поняла, о чем он. Мой кровный отец, Даиб, был его первым наставником, Учителем. Хотя Даиб не позволил Мвите пройти инициацию, он несколько лет его учил. А учиться у кого-то колдовству – это очень близкие отношения, в чем-то даже ближе, чем с родителями. Аро, при всех моих с ним конфликтах, был мне вторым отцом – после Папы, не после Даиба. Аро породил меня через другой жизненный канал.

Помолчал ещё немного, взглянул в ясные, нежные глаза Оли, промолвил:

– Ну вы уж поняли, Соловьём меня величать, а вас?..

Я поежилась, и Мвита кивнул.

– Даиб пел, когда бил меня. Дисциплиной и способностью быстро схватывать я обязан тяжелой руке твоего отца. Когда я делал что-то не то или слишком медленно, или неаккуратно, я всегда слышал его пение. На его голос всегда сползались ящерицы и скарабеи.

Ребята представились.

Он пристально заглянул в мои глаза, и я поняла, что он о чем-то раздумывает. Я тоже стала думать. Чтобы понять, манипулируют ли мной. Всеми нами. С одиннадцати лет со мной происходят события, подталкивающие на определенный путь. Легко представить, что кто-то, наделенный большой магической силой, управляет моей жизнью. Мешало только потрясенное и почти испуганное лицо Даиба, увидевшего меня. Такой человек никогда не станет притворяться, что ему страшно и что его застали врасплох. Его лицо не лгало. Нет, Даиб управлял всем этим не больше, чем я.

– А теперь – давайте со псом меня познакомьте, – Соловей указал на Жара, который приготовился вцепиться в разбойника.

В ту ночь Мвита не отпускал меня, и мне не пришлось за него цепляться.

– Это Жар. – тихо промолвила Оля, и положила свою тёплую ладонь псу на лоб.

– Ну так скажи ему, что я друг. Скажи, что Соловей друг. Я, ведь, не желаю вам зла. Пойдемте в дом, там согреетесь, покушаете, расскажите о себе и не бойтесь ничего: разбойники то мы разбойники, а все ж, притом, люди…

Глава двадцать девятая

Оля гладила ощетинившегося Жара, шептала ему, что Соловей друг. Жар вильнул хвостом, однако по прежнему остался напряженным, готовым в любой миг вступится за своих хозяев.

Назавтра мы вышли в путь до рассвета. На запад. Строго на запад. У нас был компас, солнце не слишком палило. Луйю, Фанази, Дити и Бинта стали играть в загадки. Мне не хотелось, и я пошла сзади. Мвита шагал впереди всех. После пробуждения он не сказал мне ничего, кроме «доброго утра». Луйю бросила играть и пошла рядом со мной.

Вслед за Соловьём ребята вышли из повозки, и прежде всего с наслаждением вдохнули свежего, морозного воздуха, который, после тяжёлого кровяного духа показался благодатью. А потом они огляделись и обнаружили, что стоят в центре большой поляны вокруг которой возносились в темное небо огромные ели. Поляна была обжита и застроена: деревянные домишки стояли тут и там, в окнах горел свет. Разбойники, помимо нескольких, которые вынимали из повозки тела, уже расходились по каким–то своим делам – некоторые с факелами, некоторые без – словом ребята попали в разбойничий городок.

– Дурацкая игра, – сказала она, поддергивая свой мешок.

Соловей, вскинул лицо к небу – чувствовалось, что жаждал там звёзды увидеть, но небо было закрыто облачной вуалью – он медленно опустил голову, тяжкий стон вырвался с его губ:

– Согласна.

– Свист был лучшим другом – он был тем немногим, что осталось у меня ещё в этой жизни. Что привязывало… Говорят – плохо, когда слишком к чему–либо привязываешься; а когда нет привязанности – легче на душе… А мне вот тяжко – очень тяжко… Пусто мне…

Чуть погодя она остановила меня, положив руку на плечо.

– Так что происходит между тобой и Мвитой?

Оля почувствовала, что он хочет рассказать больше, и участливо прошептала:

– Расскажите нам про него, пожалуйста…

Глядя, как остальные удаляются, я покачала головой.

