Должно быть, она очень долго пролежала так, но, в конце концов очнулась, и поняла, что не сможет больше спать - с трудом поднялась, и с еще большим трудом, сильно покачиваясь из стороны в сторону, прошла к маме - та еще больше потемнела. Девочке немалого труда стоило перебороть себя, протянуть к ней руку, дотронуться - тогда матушка рассыпалась в прах. Ничего не осталось кроме сухой горстки, которую тут же подхватил ток холодного воздуха, да и утащил в узкую расщелину под дверь.

Девочка осталась совсем одна, и, не зная что делать, куда деваться, она уселась за этот темный стол, за который никогда не садилась - просидела так неведомо сколько времени, а потом вновь лишилась чувств от голода повалилась головой на стол. Какие тогда ей привиделись сладкие, волнующие видения - города сотканные из солнечного (никогда ей прежде невиданного) света; мосты радуг украшающие небо; много-много чего прекрасного видела она тогда, и, верно, никогда бы уже не вернулась в эту маленькую, грязную комнатушку, и вскоре бы холодный ветер развеял ее опустошенное тело в прах, но вернул ее странный, никогда прежде не слышанный скрежет... Точнее - это в первое мгновенье ей показалось, что никогда прежде она такого не слышала такого, а потом вспомнила, что, в самые страшные, темные ночи, когда еще была жива матушка, когда еще сидела, согнувшись над этим столом, то слышала она подобный скрежет за окном. Тогда она лежала под одеялом, медленно, осторожно переворачивалась, и совсем уж осторожно приоткрывала маленькое отверстие, из которого и выглядывала одним глазом на окно - там, за окном бесновался ветер; там, хоть и с большим трудом, виделось что-то расплывчатое, темное - в этом темном была жуть, оно хотело проникнуть в комнату. И девочка спешила отвернуться обратно к стене, свернувшись комочком лежала под одеялом, не смела пошевелиться, не смела вздохнуть громко. Но тогда в комнате была мама, тогда на столе горела свеча - пусть и блеклая, пусть и жалобно трепещущая; тогда было некое внутреннее чувствие, что это страшное, что было за окном, не сможет ворваться.

Теперь девочка подняла голову и обнаружила, что свеча давно уже затухла, что в комнате почти совершенная, непроглядная темень - взгляд метнула на окно, и увидела, что это старое, залепленное грязью стекло выгибается под страшным напором стихии, и вот-вот лопнет - с той стороны слышались стонущие заклятья, некая бесформенная тень носилась там. И тогда девочка бросилась к двери, из под которой выбивалась полоска бледного, зеленоватого света никогда прежде не доводилось девочке выходить за пределы их комнаты - мать никогда не брала ее, а она и не хотела - тот неведомый мир представлялся ей ужасным, и она знала, что ничего кроме боли он ей не принесет. И вот теперь она жаждала вырваться в тот \"ужасный\" мир, лишь бы только ускользнуть от тени, которая нависла за окном. Она из всех сил дергала ручку (но что, право, за силы у маленькой девочки?), она стучала кулачками, и наконец закричала. Никогда прежде она не кричала, и плакала всегда безмолвно, но вот теперь, слыша как нарастает треск и яростный стон за спиною - закричала пронзительным, жалобным голосом - она звала на помощь, и вкладывала в этот крик все свои силы.

И ответ пришел! С той стороны двери раздались тяжелые шаги, и не успела девочка опомниться, как дверь вдруг распахнулась, и на пороге предстал карлик Сроби, который едва доходил девочки до пояса - он тут же схватил ее своей могучей рукою и выволок в коридор, другой же рукой он захлопнул дверь. В комнате раздался треск выбитого стекла, и что-то с силой от которой дрожали окружающие стены, стало биться с той стороны об дверь. Карлик стоял, упершись в нее рукою, но не рукою удерживал, а заклятьем. Наконец - дверь отпустил, девочку же подхватил обеими руками, и понес по коридору. Позади вздрагивала дверь, слышались вопли и стенания неведомой стихии, впереди была неведомая жизнь - девочка вновь почувствовала головокружение, вновь стала проваливаться в забытье. Но Сроби чувствовал, что ей нельзя погружаться в грезы, что, если это произойдет, то и его волшебство уже не сможет вернуть ее душу, и потому он поддерживал в ней жизнь - не яркую, но только слегка подбрасывал в сердце маленьких веточек, чтобы хоть тлело - и девочка видела то, что вовсе и не хотела видеть, отчего все новые и новые слезы катились по ее щекам; видела бесконечные переходы, лестницы, туннели; тянущиеся куда-то вдаль коридоры, с сотнями а то и тысячами дверей - неслись какие-то приглушенные, болезненные стоны, что-то скрипело, трещало, ломалось... Потом долго-долго опускались они вниз на дребезжащей, черной платформе, и вокруг приносились призраки, и все полнилось их жалобными стенаниями.

Затем они вышли в город - впервые вдохнула девочка не стесненный комнатными стенами воздух, и тут же закашлялась - воздух был нестерпимо морозным - снежная круговерть так и неслась, так и выла со всех сторон порывы ветра были настолько сильны, что, если бы карлик не держал ее, то девочка улетела бы как одна из снежинок (а она была настолько худой, что почти ничего и не весила).

Карлик проворно спустился по ступеням, и оказалось, что там их поджидает черная, запряженная черными громадными крысами карета. Кучером тоже была крыса, в черном аккуратном костюме, в цилиндре, и с кнутом в лапах. Карета была просторной для карлика. но девочке пришлось согнуться в три погибели, чтобы уместится там - спиной она упиралась в потолок, и тот трещал, грозил разорваться. Как только карлик захлопнул дверцу, кучер-крыса взмахнул кнутом и погнал, погнал своих сородичей по заснеженным, пустынным, темным улицам, которые вопили ветром, по которым носились призрачные тени.

