Поправь ТЗ, ладно? Да, надо ставить обычные плотные матерчатые фильтры и менять их; один фильтр работает на поглощение, второй фильтр отдыхает и через него проводится теплый воздух, который выходит с другой части турбодетандера. Понял? Ну, привет. (Обращаясь ко мне.) Что-нибудь понял?

Фрейя смущенно улыбнулась. Она так и не поняла, о чем говорит эта женщина, тем более что мысли то и дело переключались на расследование, в которое втянул ее Хюльдар.

– Да, верно. Спасибо, – ответила она туманно.

- Понял, что Станислав — это Храменков, а ТЗ — это техническое задание. А вообще когда долго слушаешь непонятный разговор, начинаешь думать о другом. Вот и я, пока ждал, задавал себе вопросы. К примеру, такой: входят ли турбодетандер, пузырьковый барбатер и озоновоздушная смесь, которыми, как я разумею, должен заниматься химик-технолог, в круг вопросов управления громадным городом, рассматриваемых и решаемых мэром? Не слишком ли расточителен мэр, тратящий время и мозги на сугубо инженерную подробность; не правильнее ли просто поставить специалисту задачу и спросить за ее выполнение?

– Бальдур уверил меня, что ваша квартира подходит для ребенка. На него можно положиться, или мне нужно прийти и проинспектировать ее самой?

— Знаешь, мне приходилось встречать ответственных работников, которые вызывали «на ковер» своих сотрудников, устраивали им порку, когда что-то не получалось, и под занавес изрекали: «Идите и думайте». Таких руководителей я на дух не выносил и клялся себе на них не походить. Слово «думай» я ценю, пожалуй, превыше других слов, но обращаю его в первую очередь к себе. Я ответил на твой вопрос?

– О… думаю, вы можете поверить ему на слово. – Фрейя и подумать не могла о том, чтобы впускать Фанни в свое жилище. В сравнении с этими апартаментами квартира Бальдура напоминала благотворительный магазин. Однако заданный Фанни вопрос озадачил ее, хотя женщина вроде бы удовлетворилась ответом и отложила визит или, скорее, инспекцию.

- Допустим, только ведь ваш диалог был слишком длинным для одного-единственного вопроса. Возникли и другие мысли. Странно не то, что вы ностальгируете по химии, — в конце концов, вы отдали ей полжизни, — а то, что по-прежнему свободно оперируете всеми этими терминами и понятиями. Причем ваш собеседник, которого вы поправляете, варится в этом постоянно, в то время как вы десять с лишним лет занимаетесь совсем другими вещами. Это я говорю вот к чему. У вас исключительно цепкая память, и это никакой не комплимент, а давно установленный факт. Но вот устраиваете ли вы «генеральную уборку» своей памяти, стираете ли мешающие, неприятные имена, лица, факты, даты? Или многие из них остаются источниками раздражения, периодически вызывая желание отплатить за былые обиды?

– Извините, не уверена, что поняла… Зачем вам проверять мою квартиру?

Фанни удивленно посмотрела на нее.

— Память у меня в самом деле систематизированная, постоянно тренируемая. Это очень важно — самовоспитание памяти. Но одно дело — помнить обиды, другое дело — мстить. Я не мщу. Я по натуре не мстительный. Хотя достаточно злой. Могу наказать, могу уволить. Вообще когда вижу плохо сделанную работу, становлюсь беспощадным. Но при этом удерживаю в памяти профессиональные достоинства людей, их успехи и за ошибку, даже крупную, а уж тем более за разовый промах, расставаться с инициативным, дельным работником не буду. Потому что абсолютно уверен: работа человека — его судьба. Особенно если эта работа — по всем статьям твоя: твоя специальность, твое увлечение, твоя любовь, наконец. Потеря такой работы — настоящая драма, утрата важнейшей части жизни. Для русской интелегенции всегда многое значила работа, деятельность.

– Вы же не предполагали, что сможете оставаться здесь?

— Вы всегда любили много работать?

Сидевшая на полу малышка Сага добросовестно следила за ходом дискуссии, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону в зависимости от того, кто говорил, и напоминая в этом отношении зрителя на теннисном матче. Теперь она вдруг нахмурила брови, что придало ей вид еще более сердитый. Не понимая, о чем идет речь, девочка улавливала тончайшие вибрации голосов и инстинктивно чувствовала: происходит что-то интересное.

– Нет, мне и в голову не приходило, что я останусь здесь. Но, должна признаться, я не вполне тебя поняла.

— Да, да, да. Безусловно.

– Неужели? – Фанни подхватила девочку и усадила себе на колено. Полное отсутствие какого-либо сходства между матерью и дочерью поразило Фрейю. Посторонний человек мог бы принять ребенка за подкидыша. – Я имею в виду отцовские уик-энды, которые ты обещала взять на себя, пока Бальдур… ну, знаешь… – Она накрыла ладонями ушки девочки и прошептала: – В тюрьме. – Потом, убрав руки, добавила: – Мне понадобится по меньшей мере каждый второй уик-энд. Не знаю, говорил ли тебе Бальдур, но после Рождества я записалась на курсы. И это помимо работы. Все оказалось труднее, чем предполагалось, и мне очень помогло бы, если б я получила несколько свободных дней в месяц, чтобы полностью посвятить их курсовой работе. – Она прижала к себе Сагу. – Но оставаться с ней на ночь ты не будешь. Только в дневное время, пока я работаю.

— Была у вас когда-нибудь неинтересная работа? Которую вы делали с плохо скрываемым отвращением.

— Нет, тут мне повезло. Повезло и с руководителями, которых я ценил, и с характером самой работы. Хотя полюбил я ее не сразу. Когда заканчивал институт нефти и газа по специальности автоматизация производства, хотел попасть на так называемые оргнефтезаводы. На пускачи, как их называли. Но тут случился майский пленум 58-го года, и меня, как отличника, направили по мановению руки Никиты Сергеевича Хрущева в химическую промышленность. Тогда нужно было развивать химию.

Каким-то чудом Фрейе удалось не выдать своих чувств. Бальдур решил проблему за ее счет, даже не посоветовавшись предварительно. А чему тут удивляться?

– Да, конечно. Извини, я не подумала. – Конечно, брат знал ее лучше, чем она сама. И, конечно, Фрейя не могла отрицать, что давала всякого рода обещания, потому что в противном случае ей почти наверняка указали бы на дверь. И вот теперь за той самой дверью будет ее маленькая, вечно хмурая племянница, которую она не увидит до освобождения Бальдура…

Я долго отказывался, отбивался. Когда же попал в институт пластмасс, он показался мне какой-то забегаловкой. Никакого сравнения с крупными нефтеперерабатывающими заводами. Это потом промышленность пластмасс мощно развилась, а в 58-м году было котелковое производство, полукухонная технология. И тем не менее я довольно быстро нашел интерес в работе, начал заниматься совсем новым делом — производством фенолформальдегидных смол. Оно было создано после драматических неудач, мы его долго дожимали, и, кстати, сейчас это производство эффективно работает.

Да и что такого важного она делает каждый второй уик-энд, что важнее вот этого? И даже если Бальдур начнет с чистого листа, жизнь у бедняжки не станет такой уж сладкой, ведь расти ей придется с родителем-уголовником. В его отсутствие Фрейе придется представлять отцовскую сторону семьи. Она не колебалась – только выдаст по первое число брату, без зазрения совести и предупреждения свалившего на нее родительские обязанности.

Так что никогда не было у меня неинтересной работы. Даже в Мосагропроме. Там захотелось решить задачу, с которой наша любимая партия не могла справиться десятилетиями, — отказаться от привлечения работников разных институтов и учреждений на плодоовощные базы. Я тогда чересчур самоуверенно сказал, что сделаю это за полгода.

– У нее ведь нет аллергии на собак?

— Сказали кому?

– Нет, аллергии нет. А у тебя собака? – с ноткой сомнения спросила Фанни. – Большая?

— Самому себе. Вслух никому обещаний не давал, да никто их от меня и не ждал. А сам себе я объявил: вот задача, которая имеет крупное общественное значение и может быть решена в результате серьезных экономических и организационных усилий. Такое дело по мне, им заниматься интересно.

– Не такая уж и большая. – Если иметь в виду, что и слоны, в общем-то, не такие уж большие. – Разумеется, я буду держать ее подальше от Саги. – А если с этим возникнут трудности, Молли придется сдавать по выходным в гостиницу для собак. – Ты уверена, что это хороший вариант? Сага не стеснительная? Похоже, я не очень-то ей нравлюсь. – Может быть, малышка так гримасничает из-за того, что не доверяет незнакомке… Провести весь день с плачущим ребенком – это кошмар. Может быть, в естественных условиях малышка улыбается и смеется…

Сделал расчеты, скольких людей привлекают на овощебазы, какая эффективность привлекаемых доцентов, профессоров. И написал письмо в правительство: дайте мне 27 миллионов рублей (тогда деньги, как ты понимаешь, были другими) — и людей из институтов и всяких прочих организаций на базах не будет. Честно говоря, думал, меня пошлют подальше. Но Рыжков передал проект на экспертизу в Госплан Ситаряну, а тот написал примерно так: я не верю, что у них это получится, но деньги не такие уж и большие. Тогда Николай Иванович написал резолюцию: «Выделить деньги, в декабре проверить. Если не получится, освободить от работы». Вот такая была кадровая политика.