Она недовольно нахмурилась.

Соловей кивнул, и каким–то образом весть о том, что их предводитель хочет поведать историю Свиста стала известна многим – и вокруг собралось по меньшей мере три десятка фигур, среди которых были и женщины и дети; принесли дрова, и ещё через несколько минут уж взвились жадные и трескучие, искрами сыплющие языки пламени… 

– Не отмахивайся от меня. Я ни шагу больше не ступлю, пока ты не расскажешь мне хоть что-нибудь.

* * * 

– Да пожалуйста.

«Наши гости могли подумать, что мы со Свистом кровные братья; нет – мы братья судьбами, и страдания свои мы приняли, ещё не ведая друг о друге, и уж потом встретились. О моей судьбе я, быть может вам потом поведаю (он имел в виду гостей, так как разбойники то хорошо его историю знали), но о Свисте сейчас самое время. Быть может, он ещё слышит нас, быть может – нет – об этом не мне судить.

Я двинулась вперед. Она пошла за мной.

– Онье, я твой друг. Поделись со мной хоть чем-нибудь. Вы с Мвитой на куски друг друга порвете, если не разделите с кем-то этот груз. Мвита наверняка что-то рассказывает Фанази.

Многие называли Свиста злодеем; но, если бы встретили его, когда ему было лет двадцать, то похвалили бы статного и доброго и учёного юношу, который к тому же был мастером на все руки. От отца своего, многим премудростям он научился: умел и читать и писать, умел и на гуслях играть, и даже сам песни слагал, тем более, что голос то у него был дивный. Многие девушки от него без ума были, но он одну любил – одну, недоступную, которая в Дубраве вам знакомом в купеческих палатах жила. Была то дочь человека, которой разбогател на сердце своём ледяном, а потом разбит был…

Я посмотрела на нее.

– Они разговаривают. Сама видишь, они то и дело куда-то уходят. А ты можешь поговорить со мной.

(Здесь Соловей вкратце и с некоторыми неточности поведал историю сына Дубрава – Мирослава – и немало подивились ребята на такое совпадение)

Возможно, так и было. Они были разные – Фанази воспитан в уважении к традициям, Мвита рожден в нарушение традиций, – но иногда различия ведут к сходству.

Дочь, красавица из красавиц – такой по всему белому свету искать, не сыскать. Глядишь на красу эту, и даже подумать немыслимо, чтоб в ней какое–то зло было; а зло то было – страшное зло. Бывают ведь красавицы, которые, может и долго ищут себе избранника, но иным никаких надежд не дают – не разбивают их сердца, потому что понимают, какая эта мука, для некоторых – всю жизнь разбивающая – расстаться с ясной, чистой любовью. Она понимала это и она завлекала. Избирала какого–нибудь чистого юношу, воздыхателя, одаривала его некой надеждой, и делала это столь искусно, что юноша уже пламенел, сиял – дни и ночи были полны мечтаниями о Красавице. А потом она смеялась им в лицо, говорила, что ничего и не было, да ещё оскорбляла их называла и глупыми, и бездарными и безденежными (у самой то сундуки ломились от нажитых папашей деньжат, и хоть раз бы с бедным людом поделилась!) – ей доставляло удовольствие наблюдать за муками отверженных, она холодно ухмылялась, глядя вслед им – разбитым, одиноким.

– Я не хочу, чтобы это узнали Дити и Бинта, – сказала я наконец.

Свист влюбился в неё всеми силами сердца, и хоть слышал уже нелестные о ней истории, глядя на её красу, о всяких сомнениях забывал, и восклицал своим громким, клятвенным голосом:

– Воистину – никто прежде не был достоин твоей красы, потому что она Божественна! Но я заслужу твою Любовь! Повели мне свершить то, что и сильнейший из героев государевых свершить не может!

– Конечно.

Она ухмыльнулась, и стала ещё более обворожительной:

– Я… – вдруг я поняла, что сейчас заплачу. Сглотнула: – Я ученица Аро.