Ну, а потом девочка оказалась в доме карлика, и он сразу же повел ее в наполненный кровавым светом подвал, где было множество черных крыс. Сохраняя безмолвие, он повелел им приготовить еду, но не такую как для Михаила и Унти, а вполне нормальную, и когда девочка наелось, то, по прежнему довольствуясь одними жестами, протянул к ней золотистые спицы, повелел ткать - и что же оставалось девочке, как не подчиниться ему?.. Она и начала ткать. Она и сама не знала, откуда в голове ее рождаются эти чудесные образы весенние, пробуждающиеся леса, ветви обласканные солнечными лучами, перелетающие среди них, радующиеся жизни птицы; поля на которых восходят нежные подснежники и многие иные цветы; реки широкие, могучие, над которыми лебедями белеют святые города; вдали - горы могучие, горы прекрасные, горы величественные вздымаются снежными вершинами к самому небу лазурному, где и облака, где и солнце, и звезды - все, все что было прекрасного в природе выходило из под ее спиц, а ведь она никогда ничего этого не видела, даже и не слышала...

Потом у нее было много-много времени на размышления, и она поняла, что карлик когда-то давно, каким-то образом (должно быть, колдовством) - узнал об этом ее даре, потому и пришел, когда она закричала. Она поняла, что ему нужно это полотно, чтобы вырваться из этого мрачного города. Не знала она весьма сомневалась, что он, такой жестокий, черствый, каменный, мог бы расчувствоваться от красот звездного неба, радугой любоваться - скорее, ради каких-то материальных выгод стремился туда, ради ли каменьев, ради ли еды так или иначе он всегда торопил девушку, ибо полотно должно было получить завершение. Шло время - день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Точнее, единственным отличием дня от ночи было то, что на ночь (а она, по хотению карлика, была очень непродолжительной) - кровавые шары со светляками затухали, и в наступающей темени она погружалась в забытье, так как очень уставала за этот долгий-долгий день. Она все ткала и ткала, а карлик время от времени приводил то детей, то взрослых людей - все они были молчаливыми и бледными, похожими больше на призраков чем на живых людей; тогда карлик взмахивал маленькой своей ручкой, а крысы облачались в поварские одежды, начинали готовить для пленников питье. Девочка пыталась предупредить их, что пить нельзя, однако, карлик в очередной раз взмахивал своей ручкой, и пленники теряли остатки своей воли - выпивали, и вскоре превращались в крыс...

Шло время. Очень-очень много времени прошло - уже огромное полотно соткала девочка, и благо, что нити живые, ее мечты воплощающие, сами лились с окончания золотистых игл, и что полотно было тонким-тонким - иначе бы эта пряжа заполнила бы уже весь подвал. Так была лишь аккуратно сложенная стопка, с полметра высотою, однако - она знала, что, ежели развернуть это полотно, то оно займет не только весь подвал, не только весь подвал, но и вообще весь город...

Карлик часто наблюдал за ее работой - стоял безмолвный, недвижимый, и она бы вовсе забывала про его присутствие, как забывала бы о присутствии какой-нибудь статуэтки, если бы не чувствовала постоянно его тяжелого, угнетающего взгляда. Несмотря на то, что карлик был ужасно скупым, и даже крыс своих морил голодом, пленницу свою он кормил хорошо, и вообще - ни в чем ей не отказывал (кроме, свободы, конечно). Она говорила, что ей нужна вода, чтобы умываться, и вообще - все, чтобы держать в себя в чистоте карлик сделал для нее небольшую купальню: в дальней части подвала, крысы разобрали кладку пола, выложили там все глянцевыми плитками, из стены же выступала голова некоего сказочно зверя - из пасти его лилась благоуханная, теплая, чистая вода; наверное - это было лучшее, что сделал в своей жизни карлик Сроби.

Да - время шло, и из девочки выросла прекрасная девушка. Ничего, что ее лика никогда не касались лучи настоящего солнца, а ветер бескрайних полей не обвивал ее - все это она несла в себе, все это обретало жизнь на полотне, и от этого она была прекрасной.

Она чувствовала, что полотно близится к завершению, и немного боялась этого - хоть и мрачна была жизнь в подвале с крысами, все-таки она привыкла к этому... Когда же появились Михаил и Унти, она сразу почувствовала, что они то и изменят ее судьбу, еще больше испугалась, но и придумала, как им помочь.

* * *

Итак, вся эта трагическая, мрачная история пролетела перед внутренним взором Михаила, в то недолгое время, пока он был в забытьи; пока девушка пела карлику свою колыбельную. Очнулся он от прикосновения ее нежных теплых пальцев. Было темно, но полного мрака не было: в двух разных местах комнаты, создавая образ парения в просторах космоса, сияли звезды, волосы девушки изливали призрачное золотистое сияние, а еще - безумные глаза многих и многих крыс выступали, и тут же вновь погружались во мрак - казалось, что это даже и не отдельные крысы, но сам мрак ожил, и теперь вот наступает, пытается дотянуться до них своими отвратительными отростками. Что касается карлика, то он заснул - повалился среди крыс, и теперь слышалось его, похожее на скрип несмазанных дверных петель храпение - первый звук, который они услышали от него. Глаза Михаила уже достаточно привыкли к этому призрачному освещению, и он смог разглядеть, что девушка ободряюще улыбается ему:

- Я не обманула старого Сроби - полотно действительно уже почти завершено. Да - осталось нанести лишь несколько штрихов, и, по правде - я очень, очень волнуюсь... Знаешь ли, что мне осталось?.. Одну звезду выткать - самую большую, самую яркую - уже вижу ее пред собою... Ну да ладно сейчас завершу то, что должно, а там уж - будь что будет...