– Ты ей не нравишься? Да она в восторге от тебя! – Фанни наклонилась, посмотрела на дочку и перевела взгляд на Фрейю. – Неужели не видишь?

Итак, начал я наводить порядок на овощных базах. И очень скоро посыпались жалобы в ЦК: Лужков авантюрист, он оставит москвичей без картофеля и овощей… На каждом бюро горкома партии я «звучал»…

Наткнувшись на хмурый взгляд племянницы, Фрейя улыбнулась. Сошедшиеся у переносицы брови не дрогнули. Вызов в чистом виде. И тогда Фрейя сказала себе, что гадом будет, но добьется улыбки от этого ребенка.

В конце концов мне это бичевание надоело. Написал одно заявление об уходе, другое. Просил или освобождения, или доверия. В тот момент у меня было жуткое состояние — жена умирала от рака… Но, как бы то ни было, первой же зимой овощные базы смогли отказаться от привлечения людей по разнарядке.

Тогда произошел забавный эпизод. Шел пленум московского горкома партии. Зайков, первый секретарь, никогда заранее не смотрел подготовленный для него доклад. И вот стоит на трибуне и читает: «Нам удалось исключить привлечение людей на базы…». В зале поднялся шум. В перерыве Зайков на меня налетел:

* * *


— Вы что понаписали? Вы меня обманули! Когда я сказал, что мы отказались от привлечения людей на базы, в зале загудели.
— Во-первых, — отвечаю, — доклад писал не я, а ваш аппарат. Во-вторых, аппарат написал правильно.


В конце концов Бальдур отделался сравнительно легко: порку заменил обычный нагоняй. Фрейя оставила ему сообщение с просьбой перезвонить, а потом, торопясь домой к условленному времени, нарушила скоростной режим. Дома она первым делом поставила телефон на зарядку и, хлопнувшись на софу, почувствовала, как из нее истекают злость и негодование. Когда брат наконец позвонил, Фрейя честно попыталась устроить ему головомойку, но он постоянно перебивал ее вопросами о дочери, и в какой-то момент она обнаружила, что сил ругаться уже не осталось. Вместо этого принялась описывать малышку Сагу и даже поймала себя на том, что расхваливает ее, причем вполне искренне.

— А почему зал шумел?

Вопросы у Бальдура быстро кончились, выдав тот факт, что о детях он имеет весьма отдаленное представление. Исчерпав одну тему, брат переключился на другую.

— Я думаю, это был вздох облегчения. Позовите любого первого секретаря райкома и спросите, направляет он людей на базы или нет.

– Послушай, я тут поговорил с парнем, сидевшим с Йоуном в одной камере…

Зайков вызывает Земскова из Ворошиловского района.

– Да? – К этому времени Фрейя успела основательно погрузиться в продавленный матрас видавшей виды софы, но, услышав имя педофила, подалась вперед и села повыше.

— Вы что, действительно не привлекаете людей на овощебазы?

– Расспросил обо всем, что только можно, и что, наверное, будет интересно тебе. По его словам, Йоун был очень осторожен, не откровенничал, будто опасался, что их могут услышать, или подозревал, что в камере установлены «жучки». Вообще-то для таких, как он, в этом нет ничего странного. Эти типы изо всех сил стараются показать, что они нормальные, и поэтому постоянно начеку. Ты, наверное, и сама знаешь, что свои извращения они считают чем-то естественным и не понимают, почему другие с ними не согласны.

— Нет, с этим покончено. Мы в зале от радости шумели.

— В управленческой лексике есть понятие «кризисный менеджер». Вас, между прочим, тоже причисляют к этому разряду. По-вашему, справедливо?

Бальдур был прав: все это она знала и без него.

— Когда я работал директором научно-производственного объединения, самые увлекательные дни для меня наступали в конце года, когда план оказывался под угрозой, когда все горело и начинался хаос. Именно в этот момент мне было наиболее интересно управлять и всей организацией, и производством. Интересно подчинять определенной системе волю людей… Да, я могу согласиться с тем, что работать в кризисных ситуациях мне нравится. В хозяйственных, хочу это выделить, кризисных ситуациях, не дай бог управленцу получить общественный кризис. Мы это хлебнули полной мерой.

– Что-нибудь интересное?

А вообще, можешь быть кризисным менеджером или мирным, но если ты руководитель — обязан работать больше своих подчиненных. А те должны видеть, что они имеют дело не только с начальником, но и с подлинно действующим лицом.

КОГДА КОРОЛЬ ИГРАЕТ СВИТУ

– Было и такое, хотя в целом ничего сногсшибательного. – Для убедительности он зевнул в трубку. – Письма ему приходили не от жены. Она после его ареста все контакты с ним оборвала. Почти сразу, еще до приговора, подала на развод, и бумаги ему прислали уже в тюрьму. В общем, воспользовалась первой же возможностью, чтобы избавиться от него. Даже не стала ждать окончания суда, признают его виновным или нет. Хотя все и так было ясно. За все время ни разу его не навестила.

Глава о том, что даже в спаянной команде каждый должен ощущать беспокойство

В одной книге вычитал: «Властью не награждают, властью наказывают». Кому, вы думаете, эта фраза принадлежит? Лужкову, вот кому.

– Оно и понятно. Должно быть, только обрадовалась, когда его арестовали… Нисколько не сомневаюсь, что он и с ней обращался отвратительно. Обычно так и бывает. Процесс этот сложный, и женщины часто ломаются психологически. И только после изоляции от партнера-насильника начинают видеть вещи в истинном свете. – Фрейя на секунду закрыла глаза, уступив накатившей усталости. – А что дети? Наверное, последовали ее примеру и тоже оборвали все контакты? Насколько я знаю, оба взяли потом матронимы.

Помилуйте, Юрий Михайлович, уж не вы ли так жестоко, так беспощадно наказаны властью? Не вам ли выпало сгибаться под тяжким крестом, который и нести все трудней, и сбросить все невозможней? А я, признаться, думал совсем наоборот. Думал, что вы и власть — плоть едина. Конечно, власть вы не наследовали, но стремились к ней и достигли.

– Да? А вот сокамерник Йоуна утверждает, что по крайней мере один из них приходил.

Чтобы обрести власть над другими людьми и над обстоятельствами, вы научились «властвовать собою». Не знаю, легко или трудно вам это далось, но вполне допускаю, что жизненные обстоятельства не оставили вам другого способа обращения со своей персоной, кроме волевого управления ею. По принципу «через не могу».

…Весь рабочий день у Лужкова росла температура. Когда поздним зимним вечером мэр отправился домой, в подмосковное Молоденово, он полыхал так, что в машине можно было отключать печку. Приехали. Лужков открыл воспаленные глаза: «Пошли на корт». И два часа рубился в теннис с легким и выносливым водителем Костей.

– Что?

А в полвосьмого утра в автомобиль садился бодрый, полный сил мужчина, вид которого чудесно подтверждал мнение о том, как сладка жизнь большого начальника: дай себе лишь труд проснуться, откушать икорки и донести зад до персонального авто.

– Но только один раз, если верить сокамернику. Йоун после посещения был в хорошем настроении, так что, должно быть, все прошло хорошо. Возможно, были и другие посещения, но того парня, с которым я разговаривал, выпустили, а когда он снова попался, то его определили в другой коридор.

Лужков уже давно и абсолютно преднамеренно следует правилу вышибать клин клином. Или, как учил Воланд непохмеленного Степу Лиходеева, лечить подобное подобным. Взаправду ли верит Ю. М., что только через преодоление, пусть и на грани риска, человек может подчинить себя собственной воле, или насилие над собой, любимым, на самом деле есть хорошо продуманная и экспериментально проработанная система «подзарядки батареек», неведомо. Однажды по мэрии пошли разговоры, что с Лужковым работает экстрасенс, который в середине дня энергетически подпитывает мэра. Окажись оно так, народ мигом бы успокоился — дескать, вот откуда все берется. Смущало лишь то, что никто, включая секретарей и охрану, никакого экстрасенса в глаза не видел.

– А когда это было? Перед освобождением Йоуна или раньше?

…Отлично помню один день мэра. Прямо с утра чередой шли сначала переговоры с солидной иностранной делегацией, затем двухчасовое интервью главным редакторам французских средств массовой информации, два очень важных совещания — на строительстве храма Христа Спасителя и на ЗИЛе, потом следовало опять же двухчасовое, требующее особой собранности интервью нелояльной мэру газете, за ним политсовет движения «Отечество» и, наконец, ближе к полуночи было запланировано участие мэра в телемосте с Америкой, с Бостоном, где собрался международный инвестиционный форум и в зале сидели иностранные бизнесмены, решающие, вкладывать ли деньги в предлагаемые Москвой проекты.