– Слышала я, что на самом краю земли стоит ледяной дворец, а в нём – Снежная колдунья обитает. У Снежной колдуньи много–много всякого добра со всего света собранного хранится, и помимо прочего – в сундуках золотистые, яблочные зёрна; говорят, что – это слёзы самого Солнца. Тот кто их в землю посадит станет на всю свою жизнь счастливейшим человеком – она же их все себе присвоила. Ну решишься моей любви ради те зерна достать?..

– Я знаю, – сказала она, насупившись. – Ты прошла инициацию и…

Свист в то же мгновенье вылетел из палат, на коня своего вскочил, да и поскакал – даже отца и мать не предупредил! (вот она слепота то любовная!).

– И… есть последствия.

Множество приключений, множество испытаний тяжелейших он пережил в дороге; он и обмораживался и обгорал и тонул, и падал в пропасть, кости ломал – столько всего пережил, что можно было бы целый роман написать. Но все испытания промелькнули и забылись, точно сон, так и смерть растворяет всю пустоту жизни, и остаётся только одно изначальное сияние, которое есть Любовь. Когда Свист ступил в чертоги Ледовой Колдуньи, то одна только Любовь и придавала ему сил двигаться всё вперёд и вперёд. В тех ледовых чертогах набросились на него демоны снежных бурь, схватили и приволокли к трону снежной колдуньи, хотели поставить его на колени, но он не подчинился – гордо распрямил спину, и глядел прямо в жуткий, снежные вихри испускающий лик. Он не стал скрывать, зачем пришёл, тогда колдунья усмехнулась и молвила:

– Головная боль.

– Глупец – ты потерял силы своей юности впустую…

Я кивнула.

– О нет! – рассмеялся Свист. – Я счастливейший из смертных, потому что…

– Мы все это знаем, – сказала Луйю.

– Потому что любишь холодную, такую приятную мне ехидну!..

– Но это не так просто. У боли есть причина. Эта боль… призрак будущего.

Свист хотел броситься на неё, но демоны его удержали, вывернули руки. Колдунья поднялась с трона, подошла, и приложила к его глазам две ледышки – ледышки тут же впились в глазные яблоки – словно сквозь кисею тумана слышал Свист её голос:

– Ты в пути уж три года! Три года мучений! Три года тяжких странствий! Все эти годы ты верил, что та красавица верна тебе?! О, глупец! Глупец!.. Погляди ради чего ты мучился – ради чего потерял свою юность…

Мы остановились.

И увидел Свист жуткое для него: возлюбленная его была уже с иным, тешилась в его объятиях – вспоминала прежних своих возлюбленных, и больше всего смеялась над ним, над Свистом, по одному его слову бросившемуся неведомо куда. Любовник её тоже ухмылялся – это был полный человек, преклонных уже лет, и по богатейшим его одеяниям можно было судить, что – это один из предводителей государевой дружины.

– Какого именно будущего?

Звенел безжалостной, ледяной сталью в его голове голос Снежной колдуньи:

– Моей смерти. Часть инициации – увидеть собственную смерть.

– И как ты умрешь?

– А у меня, оказывается есть достойная ученица!.. Взгляни…

– Меня выведут перед толпой нуру, зароют по шею в землю и забросают камнями.

И тут показан был родительский дом Свиста, где давно уж не смеялись, где мать лежала раньше времени состарившаяся, поседевшая, и, можно сказать – уже не живая, но убитая потерей единственного сына; отцу тоже жизнь была не в радость: пил он много, а в глазах – мрак, тоска горючая.

Луйю свирепо раздула ноздри.

– Сколько… сколько тебе будет лет, когда это случится?

– …Подумай! – рвала его душу колдунья. – Жизнь ведь только единожды даётся, а ты в тщетном рвении, в слепоте – всё загубил! Над тобой смеются! Родители несчастны! Мать ты уже не увидишь живой! Ты вернёшься озлобленный, и злоба твоя будет с каждым днём расти! Лучше бы тебе умереть сразу, но нет – ты испугаешься смерти, и до последнего дня будешь зло творить! Умрёшь ты во мраке, всеми презираемый! Жизнь твоя уже загублена!..

– Не знаю. Я не видела своего лица.

– Когда у тебя болит голова, ты чувствуешь, будто тебе в голову летят камни?