И вот она повела своими спицами - они уже не были золотистыми, они вдруг все так и засияли сильным серебристым светом - таким прекрасным, таким чарующим, что и Михаил забыл обо всем. Девушка заплакала толи от счастья, толи от душевной печали. Что касается маленького Унти, то он стоял с вытаращенными глазами, зачарованный глядел на это величайшее и прекраснейшее чудо в своей жизни. Итак, звезда сотканная девушкой зажила своей жизнью, и лучи ее заполнили весь подвал - свету ее явно было тесно в этом закутке, и Михаил уже знал, что дом карлика озарялся из глубин этим светом, выделялся среди иных стоящих на улице домов также, как мертвый выделяется среди живых. Это же почувствовала и девушка, и Унти - мальчик тут же проговорил:

- Плохо. Ведьма может увидеть - этот свет ей не понравится; она направит сюда слуг Атука жестокого, а то и сама прилетит. Да - скорее сама прилетит...

- Ведьма Брохаура, - вздрогнула девушка, - я слышала это имя. Все злое подчиняется ей. И этот город только служит ее прихоти. Она самая могучая колдунья... И буря, и тьма - все подвластно Брохауре...

При упоминании имени этой ведьмы, свет от звезды стал все более меркнуть, в углах появились зловещие тени, а над головами завыло, загрохотало потолок стал сотрясаться. В это же время, крысы очнулись, они засуетились, забегали вокруг недвижимо лежащего, дремлющего карлика Сроби. Но вот все они замерли, и вдруг построились в прямые колонны, подхватили своего господина, и стремительно унесли в одно из чернеющих отверстий в стене. Подвал опустел, а над головой продолжала неистовствовать, реветь буря; потолок содрогался все сильнее, с него сыпала какая-то труха - становилось все темнее и темнее; вот неожиданно взвыл и ворвался в помещение ток ледяного воздуха.

- Это Брохаура... - промолвил тогда Унти, и обнял за руку девушку, прижался к ее плечу.

- Нам нужно уходить. Скорее! - вскочил на ноги.

- Поползем следом за крысами. Иного пути нет, да и бедного Сроби нельзя оставлять в такой беде. Быть может, он и скуп и угрюм, но ведь не только плохое в нем...

Тогда девушка подхватила свою косу, прошептала несколько едва слышных слов, и вот огромные эти пряди уменьшились, сложились ей по длине до плеч, но при этом сияли не менее сильно, чем солнечные лучи в летний безоблачный полдень - стоило только взглянуть на них, и вот на душе становилось тепло, легко. Но не время было любоваться на волосы - потолок в нескольких местах с ужасающим треском проломился, и из проломов этих хлынули стремительные полчища снежинок - они с ревом складывались в стремительно изгибающиеся, нестерпимым холодом обдающие колонны, и колонны эти разрастались, выбивались из глубин своих темными вуалями, трепетали, разрывали, вновь сходились. Только за мгновение до этого любовался Михаил на пряди солнечные, а тут уже оторваться не мог от этой ужасающей круговерти. Вот показалось ему, будто выступает необычайно длинный нос, вот еще и расширяется, воздух вдыхая, вот рокочет: \"У-у-у - русским духом пахнет!..\" - вот уж и глаза выпученные проступили, но тут девушка подхватила его за руку, и повлекла за собою. Унти сам держался за ее платье, так как вторая рука девушки была занята - в ней она несла свою пряжу. Но вот черный провал в крысиную нору - возле него Михаил уже достаточно опомнился, и пропустил вперед мальчика и девочку; затем, окруженный воем и полчищами снежинок, ожидающий, что в любое мгновенье вцепиться в него сзади костяная длань, опустился и стал пробираться на карачках. Стены были очень узкими, покрытыми какой-то темной, смрадной слизью - ползти было тяжело, постоянно царапался он за какие-то выступы. Впрочем, хорошо еще, что вообще можно было протиснуться - этот туннель, конечно нельзя было сравнить с обычной крысиной норой...

Ну а позади вдруг раздался страшный, завывающий голос - слова были подобны глыбам льда; ни одного из этих слов не знал Михаил, но он уже знал, что это ведьма, и что она зовет его вернуться. И не было сил противиться - в голосе была такая мощь, что, казалось, весь мир может рассыпаться в прах, от любого из этих слов; казалось, что всякое сопротивление тщетно. Но вот позади раздался ужасающий треск и грохот - туннель содрогнулся - проход позади обрушился, и заклятье ведьмы хоть и слышалось еще, но было теперь таким слабым, что не имело никакого значения. Наступил бы полный мрак, но волосы девы сияли и в этом месте - Михаил видел темные стены, видел проходы меньшие которые то и дело появлялись перед ним - раз из такого прохода прямо перед ним высунулась черная крысиная морда, и тут же, испугавшись или ослепнув от света волос, юркнула обратно. И потом Михаил полз и чувствовал, как от напряжения пот стекает по его телу - он то все ожидал, что сейчас вот эта, или какая-нибудь иная крыса вцепиться в него.

- А-а-а-а-а!!! - протяжно закричал где-то впереди Унти.

- Не бойся - все так и должно быть. - тут же успокоила его девушка.

Спустя несколько мгновений, Михаил уже понял, почему закричал Унти проход под резким углом пошел вниз, и они попросту заскользили вниз как с детской горки. Довольно долго они неслись все вниз и вниз, и Михаилу подумалось, сколь же долго потом придется выбираться - все карабкаться и карабкаться - стало до слез горько - так захотелось поскорее вырваться из всей этой круговерти да оказаться поскорее дома.