– По-моему, года два назад.

Мэра ожидали в специально организованной студии, там был установлен монитор с изображением зала в Гарварде. Наблюдая почти полный день, с какой скоростью крутились мозги Ю. М., я полагал увидеть Лужкова по меньшей мере утомленным. Но в зал вошел, уселся перед монитором, выступил в прямом эфире безо всяких вспомогательных бумаг и удостоился дружных аплодисментов с другого континента человек, который, верьте на слово, был свежее, энергичнее, темпераментнее, чем в начале дня. Как, почему? Не знаю ответа.

Если так, то дочери Йоуна, Сигрун, было тогда восемнадцать, а Трёстюру – двадцать два. Возможно, за десять лет кто-то из них успел забыть весь ужас случившегося и решил, что отец не так уж и плох. Или же они хотели узнать о его планах на будущее, потому что близилось время, когда Йоуна могли отпустить в реабилитационный центр. О том, что, когда придет время, такой вариант ему предложен не будет, они еще не знали.

– А что этот его сокамерник сказал о письмах? Возможно ли, что они все-таки были от детей?

Впрочем, мы ушли от темы и, кажется, сбились на комплиментарный тон. А градоначальник льстивые речи хоть и не обрывает, но и особого кайфа не ловит. Когда кинорежиссер Владимир Хотиненко снял документальный фильм о праздновании 850-летия Москвы, там не оказалось ни одного кадра с Лужковым. Мэру показали кино, рецензия оказалась нестандартной: «Рад, что ни разу не увидел себя. Хотя весь фильм думал: сейчас эти б… покажут эту рожу».

– Он понятия не имел, что было в письмах и кто их присылал, хотя интересовался. Да, в общем-то, интересно было всем. Может быть, все-таки от детей…



Фрейя решила не говорить брату, что Хюльдар собирался расспросить о письмах тюремное начальство. К кому Бальдур определенно не питал симпатий, так это к полицейским.

Поговорим о власти Юрия Лужкова над людьми.

– Ты не спрашивал, может ли, по его мнению, Йоун снова совершить что-то такое? Не станет ли он мстить?

Осенью 2000 года в одном интервью он сказал буквально следующее: «У меня нет друзей. У меня есть коллеги по работе». Многие обратили внимание на это заявление — для Лужкова абсолютно новое. Никогда прежде мэр так не высказывался. Напротив: за ним давно и прочно утвердилась репутация человека, который дорожит своей командой, с некоторыми ее «игроками» состоит в давней личной дружбе и вообще отличается от многих политиков, в первую очередь от Ельцина, тем, что своих не сдает.

– Мстить? – Бальдур произнес это таким тоном, будто не мог решить, как на это реагировать: удивляться или возмущаться. – За что мстить, черт возьми? Если кто-то и мог думать о мести, так это родители той девочки, которую он убил. Или его бывшая. Сюда он попал по собственной милости, и винить ему некого, кроме себя самого.

Что же случилось? Может, раньше Лужков лукавил, демонстрировал контраст с тем же Б. Н., как бы подавая и своим и чужим ясный знак: «Со мной не пропадете»? А теперь, когда подошла необходимость избавиться от части своего окружения, публично освободил себя от роли покровителя?

Или дело все-таки в том, что, вкусив горечь многочисленных измен накануне парламентских выборов 99-го (в том числе и со стороны людей, которых, судя по всему, считал близкими товарищами), мэр решил морально обезопасить себя на будущее, отказав лицам из свиты в праве на личную дружбу? В январе 2000-го Лужков обронил фразу: «Нет ничего страшнее вора в собственном доме». Он не уточнил, о ком речь, хотя подходящих персонажей было несколько…

– Знаю. Все знают, кроме, может быть, него самого. Может, он именно себя считает жертвой.

Короля играет свита — звучит не ново. В системе столичной власти, скорее, наоборот: свиту играет король.

Это при Лужкове, давайте вспомним и воздадим, служба в муниципальных структурах, и в первую очередь в мэрии, стала по-настоящему престижной. Прежде работа в федеральных организациях (еще ранее называвшихся союзными) ценилась несравнимо выше, чем в городских. В перестроечную пору муниципалы быстро набрали очки, и вскоре фраза: «Я работаю у Лужкова» стала аттестовать человека как фигуру значительную.

Она не могла рассказать брату, что происходит, и этот спор становился бессмысленным, а значит, его следовало прекращать. Они и без того уже превысили лимит времени, установленный для разговора с заключенным. Фрейя поблагодарила брата и дала отбой, но только после того, как тот попросил еще раз описать его дочку. Теперь оставалось только надеяться, что к тому времени, когда Бальдур выйдет из тюрьмы, Сага каким-то чудом превратится в ту прелесть, какой Фрейя ее расписала.

Как же относится Ю. М. к своему окружению? Тут многое познается через детали. Взять, к примеру, форму обращения. Мэра даже те, кто вплотную приближен к нему по должности и возрасту (не говоря уж обо всех прочих сослуживцах), величают исключительно на «вы» не только в официальной, но и в приватной обстановке. Лужков же ко всем без исключения сотрудникам, высоко-, средне- и низкопоставленным, давним и новым, молодым и старым, умным и иным, обращается на «ты».

Она поставила телефон на зарядку, поднялась и отправилась на кухню покормить собаку. Малоаппетитное на вид нечто Молли сожрала с такой жадностью, словно ей подали первоклассный ромштекс. Проглотив последний кусочек, она рванулась к двери и, предвкушая прогулку, опрокинула что-то в маленькой прихожей. Так у них было заведено: после ужина – прогулка. В любую погоду и независимо от самочувствия самой Фрейи. Все лучше, чем убирать за собакой в квартире.

«Тыкает», надо признать, необидно, по-домашнему, но вместе с тем лишний раз подчеркивает дистанцию и как бы напоминает: ты работаешь у меня, я тебя ценю, иначе бы выгнал, но правила общежития, уж извини, здесь устанавливаю я. И ругнуться за мной не заржавеет. Причем не всегда для разноса, чаще, как говорится, для связки слов.

Фрейя уже обулась и надела куртку, когда в гостиной зазвонил телефон. Она сделала было шаг назад, но Молли угрожающе зарычала. Ладно, перезвоню потом, решила Фрейя.

Стиль руководства Лужкова таков, что никто никогда не чувствует себя абсолютно уверенно. И даже спокойно. Схлопотать можно в любой миг, и хорошо, если дело ограничится жестким тоном мэра. А то случаются и самые тривиальные разносы — по полной, отработанной в советские времена программе. Лужков за годы своей службы сам не раз такие нагоняи получал и технику их исполнения вполне освоил. Причем ничуть не сомневаюсь: в такие минуты мэр осознанно стремится к тому, чтобы распекаемому стало страшно. Начальника должны бояться.

* * *

Лужков запросто может пройти мимо сотрудника, которого хорошо знает, и в ответ на: «Здравствуйте, Юрий Михайлович» даже не повернуть головы. В мэрии это объясняют тем, что градоначальник имеет свойство задумываться и не реагировать на «внешние раздражители». Не верю. Это такая тактика руководителя. Пусть человек забеспокоится, пусть переберет в памяти, чем он мог вызвать недовольство мэра. Пусть почувствует под ногами зыбкий песок. Больше будет ценить свою работу.

Звонил, как оказалось, Хюльдар. В оставленном сообщении он спрашивал, можно ли ему зайти по делу. С бутылкой красного. Или двумя. К собственному удивлению, Фрейя едва не согласилась. Сначала она попыталась оправдаться перед собой тем, что ей и впрямь интересно, как идет расследование, но потом признала, что и на самом деле хочет его увидеть.

При этом Лужков умеет не только походя шлепнуть по нервам, но и столь же легко привести человека в полный восторг. Вот вам один случай, с виду пустячный.

Благоразумие вернулось в самый последний момент, когда она уже набирала текст. Воздержание и впрямь не шло ей на пользу. Надо дождаться уик-энда и что-то предпринять, как и собиралась уже давно. Но тут Фрейя вспомнила о взятых на себя обязанностях воскресного папы и со вздохом потянулась к телефону. Есть вещи, которые нельзя обойти: экзамены, слякоть, кариес, налоги и – похоже – Хюльдара. Но ее согласие ни в коем случае не будет первым шагом к возобновлению их интимного знакомства. Нет и нет. Она сразу и недвусмысленно даст понять, что ничего подобного в ее повестке дня не значится.