Диким, нечеловеческим стоном взвыл Свист, и что было сил в глаза свои вцепился. Выдрать их хотел – боль душу разрывала, и не чувствовал он боли физической. Выдрал он один глаз, но тут колдунья его остановила – руки сковала, со смехом безжалостном, выкрикнула:

Я кивнула.

– Достаточно! Безглазый ты не сможешь свершить того зла, которое полагается! Ты за семенами солнечных яблок пришёл?.. Получи же – они только большие страдания тебе принесут!..

– О, Ани.

Она обняла меня одной рукой.

После этого Свист потерял сознания, а очнулся на ледяном, сотрясающимся от напора чёрных, грохочущих валов берегу – очнулся от жгучей боли в пустой глазнице, от боли в душе; но как вскочил – обнаружил, что в руках у него коробочка; осторожно, прикрывая её ладонью от ветра, приоткрыл её, и, взглянув, увидел драгоценные зёрна. Тут прежние надежды в его сердце возвратились. Чтобы не отчаяться – обманулся. Мол – всё, что колдунья показала – всё не правда. Он устремился на родину, и спустя какое–то время уже стоял возле дома красавицы, ворвался в её богатые палаты – она была одна – не сразу узнала, а как узнала – холодно улыбнулась, проговорила:

– И еще одно, – сказала я, помолчав. – В пророчестве ошибка…

– Это будет женщина-эву.

– Что ж – привёз?

– Откуда ты?..

– Я догадалась. Так все обретает смысл, – Луйю засмеялась. – Я путешествую со звездой.

А Свист уж на коленях перед ней – протягивает шкатулку. Она шкатулку приняла, покрутила в пальчиках своих холёных семена солнечные, и говорит таким голосом, что и невозможно истинных её чувств понять:

Я грустно улыбнулась:

– Посади сад. Как взойдут дерева, так и дам тебе ответ окончательный!..

– Пока что нет.

Свист не смел возражать, и на указанном месте, которое ещё прежде было стеною отгорожено, принялся сад высаживать. Яблоневые деревья взошли и распустились уже через месяц – в благодатном мае то было.

Глава тридцатая

В следующие несколько недель нам с Мвитой было трудно разговаривать друг с другом. Но во время привалов мы не могли оторваться друг от друга. Я по-прежнему боялась забеременеть, но физическая тяга была сильнее. Мы очень любили друг друга, но говорить не могли. Могли только так. Мы старались потише, но нас все слышали. Мы с Мвитой по ночам были так поглощены друг другом, а днем – нашими темными мыслями, что нас это не волновало.

Словно братья и сёстры Солнца восходили из земли, блаженное тепло в их близости было, и сами собой рождались в голове сонеты да мысли добрые. Воистину – многим и многим тот сад мог принести счастье… Но не в силах он был помочь тем, чьи сердца были отравлены, тем, кто намеренно эту отраву в себе разводил: ведь красавица ледяная намеренно от всех людей сад дивный скрывала, тряслась над ним, как разве что Кощей над златом своим. Когда гуляла среди деревьев, начали было пробуждаться в ней некие добрые чувства, но самой ей они показались настолько отвратительными, что поскорее их отогнала. Вот пришёл к ней Свист – совсем исхудалый, трясущийся, жалкий; глаза от слёз да от бессонных ночей распухшие – ведь побывал он дома, и узнал, что мать, как то и предрекала Снежная колдунья, от сердца скончалась, а отец проклял сына неблагодарного, из дома изгнал – спал Свист в каких–то канавах, питался отбросами, потому что таким виноватым себя чувствовал, что не смел у людей, что–либо спросить.

И только когда одним холодным вечером Дити подошла ко мне поговорить, я поняла, что между нами что-то неладно.

Глядел он свою Богиню, на последнюю надежду, рыдал:

Она говорила тихо, но, казалось, была готова растерзать меня.

– Вы что, с ума сошли? – сказала она, опускаясь на колени рядом со мной.

Я подняла глаза от похлебки из зайчатины и кактуса, которую помешивала. Ее тон меня напряг.