Но вот стены стремительно раздались в стороны, и они вылетели в весьма обширную пещеру, в которой на вертелах поджаривались некие здоровенные туши, где мириады поваров, среди которых были и совсем уж удивительные, похожие не то на исполинских тараканов, не то каракатиц создания - все они суетились и готовили кушанья, от одного вида которых уже выворачивало наизнанку. Так получилось, что упали они за какую-то печку, да там и замерли - услышали некие тоненькие, злые голоса, поняли, что - это их касается и осторожно выглянули.

Оказывается, говорили черные крысы из дома карлика Сроби. Они тощей толпой стояли перед двухметровым, ослепительно красным крабом, который щелкал над их головами своими клешнями так, будто собирался всех их казнить. Точнее - слышен был в основном лишь необычайно глубокий, из груди подымающийся голос краба - крысы же только пищали.

- И зачем мне он, - выражал недовольство этот повар. - Вы посмотрите на него - сплошные кости, да мускулы - разве его разжуешь...

Тут он тыкнул клешней в самого Сроби, который в бессознательном состоянии лежал среди своих слуг. Он бы уже должен был очнуться, однако, по дороге крысы изрядно покусали его, впрыснули яда - от этого весьма сильного толчка он лишь слегка вздрогнул.

- Вы можете приготовить его так, что он станет вкусным. - верещали крысы.

- Нет, нет - его не приготовишь. Сами им питайтесь. А у нас есть из чего готовить - давненько такого не приходило, и все для нее, для великой Брохауры!..

Как-то особенно тревожно прозвучало имя могучей колдуньи, и как только прозвучало, тут же раздался детский плач. Плакали, звали мама несколько маленьких девочек. Михаил увидел их - бедные дети, тринадцать девочек, и двенадцать девочек - они стояли связанные на огромном, потемневшем от крови столе, а вокруг них валялись тесаки, топоры, стояли огромные мясорубки, были еще какие-то катки, буравы - все весьма подходящее для изысканной кухни какого-то ресторана, но вызывающее и дрожь и отвращение, при осознании, для чего все это предназначено.

- Нам бы это! - хором воскликнули крысы. - Ну хоть одну мальчика или девочку - мы бы ни одной косточки не оставили.

- Ну, уж нет... - неосторожно махнул клешнею краб и размозжил одну из крыс. - Все они предназначены на обед нашей великой гостьей. Всех их с таким трудом изловили, и мы даже не знаем, где найти столько же детей на завтрашний день - ведь детей почти не осталось в нашем городе. Как бы Брохаура нас самих съела. Да и сейчас - не хватает одного мальчишки - этот негодник сбежал из под носа у наших агентов, мы обшарили уже все, что только можно обшарить, но нигде его не нашли. Вот если вы найдете его, тогда получите вдоволь сыра...

- Видели! Видели мы этого мальчишку! - тут же заверещали крысы.

- Где же?

- Да в жилище нашего господина - он вытащил его с улицы - хотел превратить в одного из нас. Это девка наколдовала...

- Ах, негодный карлик! Придется ему иметь дело с самим Атуком жестоким...

- Так положено нам какое-нибудь вознаграждение?!

- Сначала приведите этого негодника.

- Так там уже Брохаура. Когда мы убегали, то слышали, как она стала одно из своих заклятий реветь...

- Хорошо - значит, она уже унесла его...

И в это время, златовласая девушка повернулась к Михаилу и Унти, и молвила чуть слышно:

- Мы должно выйти...

- Что?! - вытаращив глаза, хором переспросили они.

- Да, да. На не остается никакого иного выхода. Ты, Унти, наш ключ, чтобы проникнуть к Брохауре. И не бойся - я не позволю, чтобы эти ужасные повара хоть что-нибудь с тобой сделали... А ты - возьми-ка мое полотно. - и она протянула Михаилу свою работу, которая оказалась совсем невесомой.

Она нагнулась, обняла мальчика за плечи, поцеловала его в лоб - и вот Унти уже перестал плакать, но посмотрел на нее доверчиво. Что касается Михаила, то он все-таки весьма удивился, что и девушка хочет пробраться к Брохауре. (А он к тому времени и вовсе стал забывать, зачем он здесь находится - что ему надо выкрасть метлу).

И вот девушка взяла Унти за плечи, развернула, и так, вместе с ним, вышла к поварам. Тут и рак, который был среди них главный, и все остальные эти причудливые создания замерли - даже и крысы прекратили свою голодную суету, насторожили свои усы. Но вот оцепененье прошло, и первыми заверещали именно крысы:

- Это она! Она! Колдунья ненавистная! У нее волосы такие, что и не подступишься!.. Но мы ее больше всех ненавидим! У-у-у-х! Дайте только добраться до нее!..

Тут защелкали их зубы, затрещали клешни, заскрежетали клыки - повара, а их, оказывается, было здесь великое множество, стали надвигаться на них со всех сторон. В отростках своих они сжимали свои ужасные орудия, все верещали что-то угрожающе. Но вот дева златовласая вышла вперед, и, подняв над головой руку, властным голосом потребовала:

- Остановитесь, выслушайте меня.

Они не могли не остановиться - это был голос повелительницы, в нем чувствовалась сила, власть, и все они, так похожие друг на друга, решили что перед ними еще одна могучая колдунья - они привыкли исполнять волю колдуний, потому и ждали, что она скажет.

- Я привела вам этого беглеца, и за это мне полагается награда, не так ли?..

- Да, все что угодно. - пробормотал краб.

- Тогда я хотела бы встретится с Брохаурой.

- Да, да - это можно; она ведь гостит сейчас в нашем славном городе.