Субботний объезд города. Мэр в центре толпящейся свиты меряет шагами стройплощадку Гостиного двора. Смотрит в землю; о чем думает, непонятно. И вдруг, не поднимая головы: «Андрей, у тебя шнурок развязался». Идущий метрах в десяти от Лужкова сотрудник пресс-центра мэрии каменеет. На физиономии изумление пополам с восторгом. Шнурок ботинка и в самом деле развязан, но главное, мэр помнит имя Андрея. Мало того: Ю. М. идентифицирует его по ботинкам, а ведь на пустого, никчемного человека он бы вообще глядеть не стал, пусть у того хоть шнурок развяжется, хоть штаны свалятся. Наконец, Лужков не иначе как сознательно дает понять окружению, что уж кого-кого, а Андрея из пресс-центра он помнит, ценит и обидеть не разрешит.

Скорее всего, ничего этого мэр, говоря о шнурке, в виду не имел. Хотя не факт. Управленческие приемы заведены у него в рефлексы, и он не может не понимать: знак внимания и расположения ценится стократ дороже, если он послан начальником, умеющим держать подчиненных в постоянном напряжении.

Глава 18

ЭТО СЛАДКОЕ СЛОВО: «НЕВОЗМОЖНО»

Поскольку определить, кому принадлежат отрубленные руки, эксперты так и не смогли, полиция решила обратиться за помощью к населению, рассчитывая, что кто-нибудь узнает жертву по описанию. Информация носила довольно туманный характер и могла иметь отношение к тысячам людей, и детективы ожидали лавины звонков. Жертве было не меньше пятидесяти и не больше семидесяти. Семейное положение неизвестно, поскольку след от обручального кольца едва заметен; то ли он потерял кольцо, то ли развелся, то ли просто перестал его носить. Вероятно, занимался какой-то офисной работой, но с такой же вероятностью мог быть на пенсии или просто безработным. На руках ни шрамов, ни татуировок. Группа крови – I, резус-фактор – положительный, как и у половины страны, из чего не следует, что он не может быть иностранцем. С равным успехом он мог быть кем угодно, даже масоном. Вот такое описание предложила полиция.

Глава о том, что если сделал работу быстро, но плохо, — забудут, что быстро; запомнят, что плохо

Один из разделов книги Лужкова «Российские законы Паркинсона» называется «Закон “Нет, невозможно”, или Лучший способ загубить проблему».

В первый раз Хюльдар услышал об обращении в конце утренней планерки. Народу в комнату набилось столько, что некоторым пришлось стоять. Эртла коротко остановилась на основных направлениях расследования, не упомянув при этом ни о временно́й капсуле, ни о гробе, найденном на городской свалке. Тем не менее она впервые указала на возможную связь с Йоуном Йоунссоном, не вдаваясь при этом в детали. Хюльдар предпочел бы, чтобы она рассказала о письме, о связи Йоуна с убийством прокурора Бенедикта Тофта и о том факте, что гроб принадлежал отчиму Йоуна. Вместо этого Эртла лишь заметила мимоходом, что в ходе следствия неожиданно всплыло имя Йоуна Йоунссона.

Этот закон я сформулировал, когда впервые съездил на Запад. Меня поразило, что там, когда задаешь человеку проблему, он сразу думает, как ее решить. Конечно, по шаблону, по стандарту, без нашей российской смекалки и выдумки. Но главное, у них установка — решить любой, даже самый сложный вопрос.

Хюльдар попытался убедить себя, что пробелы в выступлении Эртлы объясняются ее намерением целиком посвятить завтрашнее совещание новой линии расследования. В противном случае трудно понять, на что ему рассчитывать. Проверить все возможные ниточки – работа не для одного человека. Особенное беспокойство вызывал у него некто К, который мог быть Кольбейном, владельцем машины в подземном гараже. Эртла его тревог не разделяла.

У нас веками воспитывалась другая философия. Если поставлена задача, надо найти мотивы, чтобы не решить ее. И этому вовсе не мешает нынешний переход к рынку. «Невозможно» — самое сладкое слово в отечественном деловом лексиконе. Ты еще не договорил, а тебе уже отвечают: «Нет, не получится».

Наилучшим способом выяснить, означает ли К Кольбейна или кого-то еще, было бы добиться ответа от Трёстюра. В конце концов, список составлял именно он. Будь его воля, Хюльдар первым делом допросил бы Трёстюра, а вслед за ним и самого Йоуна. Последний уже показал, что способен на необъяснимые поступки, а значит, является наиболее вероятным кандидатом на роль убийцы.

Почему, собственно? Ну, в верхних слоях понятно: там если решил проблему, то подвергаешь себя опасности. Кому-то может не понравиться. В языке это хорошо отражено: «не высовывайся», «что, тебе больше всех нужно?», «поперед батьки в пекло» и прочее. Не решать, отказать под любым соусом еще и полезно: вокруг тебя кто-то должен обязательно повращаться, быть может, откатик дать или еще что приятное сделать. А ты показываешь, что большой начальник. Но, конечно, самый кайф — когда должность дает возможность мешать кому-то делать то, что ему позарез нужно, а подношение можно взять за то, что перестанешь мешать.

И все же в это утро Хюльдар пребывал в таком прекрасном настроении, что не только не испытывал никакой злости к Эртле, но и вообще был настроен благодушно в отношении всего мира, поскольку вечер накануне прошел как нельзя лучше.

Однако все это — чиновники, начальство, с ними как бы ясно. А вот почему закон «нет» работает в реальном, как мы говорим, секторе? Хоть убей, не пойму.

Хюльдар не мог понять, чем же таким он отличился вдруг в глазах Фрейи. Он никогда не понимал женщин, как, впрочем, и мужчин, и не мог представить, что происходит в их головах. Так или иначе, какова бы ни была причина, она согласилась принять его – и, в кои-то веки, не для того, чтобы обсудить убийство или дурное обращение с детьми. Фрейя пригласила его к себе и поначалу держалась тихо, словно уже успела пожалеть о своем решении. Но Хюльдар сразу позаботился о том, чтобы не дать ей шанса поставить в его визите вежливую точку. В отношениях с противоположным полом он был ветераном как марафона, так и бега с препятствиями. В конце концов она расслабилась – под влиянием то ли вина, то ли полицейских анекдотов, это было неважно. После того как они выпили две бутылки красного и она принялась слегка заплетающимся языком нести какую-то фигню о няньках и воскресном папе, Хюльдар переместился на софу и на протяжении всего вечера подтягивался к ней все ближе и ближе. Фрейя не оттолкнула его, и в какой-то момент дело дошло до того, что уже трудно было понять, кто из них первым сбросит одежду.

Просто диву даешься, наблюдая, сколько усилий готов тратить русский человек на дело, которым не думает заниматься. Он к вам придет, будет спрашивать, рассуждать, смотреть, примеривать. Но это вовсе не значит, что готов решить вашу проблему. Он может потерять даже больше времени, чем потребовалось бы для выполнения дела. Однако, как говорится, здоровье дороже.

И вот тогда-то ему открылась истина. Если он хочет от этой женщины чего-то более глубокого и серьезного, чем случайный секс, тогда пьяный перепихон на продавленной софе без подлокотника – не самое хорошее начало. В общем, вместо того, чтобы воспользоваться преимуществом, Хюльдар отодвинулся и сказал, что ему пора. Фрейя уставилась на него остекленевшими глазами, растерянно и удивленно, не замечая размазанной помады. На секунду его решимость подверглась испытанию, но он все же сдержался и даже нашел в себе силы поблагодарить ее за приятный вечер.

Закон «нет» настолько широк и многообразен в практике, что только ему одному мы могли бы посвятить целую лекцию. Думаю (хотя до конца понять не могу, настолько это отсутствует в моем характере), дело тут вот в чем. Российский человек привык называть проблемами только неразрешимые проблемы. Вместо того чтобы выделить первоочередные и приняться за их разрешение, он, как правило, поступает наоборот. Укрупняет вопрос, доводя до неразрешимости. Вы можете наблюдать это даже на бытовом уровне. Пригласите сантехника поправить водопроводный кран. Он тут же скажет: «Нет, невозможно. Нет прокладочки, винтика, вентиля, и вообще надо ванну снимать!» Думаете, дело тут только в корысти — набить цену, получить с клиента лишнюю бутылку? Если бы так! Это мы себя тешим такими объяснениями, чтобы сохранить хоть какой-то порядок в собственной голове. Глобализировать проблему и тем ее угробить — первая и, главное, почти бессознательная реакция российского человека. Навык, культура, ритуал.

В ожидании такси Хюльдар поднял голову и увидел стоящую у окна Фрейю. Она смотрела на него, и он решил интерпретировать этот взгляд как свидетельство того, что поступил правильно. Большинство женщин, с которыми он спал, утром так мучились от похмелья, что не могли и рукой помахать на прощание. Зрелище это оставляло настолько неприятное воспоминание, что он никогда не пытался связаться с ними, а они – с ним; потому, наверное, что его лицо отныне и навек ассоциировалось у них с тошнотой и головной болью, а удовольствие от ночного секса рассеивалось, как туманная дымка.