– Дити, ты вторгаешься в мое личное пространство.

Она придвинулась ближе.

– Мы вас слышим каждую ночь! Вы как пустынные зайцы. Если не будете следить за собой, то когда мы придем на Запад, нас будет не шестеро, а больше. Никто не будет рад ребенку-эву от родителей-эву.

Я собрала всю свою волю, чтобы не треснуть ее ложкой по лбу.

– Что ж?.. Видишь – всё тебя одной ради… Примешь ли грешника?.. простишь ли? Согреешь? Обласкаешь?.. Спасёшь ли от ада?..

– Отойди от меня.

А ей приятно было, что он из–за неё такие муки терпит – в глаза ему усмехается, говорит, а приходи завтра вечером в сад, там и будет тебе ответ дан…

– Нет, – сказала она, но вид у нее был напуганный. – Я… прости меня.

На следующий вечер пришёл – уж и на человек он не был похож – ведь и ночь и день – всё в аду ожидания пылал; уж и не помнил, когда в последний раз ел, когда спал – вошёл в сад, и вдруг слышит смех, голоса громкие, пьяные. Вот вскрикивает его возлюбленная:

Она дотронулась до моего плеча. Я посмотрела на ее руку, и она ее отдернула.

– Вот дурак – за душой ни гроша, сам – урод одноглазый, а надеется, что я с ним жить стану! Ха–ха–ха!..

– Не обязательно этим хвастаться, Онье.

В ответ – мужской голос:

– Что ты?..

– Ты этому уроду заяви, чтоб убирался ко всем чертям! Да–да! А не послушает – сделаю так, что просидит остаток своих дней в темнице!..

– Раз уж ты овладела всей этой магией, может, исцелишь и нас? Или ты у нас единственная женщина, которой позволено наслаждаться соитием?

– Так и скажу!..

Я не успела ответить, как прибежала Луйю.

Свист дрожащей рукой ветку отодвинул, и вот видит – на поляне меж древами благодатными сидит его возлюбленная, а рядом с ней – тот самый полный, пожилой богатей, которого он ещё в чертогах снежной колдуньи видел. (а меж ними – две бутылки дорогого заморского вина, и уж обе опустошённые).

– Эй! – она показывала на что-то за нашими спинами. – Эй, что это такое?

Красавица зоркая была – приметила его, нисколько не смутилась, так как этого и ждала, поднялась, ухмыльнулась холодно:

Мы обернулись. Я не поверила глазам. На нас бежала стая рыжих диких псов, да так быстро, что за ними тянулся длинный пыльный след. Справа и слева от них бежали два облезлых одногорбых верблюда и пять газелей с длинными спиральными рогами. Над ними летели семь ястребов.

– А–а, вот и он! Явился! Ну–к выйди… – вышел Свист, а она над его уродством потешаться стала – богатей тоже сидит, ухмыляется, последнее вино себе в чарку подливает.

– Бросайте всё! – заорала я. – Бегите!

Дити, Фанази и Луйю бросились бежать, таща с собой обомлевшую Бинту.

– Ну что – всё слышал? – усмехнулась красавица. – А теперь – убирайся подобру–поздорову, и чтобы я тебя больше не видела!..

– Мвита, давай! – крикнула я, потому что он так и не вылез из палатки и я знала, что он спал.

Завыл, зарыдал Свист – ещё на что–то надеялся, ещё думал, что – это всё обман, что не может такая красавица быть такой жестокой, даже и на колени перед ней пал, а она всё ухмыляется, страданием его наслаждается, да повторяет, чтобы убирался. Свист всё молил – представить не мог, как это без всякой надежды дальше жить сможет, но тут богатей, даже поленившись подняться, рукой махнул:

Я расстегнула молнию. Он так и спал без задних ног.

– Убирайся–убирайся, а то солдат кликну!

– Мвита! – заорала я.

Тут волком голодным стал Свист, бешеная злоба проснулась – всё понял – на богатея бросился – выхватил у него нож, да и перерезал горло. Красавица ухмыляется:

Но звуки тонули в топоте копыт.