- Я знаю, что она гостит в городе. Я хотела бы подняться в ее покои, пока она отлучится куда-нибудь. Ведь я ее младшая сестра - она будет рада неожиданной встречи. А того, кто доложит ей о моем прибытии раньше срока, я разорву в клочья.

- Как вам будет угодно. - пролепетал этот краб, который мог бы легко перекусить своей клешней и человека и железную трубу - он припал к полу его примеру последовали и все остальные повара.

И только крысы так и не поняли, что же происходит - они, продолжая щелкать зубами, надвигались и на девушку, и на Унти, и на Михаила; сейчас они жаждали только одного - разорвать этих ненавистных в клочья, поглотить их. Но вот Михаил догадался - чуть приподнял край полотна - хлынул оттуда звездный свет - крысы отпрянули, да и бросились, поджав хвосты, в один из темных проломов в стене. Этот свет только укрепил чудовищных поваров, что перед ними могучие волшебники, и они, окончательно сбитые с толку, готовы были исполнить любое их повеление - это поняла девушка, и голосом, не терпящим возражений, голосом, от которого все эти повара передернулись, она потребовала:

- Я требую, чтобы блюдо из детей было приготовлено так, как это любит моя старшая сестра.

- Как же она любит? - подобострастно вопрошал исполинский рак.

- А вот как: чтобы было побольше приправы, но чтобы дети были живы.

- Значит...

- Вы к ним вообще не должны прикасаться - ясно?

- Ясно. Ясно. Ясно. - закивали повара.

А дальше началась сутолока, канитель - повара очень долго возились, так как боялись приготовить приправы не так как надо, боялись рассердить могучую Брохауру, а еще больше - ее грозную сестру, которая так пугала их блеском своих золотистых волос. Они тащили и тащили какие-то банки, бочонки, выкладывали из них коренья, фрукты, овощи, поливали все это ароматными, или напротив - смрадными подливками, посыпали еще каким-то порошком; во многих-многих котлах что-то варилось, булькало; исходило самыми разнообразными дымами; воздух был такой жаркий, что тяжело было дышать. Да долго это продолжалось, и все больше усиливалось волнение девушки и Михаила - Унти же, которого поставили на стол, рядом с другими детьми, вскоре зарыдал так же, как и все они. Наконец, девушка спросила:

- Долго ли вы еще собираетесь возиться?

- О, чтобы приготовить все как любит ваша старшая сестра, может понадобиться еще около часа.

- А скоро ли она вернется?

- С минуту на минуту.

- Так что же вы медлите! К черту эти подливки - главное сделать ее сюрприз моим неожиданным появлением. Давайте - ведите нас.

Однако, идти никуда не пришлось. В центре этой залы была большая черная платформа на цепях. На нее и поставили многометровое, наполненное тушами всяких животных да бессчетными пряностями блюдо - в центре же стояли, но уже не рыдали, ибо уже совсем истомились, двадцать шесть ребятишек. По краям этого блюда торжественно встали несколько метровых, одетых во все белое тараканов, и как только девушка и Михаил присоединились у ним, платформа начала подъем.

Долгим-долгим был этот подъем. Толчками отползали вниз однообразные, темные стены, скрежетали цепи; кальмары стояли без всякого движения, и в их черных, завешенных блестящей оболочках глазах тоже не было никакого движения - можно было подумать, что и они часть блюда, и, если бы девушка предостерегающе не взяла его за руку, то Михаил непременно сказал бы что-нибудь необдуманное, что могло бы их выдать.

Велико было волнение - боязнь, что они не успеют до возвращения ведьмы; но, все-таки, они успели. Они оказались в таком месте из которого хотелось бежать - бежать с криком, а потом долго-долго пытаться забыть эту жуть. Там были призрачно-темные стены, которые вдруг, сами собою, сильно вздрагивали, передергивались; бежали по ним трепещущие, дрожащие призраки, разрывались в клочья, вновь собирались; все это беспрерывно стенало, выло, сотрясалось отовсюду чудилось движенье, будто неслись некие ужасные, адские чудища; в каждое мгновенье приходилось отдергиваться - потому что краем глаза всегда видел этих, изготовленных к прыжку тварей. Это помещение постоянно меняло свои очертания: то там не было окон, то вдруг появилось - громадное, во всю стену, стал виден мрачный город, переплетенье улиц - сколько же, сколько же было этих улиц больших и малых! Удивительным казалось, что они вообще смогли добраться от окраин и до этого места. Вот оглушительно, резко взвыл ветер мириады снежинок, что неслись там сложились вдруг в исполинскую, мрачную тень; и Михаил не смог сдержать мучительного стона - он был уверен, что это Брохаура вернулась; однако - это была не ведьма; тень исчезла столь же стремительно, как и появилась.

Тем временем кальмары подхватили поднос, и снесли его с платформы на некое возвышение, напоминающее черные алтарь, затем - они поклонились девушке, и поспешили удалиться - платформа понесла их вниз. Еще долгое время скрежетали цепи, но ни девушка, ни Михаил совсем их не слышали, так как заняты были поиски. Михаил высматривал метлу, и так был погружен в это занятие, что не спрашивал, что ищет девушка. Он весь взмок от постоянного напряжения - раз стена перед ним выгнулась, и оттуда появилась некая скрежещущая сотнями глоток тварь - это создание было настолько жутким, настолько чуждым человеческому сознанию, что Михаил даже и не верил, что видит ее на самом деле (при этом ужас испытывал) - она надвинулась, и действительно растаяла без всякого следа, так что он так и не узнал: было ли это на самом деле, или же только привиделось.