Между прочим, многие руководители и политики пользуются этим вполне сознательно. И что интересно — встречают всеобщее понимание. Меня такому приему обучил когда-то все тот же Феста Николай Яковлевич, о котором уже упоминал. Тогда мы были заняты внедрением компьютерного контроля в химическом производстве. Я споткнулся на аммиаке: процессы опасные, компьютеры слабые. И решил пока придержать это дело. Так и сказал на совещании: мол, рано, я против. Никто меня не понял, решили: вот молодой ретроград. А Феста отвел, помню, в сторону и прочел целую лекцию: «Вы правы, но поступили неправильно. Надо было говорить наоборот: да, товарищи, это прекрасно. Компьютеры открывают гигантские перспективы. Им скоро можно будет поручить не только контроль, но и оптимизацию, информацию, управление. Давайте же прямо сейчас примем решение заняться подготовкой этой гигантской программы… Вот если бы вы так укрупнили проблему, все были бы «за» и дело умерло бы само собой».

* * *

— Кто-то из социальных психологов, — кажется, Карнеги — считает, что ошибочное, но быстро и уверенно проведенное управленческое решение предпочтительнее, чем по сути верное, но вяло и бездарно исполняемое.

Чтобы напомнить о своем присутствии, Эртле пришлось постучать пультом ДУ по проектору.

— Это не так, ошибка есть ошибка; быстро и энергично проведенное ошибочное решение быстро и энергично даст отрицательный результат. Я Карнеги почитаю, перечитываю его уже несколько десятилетий. У него такой мысли нет, это сто процентов. А вот моя управленческая формула такова: если ты сделал работу быстро, но плохо, никто не вспомнит, что быстро, все будут помнить, что плохо. Если сделал медленно, но хорошо, никто тебя не упрекнет, что ты сделал медленно. Все будут говорить: он сделал хорошо.

– Ты что, не слушаешь? – Она нахмурилась. Как и у Хюльдара, под глазами у нее темнели круги, но у нее они были результатом тревоги и усталости, а у него – следствием выпитого красного вина и зарождающихся сомнений в правильности вчерашнего решения. – Если ты не в состоянии сосредоточиться на работе, я найду себе другого помощника.

— А что отвечает ваша теория управления на вопрос: позволительно ли начальнику признавать свои ошибки? Или есть опасность, что подчиненные сочтут это признаком слабости?

– Всё в порядке. Просто отвлекся на минутку. Извини. – Хюльдар постарался собраться. – Можешь повторить последнее?

— Это не слабость, и бояться этого не надо.

Эртла неодобрительно покачала головой, но сделала как он просил. В комнате остались только они вдвоем. Она попросила его задержаться ненадолго, и Хюльдар ожидал, что либо услышит извинение за ее вчерашнюю вспышку, либо получит выговор. Как всегда непредсказуемая, Эртла не сделала ни того, ни другого.

— Тогда получается такой силлогизм: если Юрий Михайлович Лужков не считает зазорным признать свою ошибку, но никогда этого не делает, значит, он не ошибается.

– Собираюсь в больницу – надо взять показания у Кольбейна, того парня, который протащил беднягу Бенедикта через поручень. Врачи дали наконец разрешение. Ты со мной?

— Кто сказал, что я этого не делаю?

– Да. Конечно. – Хюльдар немного удивился, но виду не подал. Показания Кольбейна были важны; первая попытка взять их, предпринятая, когда Хюльдар находился на свалке, закончилась скандалом: Эртлу и ее коллегу выпроводили из больницы и запретили возвращаться до выздоровления пациента. Хотя Кольбейн и не пострадал физически, все случившееся стало для него глубоким потрясением. Вернувшись в тот вечер домой, он перенес сердечный приступ и был отправлен на ангиопластику. На следующий день Эртла заявилась к нему, чтобы взять показания, и Кольбейн едва не попал снова на операционный стол.

- Знающие люди.

– Нас впустят? – спросил Хюльдар.

- Видимо, не знающие меня. Давай по-честному: самокритикой заниматься не любит никто. Только трактор сам на себя грязь наматывает. А вот уметь объективно проанализировать и оценить, что получилось, что не получилось, — это не просто возможная, но совершенно обязательная вещь. Иначе в оценках своих результатов ты переходишь в виртуальную область, а это для управленца чрезвычайно рискованно. Вообще дорога хозяйственного руководителя усеяна больше ошибками, чем достижениями. У меня тоже много ошибок, я их знаю и не боюсь признать.

– Да. Они понимают, как важно для нас поговорить с ним. – Стараясь не встречаться с ним взглядом, она принялась перебирать лежащие на столе бумажки. – Пришлось просить начальство поговорить со старшим консультантом. На мои звонки врачи даже не отвечали. Один только раз трубку сняла медсестра, да и та лишь накрутила мне хвост. Как будто у меня одна лишь цель: устроить Кольбейну еще один сердечный приступ.

— Есть мнение, что вы как начальник много выгадали, не прослужив во времена оны в горкомах, райкомах и исполкомах. В то же время большинство руководящих постов мэрии и правительства Москвы занимают бывшие секретари столичного горкома и райкомов партии, ЦК комсомола, председатели райисполкомов…

В голове у Хюльдара как будто вспыхнула лампочка – так вот для чего Эртле нужно, чтобы он пошел с ней.

— Я не сортирую людей по тому, кто где был в августе 91-го…

Однажды он едва не отправил человека в могилу во время допроса – ненамеренно, конечно, – и вот теперь ситуация могла повториться. Случилось это во время судьбоносного расследования, которое стоило ему должности. С учетом того эпизода, если что-то пойдет не так в этот раз, то обвинят опять его. Хорошее настроение начало понемногу рассеиваться, но Хюльдар изо всех сил старался не падать духом. А так ли уж важно, зачем она берет его с собой? Зато он будет первым, кто услышит показания Кольбейна от него самого. И у него будет возможность проверить наличие связи с Йоуном Йоунссоном. Пока эта связь далеко не очевидна. Если Эртла ожидает, что он будет смиренно сидеть на неудобном больничном стуле и покорно примет на себя вину, если Кольбейн протянет ноги во время допроса, то ее ждет сюрприз.

— Вы меня не так поняли. Я говорю не о политических взглядах, а о том, насколько комфортно выходцу из реальной экономики работать с людьми из аппарата.

* * *

— Меня интересует степень их подготовки, уровень знаний, дисциплина, умение решать вопросы и, конечно, инициатива. Может быть, у некоторых моих работников чрезмерно развито чувство осторожности, но это объяснимо — партия прививала правило: не подставляй голову. Из-за этого они в рискованные мероприятия вряд ли полезут. Все остальное у них есть. Опытные люди, дисциплинированные. Что же касается недостатка инициативы, то я стараюсь им его компенсировать.

Чудесный зимний день – наконец-то. Безоблачное небо, ни ветерка, сияющий под солнцем нетронутый снег; свежий и бодрящий, пусть и покусывающий щеки, морозец. Хюльдар открыл окно, высунул голову, наполнил легкие воздухом, и от похмелья не осталось и следа. Для продления живительного эффекта он сделал еще один вдох и поднял стекло. В такие дни у него возникало жгучее желание встать на лыжи, хотя самих лыж у него никогда не было. Однажды, давным-давно, ему предложили взять лыжи сестры, но они были розовые, все в детских наклейках, так что он скорее умер бы, чем встал на такие.

А давай задумаемся о судьбе старых опытных кадров, которые управляли экономикой страны, например, в рыжковский период. Права ли была новая власть, отстранив их от дел? По существу, она поступила так же, как коммунисты после 17-го года, — отказала спецам в доверии. И в банки пришли «матросы железняки». Они, между прочим, в системе управления не перевелись до сих пор.

За время короткой поездки в Национальный госпиталь они едва перебросились парой слов. Хюльдар помалкивал из опасения проговориться, дать понять, что видит ее истинные цели за дружелюбными жестами. Эртла, несомненно, чувствовала это, потому что полностью сосредоточилась на дороге, ухитрившись при этом проскочить на красный свет.

А опытным профессионалам не дали даже шанса проявить себя в экономических реформах. Я думаю, отказаться от них можно было только тогда, когда стало бы ясно: человек не справился, не понял, психологически не принял новые идеи. Не раньше! Я уверен, что отказ от таких людей был возмутительным промахом новой власти.

— А вас могли так же отодвинуть?

— Элементарно.

— И где бы сейчас был Юрий Лужков, химик и управленец?

Выйдя из машины, Хюльдар оглядел старое белое здание больницы, выстроенное первоначально для обслуживания потребностей страны в обозримом будущем. Многочисленные позднейшие пристройки наглядно свидетельствовали о том, насколько неуместным был оптимизм проектировщиков. Взгляд задержался на треугольном фризе работы художника Гвюдмюндюра из Миддалюра. Однажды бабушка Хюльдара, взяв внука на воспитательную прогулку по городу, указала на фриз и сообщила, что картина называется «Забота и Исцеление». В силу возраста он не совсем понял тогда, что это значит, но теперь восхищался смирением художника, осознавшего ограниченную возможность человека вмешиваться в трудный цикл жизни. Не всех можно спасти; иногда в наших силах лишь облегчить человеческие страдания. В случае с его бабушкой бесчисленные заклинания не достигли практически ничего.