– Молодец – избавил меня от мужа ненавистного, теперь все деньги его – мои. Давай – убирайся, быть может ещё успеешь…

Его глаза открылись. Потом распахнулись широко. Он схватил меня и притянул к себе. Мы прижались друг к другу как можно теснее, а зверье топтало наш лагерь. Собаки набросились на мою похлебку – они оттащили котелок от огня, не испугавшись жара. Газели и верблюды обнюхивали палатки. Мы с Мвитой сидели тихо – они сунули головы к нам в палатку и взяли все, что приглянулось. Один из верблюдов нашел мой запас сладкого кактуса. Глядя на нас, он жевал сладости с видимым удовольствием. Я выругалась.

Но сама договорить не успела – вслед за богатеем жизнь свою никчемную ярости Свиста отдала. Тут же, прямо на глазах стали чахнуть древа солнечные, плоды тускнели, сжимались, на землю падали, да червями расползались; сами стволы гнулись, переламывались – скрипел, стенал гибнущий сад; и сам Свист стоял лицо своё сжимая, да стонал в мучении великом – не знал, как дальше жить. Думал – на клинок броситься, да так ему страшна стала тьма, которую после смерти чувствовал, что так и не решился… А где–то поблизости, за оградой, солдаты были – услышали они крики, стали в сад пробираться, увидели убиенных, и Свиста увидели, бросились на него, но он успел сбежать. Долгой была погоня – он ведь одного из солдатских коней отбил – на нём скакал, а позади, в полнеба полыхало раскалённое, кровавое зарево – то дивный сад не выдержав злобы людской возгорелся, и когда на следующее утро пришли туда люди – нашли лишь пепел холодный, а от красавицы ледяной; в душе же – уродины пострашнее Баба–яги, да от богатея – и не нашли ничего, словно и не было из никогда…

Другой верблюд сунул морду в ведро и выхлебал всю воду. Ястребы спикировали на зайчатину, которую вялили Дити и Бинта. Покончив со всем, животные вместе потопали прочь.

Свист оторвался от погони, и оказался в лесах. Конечно он не мог вернуться к людям: не приняли бы его, в темницу посадили, а то – и головы лишили; а если бы даже и было прощенье – всё равно не вернулся бы – потерял Свист веру в людей, лес тишиной своей много приятней ему был…

– Первое правило пустыни, – сказала я, выползая из палатки, – никогда не отвергай спутника, если он не собирается тебя съесть. Интересно, давно ли эти животные вот так промышляют.

– Нам с Фанази придется сегодня идти на охоту, – сказал Мвита.

Вскоре суждено нам было встретиться: здесь уже начинается иная история, которая вам, братья разбойнички, хорошо известна, ну а вам – обратился Соловей, к Алёше, Оле и Ярославу – вам поведаю, когда придёт тому время. Скажу только, что были мы такими близкими друзьями, что даже считали, что мы – одно и тоже лицо, и говорили Соловей–Разбойник… 

Вернулись сердитые Луйю, Дити, Бинта и Фанази.

* * * 

– Надо их всех убить и съесть, – сказала Бинта.

– Если напасть на одного из них, они нападут все, – сказала я.

Надо ли говорить, что и Алёша, и Оля были очень взволнованы этим рассказом! И дело не в том только, что впервые услышали, что вот, оказывается какой–то человек всё–таки дошёл до чертогов Снежной колдуньи. Нет – жалость, режущая жалость – жажда вернуть этого загадочного, несчастного человека, поговорить с ним – вот что в них этот рассказ побудил.

Мы собрали уцелевшую еду, ее оказалось немного. Вечером Фанази, Мвита и Луйю, настоявшая на том, чтобы пойти с мужчинами, отправились на поиски пищи.

Соловей внимательно на них взглянул, и словно бы прочёл их мысли, вот проговорил:

Дити, избегая меня, уселась играть в манкалу с Бинтой. Я нагрела воды: давно пора было помыться. Я стояла в темноте за палаткой, поливала себя теплой водой, и тут меня в руку укусила мошка. Заклинание каменного костра частично отгоняло кусачих насекомых, но изредка кто-то просачивался. Я убила мошку, хлопнув по лодыжке. На коже остался кровавый след.