Но вот подал голос Унти, который первым из детей спрыгнул к подноса, и стоял теперь против окна, которое пульсировало; то разрасталось, то уменьшалось, издавало мучительный, пронзительный треск - мальчик закричал от ужаса, с этим же криком подбежал к девушке, схватил ее за руку, и, рыдая, уткнулся ей в ладонь - он настолько измучен был всеми этими ужасами, что некоторое время попросту ничего не мог вымолвить. Наконец сама девушка, а за ней и Михаил, подошли к окну. Далеко-далеко, у самого горизонта, медленно поднималось, ревело черными вихрями зловещее облако - вот прорвался оттуда яростный лай, и они сразу все поняли - чудовищный пес Брунир набрал достаточно сил, чтобы продолжить преследование. И Михаил знал, что пес чувствует, где он, Михаил, находится, что очень-очень скоро он будет здесь.

- Метла! - выкрикнул Михаил. - Мне нужно найти метлу ведьмы...

- Что, метлу? - переспросила девушка. - Так вон же она стоит.

И махнула рукой на темный контур, который выступал из стены, рядом с окном.

- Конечно же! Как же я сразу не увидел! - радостно воскликнул Михаил.

Ведь и да этого, во время этих лихорадочных поисков, он не раз пробегал по ней взглядом - просто не мог осознать, что это темное, расплывчатое, являющееся частью тех ужасов, которые наполняли эту комнату, и есть та самая метла. Но вот он бросился к ней, схватил - она оказалась совсем невесомая он сжимал в руках ее черный подрагивающий ствол, чувствовался некий пульс, который пробивался из глубин этого ствола, исходил холод, от которого рука Михаила коченела - на это он совсем не обращал внимания - главное, он чувствовал, что в метле великая сила, что она сможет вернуть его к дому, к парку, к Тане. Вот он оседлал ее, как коня, и оказалось, что на метле очень даже удобно сидеть - он знал, что теперь, стоит ему только устремить свою волю вперед, и метла тут же, подвластна ему рассечет это небо.

Но в последнее мгновенье он остановился. Боль сжала его сердце - он понял, что не сможет улететь отсюда, оставив златовласую девушку и детей это было бы подло, это было бы предательство. И он, из всех сил уцепившись рукою в метлу (так как боялся, что она улетит), вновь соскочил на пол. Соскочил и тут же почувствовал, как он вздрагивает - сразу понял, что это от Брунира. Метнул стремительный взгляд в окно, и тут увидел, что пес приближается к окраинам города - он уже не казался таким необъятным, заполоняющим все небо, но все же был много выше окраинных домов, и совершал многометровые прыжки. Несколько мгновений Михаил наблюдал за ним, и понял, что, по мере приближения, пес уменьшается в размерах, и когда ворвался на окраины, то заполнял те улочки, но не более того.

- Что ты ищешь? - обратился он к девушке, и, не дожидаясь ответа, зачастил. - Видишь - метла довольно большая, быть может, если потеснится, на ней уместятся и мы и все дети.

- Нет - все не уместятся. - промолвила девушка. А я ищу молот и гвозди создателя...

- Что? Что? - удивленно переспросил Михаил.

Девушка стремительно открывала всякие неприметные дверцы в стенах, заглядывала туда, и в этом беспрерывном движении объясняла:

- Брохаура ведь во многих-многих местах побывала. Ведь столько миров существует - она путешествует из одного в другой, и все собирает вещи, которые бы увеличивали ее могущество. Среди этих вещей и молот - по крайней мере он видом похож на молот. Я называю его молотом создателя, потому что с его помощью можно преображать этот мир, делать его лучшим - конечно, я не знаю, кто такой этот \"создатель\", но уж чтобы создать такой молот надо обладать великими знаниями...

Михаил бросился к окну, выгнулся, посмотрел вниз - по лабиринту улиц стремительно, неукротимо, и точно к этому громадному зданию несся адский пес Брунир. Он точно знал дорогу - и как же стремительно, как же безудержно было его движение!.. Вот этот пес уже влетел на широкую лестницу, ведущую к подъезду - это было где-то далеко-далеко внизу, за сотни этажей - и все таки Михаил знал, что теперь это чудовище мчится по переходом, перепрыгивает с этажа на этаж столь же стремительно, как обычный человек со ступеньки на ступеньку. Все здание дрожало, передергивалось, и несколько раз Михаилу даже послышались отдаленные вопли ужаса, вот безумный вопль - надрывный рев самой преисподней; и как же жутко было осознавать, что именно за ним эта жуть несется, что эта преисподняя разъярена именно на него, поглотит в свою утробу, в ад. И столь отчетливо представилось тут Михаилу, как черная массивная дверь у противоположной стены срывается с петель, и в одно мгновенье пес уже перед ним, в одно мгновенье поглощает его, что огромного усилия воли ему стоило тут же не вскочить на метлу, не повелеть ей тут же устремиться к горизонту.

Он обернулся к девушке, и тут увидел, как у одной из дальних стен (а здесь все так причудливо изгибалось, что и стен, и потолков и полов было великое множество - там распахнулось еще одно окно, и за ним перемешенный с черными вихрями мчался ослепительно-голубой пламень, оттуда вырывался беспрерывный грохот, и оттуда шагнула ведьма Брохаура - создание это показалось Михаилу еще более жутким, нежели при первой встрече, и он, не помня себя, держась за метлу, медленно стал пятится к окно. Девушка, конечно, не могла не почувствовать, что в комнате появилась ведьма, однако она даже и не обернулась к ней, но тут же бросилась к черному алтарю, на котором стоял поднос с детьми. Дети стояли совсем бледные - смотрели на ведьму, и даже пошевелиться не могли.

- Слезайте с подноса! Мы должны перевернуть его! Михаил! Все помогайте!..