— Кто ж знает. Наверное, не потерялся бы в производственном бизнесе. Я уже был директором крупного предприятия. Получалось у меня. Народ работал разный — и крупные ученые, и рабочих десять тысяч человек. Объединение было мощным и слаженным. Теперь, конечно, и ему стало сложно, но ничего, работает.

Эртла уже бывала здесь раньше, так что спрашивать дорогу не пришлось, и они сразу направились к лифтам. Компанию им составил пропахший дымом пациент в махровом халате и шерстяной шапочке на голове. Хюльдар уже подумывал, не угостить ли беднягу жевательной резинкой, но пациент вышел на втором этаже, не оставив ему шанса проявить сочувствие. Оставалось только надеяться, что первый же служащий центра прочтет ему лекцию о вреде табака.

— А если, предположим, сейчас пришлось бы менять работу?

При виде Эртлы женщина, сидевшая в стеклянной кабинке и наблюдавшая за всеми передвижениями в коридоре, мгновенно напряглась и, торопливо вскочив, вышла – вероятно, чтобы предупредить дежурного доктора о возвращении детектива, которая накануне едва не убила одного из их пациентов. Хорошо бы этот дежурный доктор знал о полученном ими разрешении, подумал Хюльдар. Не хватало только, чтобы визит обернулся пустой тратой времени и прилюдным унижением: изгнанием с этажа на глазах у любопытных пациентов.

— Может быть, стал бы что-нибудь производить для московского хозяйства. Я уже десять лет работаю в муниципальной системе. Входил тяжело и, по правде говоря, с неохотой. Всем нам, людям с закваской промышленников, городское хозяйство казалось чем-то второстепенным, мелкотравчатым, несолидным. Теперь я хорошо знаю эту сферу — в ней есть свое творчество, свои увлекательные сложности, уникальная техника. Так что я бы, скорее всего, создал фирму, которая разрабатывала бы и выпускала новую технику, в основном машиностроительную, — все же я по образованию инженер-механик и занимался точным машиностроением.

Все обошлось. Никто за ними не побежал, и они спокойно прошествовали к палате Кольбейна. В отличие от других, отгороженных от соседей обычным экраном, ему предоставили отдельную комнату, в которой он мог кричать по ночам, никого не беспокоя.

— Вот я думаю, если вы в самом деле так увлечены, поглощены хозяйственными, производственными делами, стоит ли отвлекаться на так называемые политические игры? Нужно ли это мэру города, органично ли для него? Ведь дело доходило до того, что о вас говорили: Лужков ведет муниципальную внешнюю политику…

– Уф. Опять вы. – Кольбейн потянулся к кнопке звонка. Бледный, изнуренный, с катетером в руке от стоящей рядом с кроватью капельницы, как тот парень в лифте, подключенный к нескольким попискивающим мониторам. По небольшому экрану бежала тонкая линия пульса. – Пришли меня добить? Думал, полицейские расследуют убийства, а не совершают их. – Голос его звучал хрипло, как будто он давно ни с кем не разговаривал.

Хюльдар подался вперед и отодвинул звонок, прежде чем Кольбейн успел позвать на помощь.

— Знаешь, мне важно быть ясным перед самим собой. Я очень стараюсь и хочу, чтобы у меня это получалось. Давай рассудим. Я избранный мэр большого города, в котором сложное хозяйство. Должен я заниматься хозяйством? Должен, и очень это люблю. Более того: я хотел бы заниматься исключительно хозяйством все сто процентов своего времени и своих возможностей. Но!

– Никто не придет. У нас есть разрешение. Обещаю, сегодня мы будем внимательнее, чем в прошлый раз. – Он наклонился, нашел рычажок и поднял кровать так, чтобы пациент сидел. Невозможно допрашивать человека, который лежит на спине и смотрит в потолок. Особенно когда нужно видеть выражение лица и малейшие перемены в нем. Поскольку Бенедикт Тофт категорически отрицал свою причастность к найденным в его саду отрубленным рукам, полицейские заранее настраивались на то, что Кольбейн постарается скрыть любую связь с человеком, убитым им, пусть и неумышленно, в подземном гараже. Каким бы странным и нелепым ни казался этот случай, никто не совершает столь отвратительное преступление без всяких на то причин. Стоит лишь понять мотивы и причины, как все прочее станет ясным. Пусть даже и не совсем.

Москва — это целая система. Система со своей политической, общественной, культурной жизнью. Город со своей позицией. И если мэр будет открещиваться от обозначения этой позиции в вопросах государственного строительства, избегать проблем, так или иначе влияющих на положение Москвы и москвичей, обходить тему русскоязычного населения в бывших республиках Союза, бояться коснуться даже геополитических вопросов, если они волнуют его избирателей (а почему нет?), — достоин ли он представлять собственный город? Конечно, во всем нужна мера, но уверен: если мэр столицы закопается, грубо говоря, в уборке мусора, он утратит доверие горожан.

Эртла села на стул возле кровати. Хюльдар принес другой, стоявший в углу, и устроился рядом. Эртла сразу перешла к делу. Возможно, как и Хюльдар, она опасалась вмешательства врачей.

Баланс найти непросто, работа мэра вообще трудна, но мне она нравится. Эта работа дает мне возможность реализоваться. Потерять ее мне, конечно же, не хочется, хотя в принципе остаться без должности не боюсь. Я не впаду в депрессию, не запью, я буду жить интересно и наполненно. У меня есть свой мир — семья, я создавал этот мир долго и старательно, гораздо дольше, чем Господь Бог — землю. Понимаю, что многие люди, окружающие меня сегодня и искательно заглядывающие в глаза, мигом исчезнут, растворятся, я им буду не нужен, они пойдут обхаживать моего преемника. Сожалеть не стану. Мне даже любопытно будет посмотреть, кто как себя поведет из моего теперешнего круга. Но я не буду одинок. Да я и не боюсь одиночества.

– Боюсь, нам все же придется это сделать. Жаль, что вы не в лучшем состоянии, но расследование не может ждать, пока вы выздоровеете. Мы рассчитываем на вас как на ключевого свидетеля.

НЕ ВЕРИТЕ НАМ — ПОВЕРЬТЕ НОСТРАДАМУСУ!

– Я – ключевой свидетель? – Кольбейн закатил глаза и заодно попытался устроиться поудобнее. – Ну, если так, то, видно, дела ваши совсем плохи. Я совершенно ничего не видел, кроме… кроме того парня… который… ну… умер. Когда я пришел забрать машину, в гараже никого не было. И утром, когда парковался, тоже никого не видел.

Глава о том, что изменить отношение к президенту — не значит изменить Родине

– Так вы по-прежнему считаете, что вашу машину выбрали наугад? – не скрывая сарказма, спросила Эртла, и Хюльдар решил вмешаться при первой возможности. Если с Кольбейном снова что-то случится, следующего случая поговорить с ним придется ждать очень-очень долго, а этой ситуации им нужно избежать любой ценой.

Смотрите, какая актуальная цитата о Лужкове: «От намерений стать президентом он будет отказываться до последнего, потому что стоит высунуться на федеральный уровень, как начнут бить со всех сторон. Однако может попасть в ситуацию, когда ему просто прикажут стать президентом те, кому уже не хватает доходных процентов от прокрутки бюджета Москвы».

– Да. И не просто считаю, но и знаю. – Линия на мониторе кардиографа заметно подскочила, и показатели поднялись соответственно. – Знаю. – Цифры побежали вниз. Интересно, можно ли использовать мониторы как детекторы лжи?

Это не Доренко-99 и иже с ним. Это фрагмент статьи, опубликованной в «Российской газете», издании федерального правительства, пятью годами раньше — осенью 1994 года. Работа над очередным выпуском уже шла к концу, когда мне, работавшему в ту пору заместителем главного редактора «Российской газеты», позвонил коллега: «В номер ставят бомбу. Под Лужкова».

– Оно так. – Хюльдар наклонился вперед. – Но даже когда люди в чем-то уверены, они могут, подумав как следует, понять, что ошибались. Мы зададим вам несколько вопросов, а вы постарайтесь ответить на них предельно честно и точно. Не торопитесь, подумайте, спешить не надо.

В дежурной комнате я прочитал гранки с повестью о том, как Лужков и его окружение готовят заговор. Цель — свержение действующего президента и воцарение Ю. М. на освободившемся престоле. Известные стране люди были названы зачинщиками переворота. Причем поражало то, что ни малейшего признака лужковской опалы в ту пору не было.

Кольбейн с заметным облегчением повернулся к Хюльдару. По крайней мере, показатели понизились еще больше.