– Фу, – сказала я, смывая его.

– Ведь встреча–то со Свистом была случайна, да? Ведь далеко не каждый день появляется он на базаре… Могли бы и не узнать его, идти сейчас куда–то или скорее – спать – он погиб бы, а вы бы ничего и не узнали про его печальную историю, о чём то другом сейчас помышляли. Не так ли?..

Место укуса уже налилось краснотой. Моя кожа краснеет от самого легкого шлепка или укуса. И у Мвиты так же. У эву чувствительная кожа. Я быстро закончила мытье.

– Да… – молвил Алёша.

В ту ночь я заметила, что Дити спит в палатке Бинты. Они с Фанази уже не могли спать рядом. Все было настолько плохо.

А потом Соловей, взял одной рукой Алешу, другой Олю и повел их к самому большому в этом поселении трехэтажному дому из которого слышался не утихающий возбужденный хор голосов..

Глава тридцать первая

Ярослав в это время пригоршнями набирал снег, и счищал последние тёмные пятна крови с шерсти Жара. Пёс же, вначале до предела напряжённый, готовый броситься на каждого, кто подойдёт к его хозяевам, за время рассказа Соловья пристально вглядывался в лик и его, предводителя разбойников, и в лица всех остальных, и возле костра сидящих, и по улицам городка ходящих, и вскоре совсем расслабился – просто понял, что люди они хорошие – быть может, и против закона они, быть может и смертоубийством закончится встреча любого из них с государевыми солдатами – но это всё по страшной необходимости, чтобы жизнь свою уберечь …

О том, что мы приближаемся к городу, я узнала за много часов. Когда все спали, я отправилась летать грифом. Пролетела много миль, оседлав холодный ветер. Мне надо было подумать о просьбе Дити. Я должна была знать, как разрушить чары обряда одиннадцатого года. И в этом была самая большая загвоздка. Я не могла придумать ни заклинания, ни сочетания трав, ни предмета, которые сработали бы. Аро меня высмеял бы и сказал что-нибудь обидное о моем тугодумии. Но я боялась ошибиться и навредить друзьям.

– Идём, идём, Жар! – кликнул Алёша, и вот пёс бросился за ним….

Ветра́ отнесли меня к западу, и я оказалась над городом. Увидела солидные здания из песчаника, освещенные электричеством и огнем очагов. Мощеная дорога прорезала город с юга на север, растворяясь в темноте с обоих концов. На севере виднелись небольшие холмы, а один, большой, был увенчан домом, ярко освещенным изнутри. Вернувшись в лагерь, я разбудила Мвиту и рассказала про город.

Вскочил и побежал также и Ярослав. Вот он слепил довольно–таки увесистый снежок, запустил – хотел попасть в Алёшу, однако ж от возбуждённого своего, не рассчитал, и попал в затылок Соловью.

Предводитель разбойников, с устрашающим (но конечно же притворным) рыком развернулся, чёрной горою бросился на мальчика, а тот не на шутку перепугался, бросился было бежать, и тут под дружный хохот разбойников (жизнь которых была слишком тяжела, чтобы долго горевать по гибели даже такого близкого человека как Свист) – мальчик оказался в воздухе, и вдруг – полетел – увидел стремительно несущуюся на него еловую ветвь, ухватился за неё, и… повис метрах в семи над сугробом. Разбойники хохотали, а Соловей сметал с затылка снег и тоже улыбался.

– Ну и силища у вас! – восторженно воскликнул Ярослав.

Ну а в следующее мгновенье руки мальчика соскользнули с обледенелой после бури ветви, и он полетел вниз, с головою погрузился в сугроб, и тут же вырвался из него уже весь белый, на снеговика похожий.

– Вот таков мой снежок! – улыбнулся Соловей.

И тут уж не только разбойники захохотали, но и Алёша и Оля улыбнулись – Оля впрочем тут же бросилась к Ярославу, и заботливо принялась его отряхать, приговаривая:

– Весь в снегу… бедненький… нельзя же так… Ну теперь надо в тепло поскорее… отогреться…

– Пойдёмте, пойдёмте в тепло! – приглашал их Соловей…