Дети спрыгнули с подноса, Михаил подбежал к нему, и всеобщими, отчаянными усилиями, они смогли чуть приподнять его, навстречу приближающейся ведьме. На блестящей поверхности она увидела свое отражение, и тут же отражение это ожило - вдруг выпрыгнуло из подноса, бросилась на своего двойника. Сплетенные в яростной борьбе две эти ведьмы откатились к дальней стене, где еще ярилось, громыхало перемешанное с темными вихрями голубое пламя - вот они канули в этом пламени, что-то там отчаянно заверещало, забилось казалось, что сотни кровавых щупалец сцепились там.

Михаил позабыл про Брохауру, так как в это мгновенье из коридора раздался яростный, иступленный вопль Брунира - совсем уже близко; сейчас, через несколько мгновений ворвется он в это помещение. И все силы Михаила были направлены на то, чтобы удержать поднос в приподнятом состоянии, девушка поднырнула под него, и нажала там на черной поверхности едва приметную выемку. Она и сама не знала, откуда пришло к ней это знание - просто ничего иного не оставалось - либо они через несколько мгновений погибнут, либо она все-таки найдет молот создателя. И она нашла это молот. Раскрылась потайная дверца, и вот она уже подхватила этот солнцем сияющий, так же как и метла ничего не весящий молот, так же подхватила она и гвозди сияющие звездным серебром - они были аккуратно сложены, связаны веревочкой.

- Дети, подождите нас здесь. Стойте у стен и не бойтесь - они вас не тронут, не до вас им сейчас будет. Либо победим - либо все погибнем...

Девушка проговорила эти слова, уже усаживаясь на метлу, позади Михаила. Дети послушно отошли к одной из стен, встали там взявшись за руки, безмолвные, бледные, на восковые фигуры похожие - больно на них было смотреть, больно их было оставлять, но как верно заметила девушка на метле они бы все не уместились.

Михаил сидел впереди, девушка позади - в одной руке сжимала молот создателя, в другой - свою пряжу. Вот черная дверь задрожала, выгнулась от страшного обрушившегося на нее удара. \"Вперед!!!\" - всем существом своим устремился в окно Михаил, и вот метла вынесла его - он сразу обернул голову: дом остался далеко позади, но из него, вслед за ними вылетел пес Брунир. Это адское создание вдруг оказалось прямо перед Михаилом! Пес уже не был каких-то небывалых размеров - нет - он был просто с большую овчарку, но от этого не становился менее ужасным - нет это по прежнему был адский пес. И Михаил даже предпринять ничего не успел, как чудище это уже вцепилось ему в грудь - сразу же до самого сердца прокусило.

Как же неожиданно все это! Вот, еще мгновеньем раньше он был уверен, что удалось-таки вырваться, что теперь все хорошо будет, и наконец-то, наконец-то он свой дом родной увидит. Боль была нестерпимая, мрак забытья заполнял глаза - клыки адского пса продолжали погружаться в его плоть, хотя, казалось бы, куда уж глубже то было - но нет же все глубже и глубже уходили они в его сердце. И получилось так, что метла стала уже совсем незначимой это Михаил своей волей нес их вперед - это было мучительно тяжело, и он чувствовал, что не справится с этой тяжестью, с этой болью, что сейчас вот рухнет вниз, в лабиринт улочек. Взглянул вниз, и прямо перед ним оказалась эта страшная, из тысяч переплетающихся вихрей слепленная морда. Вот из пасти стали расходится, обжигать его тело волны жара, было душно, смрадно... Прежнего ужаса перед этим чудищем он не испытывал: мы больше боимся чего-то неведомого, что еще не пришло, когда же оно приходит, когда принимает хоть какие, хоть самые причудливые, пугающие обличия, то оказывается не таким уж и жутким, как ожидалось, но Михаил испытывал отчаяние; он понимал, что всякое сопротивление уже тщетно.

И тогда девушка запела ему - казалось, что в самое сердце:

- Взгляни на небо в час тяжелый,

Там мирно все, всегда покой.

И даже в час, когда холодный,

Несется ветер над тобой,

И диким зверем завывая,

Влечет вуали черных туч:

Ты вспомни, там над ним, сверкая,

Сияет солнца ясный луч...

И так страстно захотелось Михаилу хоть в последний раз увидеть этот солнечный луч, о которым с таким светлым чувством вещала девушка, что он нашел в себе силы, и повернулся от песьей морды туда, вверх. И ему показалось, что он действительно видит наполненное весенним сиянием небо. Но небо то оставалось прежним, завешенной ядовито-черной недвижимой вуалью это волосы девушки принял он за солнечный свет.

И так велико было его стремление к прекрасному, что он перехватил пса, оторвал его от груди, и отбросил куда-то, неведомо куда. Сразу стало легко, и он устремился ввысь - поднимался до тех пор, пока не уткнулся в эту завесу из черных туч. Сначала, в этом страстном своем порыве, хотел прорваться через нее, но только погрузился голову в это марево, и тут же вырвался обратно - голова нестерпимо болела, в легкие словно раскаленного железа налили - так велика была эта новая боль, что он, быть может, и вновь сил лишился, но тут девушка поцеловала его в губы, и он почувствовал новый их приток, засмеялся даже, но вот она шепнула ему:

- Нельзя терять ни мгновенья!

Она стала разворачивать свою ткань, тот краешек ее, где сияла самая яркая, самая прекрасная из звезд, прибила солнечным молотом создателя и серебристым гвоздем к тому месту в ядовитых тучах в которое погружался головой Михаил. Затем прошептала:

- Неси же нас, как можно скорее! Неси вдоль этих туч!..