Мы с редактором номера гадали, что все это значит. То, что материал заказной, — видно слепому. У статьи не было подписи — значит, редакционая, отражает позицию издания. И пока не было заголовка.

– Жаль, ничем не могу вам помочь. Я припарковал машину утром и после работы спустился, чтобы забрать ее. К случившемуся никакого отношения не имею. Кто мог такое сделать, не представляю. Ничего другого сказать вам не могу, как бы ни пытался что-то вспомнить. В этом деле я – жертва. Выбранная наугад.

За окном посыпались белые хлопья, такие же липкие и противные, как статья. И вскоре от главной редактрисы пришло название: «Падает снег». И ниже: «Упадут ли президент и правительство?». Наша редактриса, скорее всего, понимала, что назавтра проснется знаменитой, но то, что придуманный ею заголовок войдет в антологию отечественного доноса, наверняка не предполагала.

Едва Кольбейн закончил, как Хюльдар тут же, опередив Эртлу, задал второй вопрос.

Бомба сработала, взрывная волна оказалась сильнейшей. «Российская газета» продолжала изобличать Лужкова, это дело в редакции всячески поощрялось, ругать можно было за что ни попадя — все «с колес» шло в номер. Никаких возражений редактриса не принимала и имя заказчика акции держала в тайне даже от своих замов. Мы просчитывали разные варианты, но всякий раз «брали ниже»…

– Скажите вот что. Мне как-то не верится, что вы не думали о человеке, который там умер. Можете ли вы вспомнить хоть что-то, что могло бы связывать вас с ним? Может быть, он был когда-то вашим клиентом? Или вы знали его в детстве? Бенедикт Тофт – имя не совсем обычное…

Летом 1999 года Александр Коржаков публично заявил, что пять лет назад организовал травлю Лужкова по прямому указанию президента.

Слегка приподняв голову над белоснежной подушкой, Кольбейн коротко качнул ею.

Знал ли мэр, кому обязан? Не стоит сомневаться. Но вел себя так, чтобы никто не догадался, что он догадался. Несколько лет подряд после травли, вполне сопоставимой с той, которой подвергся в свое время сам Ельцин, не было у главы государства более надежного соратника, чем московский градоначальник. Бесстрашно портя личные отношения с федеральными руководителями, посылая им громы и молнии, на самого президента Лужков не посягнул ни разу. Тут он был святее Папы Римского. Вел себя так, будто вовсе не Ельцин благославлял реформу по Гайдару, приватизацию по Чубайсу, войну по Грачеву…

– Нет, нет и нет. Он абсолютно мне не знаком. Я не знал его и не помню, чтобы он был нашим клиентом. Хотя, разумеется, всех я помнить не могу. Клиентов у нас тысячи. – При этом никто из этих тысяч не прислал пострадавшему цветы или конфеты. Ни даже открытку. На прикроватном столике не было ничего, кроме желтого пластмассового кувшина.

А Ельцину снова и снова подбрасывали дрова в топку, комментируя любой поступок Лужкова однозначно: лезет в президенты. Поддерживает ли мэр московских пограничников, несущих службу в таджикских горах, или северян, отвыкших от вида денег, но продолжающих собирать уникальный подводный крейсер, восстанавливает ли больницу в Буденновске или строит жилье для севастопольских моряков — всему одно объяснение: ищет популярности, расширяет влияние, формирует электорат.

– Он не был их клиентом, – раздраженно заметила Эртла. Она планировала играть первую скрипку, и вмешательство коллеги пришлось ей не по нраву. – Разумеется, мы это проверили. – Она повернулась к пациенту, и тот, видя, что инициатива перешла к ней, поморщился. Линия кардиограммы запрыгала – возможно, из-за страха перед еще одним сердечным приступом. – Мы также проверили, не пересекались ли вы по его прежней работе, и тоже ничего не обнаружили. С другой стороны, мы не в состоянии проверить вашу частную жизнь. Например, погибший был масоном. А вы состоите или состояли раньше в этом обществе? – На летучке Эртла уделила этому особое внимание, поскольку никакой другой связи между Бенедиктом и человеком с отрубленными руками не было. Связь была, конечно, очень тоненькая и основывалась на том, что след на пальце оставило масонское кольцо. Тем не менее любая связь лучше, чем ничего, и на основании этого полиция проверяла теперь, не пропал ли в последнее время кто-то из масонов. Пока что поиски результатов не али.

Бледные щеки Кольбейна слегка порозовели.

– Нет. В масонах я не состою и никогда не состоял. – Он откашлялся и пренебрежительно добавил: – Вы же шутите, да? Вы же не думаете, что человека убили вот так вот из-за того, что он – масон?

Месит грязь на стройке, закрывает казино — ясное дело, простой люд ублажает; гоняет понаехавшую с Кавказа шпану — потрафляет национал-патриотам; привечает грузинского скульптора — столичным «инородцам» бальзам; стоит четыре часа со свечкой на пасхальной службе — православным поддакивает; ругает федеральное правительство — левой оппозиции знак подает: я свой, не обижайте. Хитер!

– Нет. Конечно, нет, – с ноткой раздражительности ответила Эртла. – Мы просто пытаемся обнаружить возможную связь между вами.

– Или удостовериться, что никакой связи нет, – улыбнулся Хюльдар, притворившись, что не заметил недовольный тон коллеги. – Вам стоит, пожалуй, знать – и это, возможно, послужит вам стимулом немного напрячься, – что несколько дней назад человек, привязанный к вашей машине, пребывал в похожей ситуации. Он утверждал, что ничего не знает. Мы поверили ему вместо того, чтобы сразу же снять показания, и оставили его в покое. И вот теперь он мертв. Возможно, вам опасность не грозит, но удостовериться не мешает. Согласны?

Да если честно, он и дочек нарожал нарочно — лишь бы показать, что здоровье в порядке.

– Да кому нужно меня убивать? Я не сделал никому ничего плохого и… – Кольбейн не договорил. – Клянусь. Я ничего о нем не знаю.

А если и этих аргументов мало, если кто не верит пророкам в своем отечестве, то вот вам предсказание Нострадамуса. Как нельзя кстати выплыл на свет один из его катренов (рифмованных стихов), где сказано, что конец России как великой державе будет положен при государственном деятеле почтенного возраста. Его политическая карьера начнется в 1990 году (а Лужков именно тогда стал председателем исполкома Моссовета). Этот человек ошибочно оценит ситуацию и в 2011 году развяжет трагическую войну. В это время он будет консультироваться со своим 37-летнем сыном (младшему Лужкову, Александру, будет примерно столько).

Эртла достала из кармана фотографию Бенедикта Тофта и показала ее пациенту.

Смотрите, Борис Николаевич, все совпадает!

– Вот так он выглядел. В гараже вы видели маску смерти, лицо, искаженное болью. Сомневаюсь, что там его узнала бы собственная мать. Ну как?

Б. Н. смотрел. И чем дальше, тем больше московского мэра не любил. И тем труднее это скрывал. А потом и скрывать перестал. Лужков же неизменно демонстрировал в отношении президента почтение. Боялся возобновления травли? Или просто выжидал, повторяя себе: «Еще не время»?

Кольбейн взял карточку и с минуту внимательно всматривался в лицо на ней. Похоже, он и в самом деле искал что-то знакомое. Но Хюльдар заметил, что фотографию пациент держит так, чтобы полицейские не видели его лицо. Может быть, это вышло случайно…

Время наступило осенью 1998 года.

– Нет. Клянусь, я определенно не видел его раньше. Хотя, конечно, здесь он уже не молод. Не исключаю, что мог сталкиваться с ним когда-то давно. Лицо обычное, ничего запоминающегося. – Кольбейн протянул фото Эрле. – Вы серьезно полагаете, что человек, привязавший его к моей машине, теперь нацелился на меня? – Его голос дрогнул от страха, а за страхом полыхнула злость. – Если я в опасности, почему палату никто не охраняет? – Показатели подскочили даже выше, чем раньше.

…Увешанный старинными портретами «Красный зал» в мэрии на Тверской, 13. Мэр дает интервью компании «Би-би-си». Говорит, что нездоровье президента очевидно, но вопрос о досрочных выборах Ельцин должен решить сам. Иначе — «надо терпеть». Именно это слово: «терпеть».

– У вас есть бензопила? – Хюльдар знал, что наилучший способ успокоить человека – это сбить его с толку неожиданным вопросом. В данном случае прием сработал.

Присутствовавшие на том интервью сотрудники мэрии нервно переглянулись, взгляды сказали: рано. До выборов больше года. Слишком рано. И никто до конца не понял, по расчету ли Ю. М. пошел на разрыв с Ельциным или, что называется, с языка слетело. Это, кстати, феномен Лужкова — сказать нечто шокирующее, а вы потом думайте, что это — домашняя заготовка или чистой воды экспромт.

– Бензопила? Что вы имеете в виду? Зачем мне бензопила?