Михаил взглянул вниз и едва сдержал вопль ужаса. Там, далеко-далеко был город, который казался какой-то мрачной, занесенной снегом игрушкой. А над городом возвышалась исполинская ведьма - настолько исполинская, что могла вот-вот поглотить их; настолько уродливая, что рассудок не выдерживал этого зрелища; настолько могучая, что всякое сопротивление, казалось, не имело никакого смысла.

- Взгляни на звезду...

Михаил с трудом смог взглянуть на дивный свет, и тут же вспомнил и все звездное небо, которым когда-то прежде любовался - ведьма со всеми ее ужасами показалась ему ничтожной, против этой красоты, и вот он полетел стремительный, вихрю подобный.

Он мчался едва не касаясь ядовитых туч, а позади из рук девушки вылетала пряжа - это было звездное небо - и его уже не требовалось прибивать гвоздями, оно само занимало место туч. Для тех, кто стоял на земле представлялось, будто столь привычная для них мрачная завеса счищается некой могучей кистью, и открывается никогда им невиданное, но такое прекрасное, что они сразу же в это влюблялись, так как нельзя было это не полюбить.

Ну а ведьма Брохаура визжала весь небосклон оглушая - визжала и от злобы, и от страха; она то чувствовала, что теперь ее владычеству, по крайней мере в этом месте приходит конец. Свет звезд, а еще больше - солнечное золото волос девушки обжигали ее, но все-таки не отступала, все-таки гналась за ними. Как только появились звезды, она приняла свои обычные размеры - чуть больше и массивнее человека, и она полетела бы вниз, но там, возле звездного купола остались еще обрывки ядовитых туч - с земли их не приметил бы даже и самый зоркий глаз, однако на самом деле они были достаточно велики, чтобы на них могла уместится ведьма. И она стремительная, яростная, вопящая, перепрыгивала с одного обрывка на другой, и не только не отставала от стрелою летящего Михаила, но даже, постепенно и настигала его. Но вот окончание небесного купола - вот ссохшееся страшное поле - похоже, многие пытались бежать из города через него - по крайней мере, тут и там, среди трав белели обглоданные ветром кости. И тут вновь взмахнула девушка молотом создателя и следующий гвоздь поставил здесь мраморный фонтан. Ведьма уже распахнула над ними свою покрытую кривыми клыками пасть - но именно то в эту пасть и ударила сильная струя хрустально чистой воды. По видимому, эта бьющая из недр земли струя, оказалась для ведьмы еще более страшной, нежели свет звезд и солнце; во всяком случае она страшно, пронзительно вскрикнула, черной передергивающейся глыбой пала в десятке шагов от них, вдруг стала сжиматься, и превратилась в черную крысу - под крысой распахнулась расщелина, и она с жалобным визгом полетела туда - расщелина захлопнулась, и тут же, на этом месте распахнулись к небу нежные подснежники.

Ну, а Михаил взмыл и промчался над городом - вниз опадало полотно златовласой девушки, и превращало все из унылого и страшного в дивный сад. А потом пришла пора прощаться, и Михаил совсем не помнил этого прощания единственное, что осталось от него - это было чувствие счастья.

И он бежал по цветущим улицам и смеялся вместе со многими иными. Он слышал голоса детей, взрослых - все радовались солнечному свету, все любили. И он знал, куда бежит теперь: на ту площадь на окраинах, где упал вместе со своим сплетенным из палых листьев ковром. Вот он ковер - как и все он воскрес - сиял нежными цветами молодых, весенних листьев. Плача от счастья, Михаил уселся на него, и зашептал: \"Домой. Домой. Скорее - к ней, к милой, к Тане...\"

* * *

Он стоял в темном осеннем тумане, до слуха его едва-едва долетал настырный гул машин. А лес был совсем тихим, мертвым. Не дул ветер - все молчало, птицы давно улетели в жаркие страны. Тогда он позвал чуть слышно:

- Таня...

Никакого ответа не было. Тогда он выкрикнул это имя, и вновь никакого ответа. Потом по щекам его покатились слезы, и, казалось, что это теплые, нежные пальцы медленно проводят по ним, ласкают его - он шептал проникновенно:

- Приди... Приди пожалуйста... Мне так одиноко без тебя... Где же ты, любовь моя...

И долго-долго он шептал так, и плакал, и не получал никакого ответа. И вот в сердце его закралось страшное сомнение: \"Быть может, ничего этого и не было, но все только привиделось - ведь я же такой впечатлительный...\" - и стало ему нестерпимо больно на душе, нестерпимо одиноко; показалось, будто тот адский пес вновь ожил, вновь вгрызался в его сердце.

От метнул взгляд в одну сторону - все холодный, темный туман; в другую там расплывчатые, призрачные очертания обнаженных, спящих деревьев. Метнул взгляд вверх, да так и замер - небо освободилось от туч, мириады звезд сияли там, а среди них была одна, самая прекрасная, самая близкая его сердцу - та самая звезда, которую златовласая дева вышила, когда он был рядом, для него вышила...

И тогда он почувствовал, что любим; что они со своей любовью непременно будут вместе. Тогда он улыбнулся, еще некоторое время полюбовался ею, ну а потом медленно повернулся, и пошел назад, в город.

* * *

Когда разбирали бумаги одного умершего, прожившего жизнь в одиночестве старичка, то нашли стихи, которые кому-то понравились, и он отнес их домой, чтобы прочитать в семейном кругу. Вот эти стихи:

- Кого я знал, ушли все в землю,

И лучший друг давно ушел,

Во мне лишь сердце тихо теплит,

И память - как по парку шел.

А может не было того,

Лишь юности моей виденье,

Но на душе моей светло,

Питает память вдохновенье...

КОНЕЦ.