Что, к примеру, стояло за фразой, вызвавшей незадого до выборов невообразимый шум и ставшей причиной — точнее, поводом — для очередного обстрела Лужкова? Самоличное увольнение Ельциным начальника московского ГУВД Николая Куликова было воспринято мэром как прямое нарушение конституции. Ю. М. подготовил правовые доказательства того, что президент должен был согласовать свое решение с руководством города, и созвал журналистов. Противостояние Кремля и столичной мэрии к тому моменту достигло пика, так что на пресс-конференции собралось три десятка телекамер и добрая сотня диктофонов.

– Ну, например, пилить деревья в саду. Так есть или нет?

Мэр пункт за пунктом излагал претензии к президенту. Внутренне он, конечно, был взвинчен, но за четкими юридическими формулировками этого было почти не заметно. Так же строго и уверенно Ю. М. ответил на вопросы. Пресса уже собралась отключать диктофоны и камеры, но тут Лужков решил подвести черту:

– Конечно, нет. И деревьев у меня в саду тоже нет. Несколько кустиков, которые нужно время от времени обрезать, но, естественно, не бензопилой. Да я и пользоваться ею не умею.

— Теперь нам абсолютно ясно, что для борьбы с руководством города могут быть использованы любые средства, вплоть до антиконституционных. Но пусть в Кремле тоже знают: мы готовы…

– Хорошо. Тогда вы не станете возражать, если мы осмотрим ваш дом? – Мяч повела Эртла; наконец-то они заработали так, как и следует работать команде. Допрос – игра двоих, хотя другая сторона почти всегда одиночка. Из тех, кого они допрашивали, мало кто требовал адвоката.

Пауза. Мертвая тишина. Быть беде. В голове стучит: «Ко всему! Скажите: готовы ко всему!»

– Вы хотите осмотреть мой дом? – И снова совершенно естественная реакция – удивление. Но верить ей на все сто не следовало. В конце концов, притворяться умеют не только профессионалы. Когда человека загоняют в угол, у него обнаруживается целый арсенал скрытых талантов, иногда даже физическая сила, о существовании которой они и не подозревали.

— Готовы НА ВСЕ.

– Мы оставим всё в полном порядке, – заверил Кольбейна Хюльдар. – Ваша жена даже не заметит, что мы там были. А уж вы – тем более.

Кранты. Последствия ясны в тот же миг. Через четверть часа информационные агентства, через полтора часа телеканалы, на следующее утро газеты выдают сенсацию: Лужков перешел в атаку! Мэрия организует акции гражданского неповиновения, вероятно, будут созданы специальные отряды. К тому же в подчинении мэра есть боевые подразделения… Столицу ожидает коллапс!

– Мне скрывать нечего. Но я не люблю, когда в моих личных вещах копаются посторонние. Нет, мне это совсем не нравится.

«Ко всему» — «На все». Вся-то разница в предлоге, а какая дистанция: от готовности защищаться до угрозы нападения. До сих пор не знаю, умысел тут был или оговорка. Но Ю. М. посеял ветер — и пожал бурю.

Эртла щелкнула языком и коротко улыбнулась.

В ходе предвыборной кампании недружественные столичному градоначальнику телеканалы смонтировали два видеоэпизода. Первый: лето 96-го, Москва, переполненная Манежная площадь. На трибуне Лужков, срывающимся голосом он кричит в микрофон: «Ельцин — Россия — свобода! Ельцин — Россия — победа!» И встык — «Надо терпеть». И лед в глазах мэра.

– Не страшно. Обратимся за ордером. Люди обычно предпочитают обойтись без этого, чтобы не ходить к судье, но решать, конечно, вам.

Убеждать Кольбейна не пришлось. Да, они могут обыскать его дом, но только если дадут обещание не втягивать в это дело судью. Он заботился, что понятно, о своей репутации и не хотел бросать на нее даже малейшее пятнышко. Разумеется, служащему бухгалтерской фирмы не нужна такая реклама, как причастность к уголовному делу. Про себя Хюльдар отметил это слабое место Кольбейна.

Одни смотрели и думали: «Все-таки сдал Лужков “папу”». Другие сочли, что Ельцин своим поведением освободил Лужкова от необходимости с собой церемониться, и мэр стряхнул с плеч все былые моральные обязательства, как бесполезный опустевший рюкзак. Но, быть может, все куда сложнее, и публичное дистанцирование от президента далось мэру даже труднее, чем многолетнее сдерживание себя от какой-либо персональной критики президента.

Они продолжали расспросы, подходя со всех сторон, но ничего существенного так и не узнали. Образцовый гражданин, ведущий довольно унылое существование, никогда ничем не рискующий, осторожный и осмотрительный. Один из тех, кто каждое утро читает от корки до корки газету и неизменно находит в новостях нечто скандальное. Но он скорее умрет, чем оставит в онлайне свой комментарий или вообще позволит себе чем-то выделиться. Он пьет чай, в душе́ мечтая о кофе, с предубеждением относится к меньшинству, но никогда не высказывает свое мнение в компании. Неприязнь Хюльдара к Кольбейну не основывалась на чем-то материальном.

Вообще расставание этих двух сильных мужчин слегка отдает мистикой. Вообразите, что уже после разрыва, вплоть до окончания избирательной кампании, в кабинете Лужкова стояла фотография Ельцина. Снимок начала 90-х. Еще нет парикмахерской укладки волос, энергичное лицо, живые глаза. Ведь что-то же думал мэр, глядя на тогдашнего Б. Н.

Эртла уже собиралась подняться, когда Хюльдар, не спуская глаз с пациента, задал последний вопрос.

Меньше чем за год до выборов Лужков сказал: «Как верный соратник Ельцина, я хотел бы, чтобы его время как можно дольше не кончалось». Тогда некоторые поняли эту фразу буквально, а зря. Под «временем Ельцина» мэр имел в виду, скорее всего, не календарный срок, отпущенный Б. Н. для, извините, отправления властных полномочий, а куда более короткое время веры и надежды, время сладкого слова «свобода», время, которым упивалась страна начала 90-х. И, быть может, именно «тому» Ельцину хранил верность Ю. М. и в 91-м, и в 93-м, и на летних митингах 96-го, когда каждому было ясно, что мы принуждены выбирать меньшее из двух зол. Время «того» Ельцина тикало в Лужкове.

– Вы знаете Йоуна Йоунссона?

Но часы встали.

– Йоуна Йоунссона? Возможно. Имя вполне обычное. – Никакой реакции. Кольбейн лишь едва заметно нахмурился, что бывает, когда человек пытается что-то вспомнить.

– Йоун Йоунссон. Недавно вышел из тюрьмы, отбыв срок за убийство маленькой девочки. Вы знаете его или как-то связаны с ним?

ХОТЕТЬ НЕ ВРЕДНО. ВРЕДНО НЕ ХОТЕТЬ

Кольбейн не ответил. Кадык над больничным халатом поднялся и упал. Он шумно вздохнул.

Глава о том, как важно в жизни делать то, что нравится, не прося позволения у высшей власти

– Нет. Я не знаю никого с таким именем. Никого. – Но потемневшие щеки и устремившиеся вверх показатели на мониторе говорили о другом.

Есть один вопрос, который сегодня может показаться праздно-риторическим: хотел ли на самом деле московский мэр встать во главе страны? На самом же деле ответ важен, он даст ключ к пониманию того, как нужно воспринимать послевыборную судьбу Лужкова.

Если хотел — одно дело; значит, финиш избирательной кампании 99-го не мог не стать для него личной драмой, которую трудно пережить. Если не хотел, то ситуация, конечно же, иная. Тогда речь идет не более чем о неприятностях — конечно, не мелких, но вполне забываемых, к тому же снивелированных красивой победой на выборах мэра Москвы.

На этот раз вмешалась не Эртла. Дверь открылась, и решительно ворвавшаяся в палату медсестра заявила, что их время вышло, ей нужно осмотреть пациента. Взглянув на мониторы, она заторопилась еще больше. Кольбейн проводил детективов с явным облегчением, что подтверждалось и падающими показателями.

Вероятен, впрочем, и вариант: «Хотел — не хотел». Открыто называя Ельцина фигурой трагической (чего сам Б. Н. наверняка о себе не думает), Лужков без труда мог вообразить себе такой кошмар верховной власти, как неуправляемая, не послушная твоей воле страна. С другой стороны, как говорят шахматисты, взялся — ходи. В какой-то момент мэру было бы очень трудно отказаться от выдвижения своей кандидатуры на президентство. Он считался едва ли не самым влиятельным членом Совета Федерации, он призвал под знамена своего «Отечества» сенаторов, со многими из которых до осени 99-го (то есть до образования прокремлевского «Единства» и последовавшего за этим массового отступничества соратников) его связывали прекрасные и продуктивные отношения. И вообще, многие, очень многие люди власти хотели, чтобы Ю. М. захотел.

На пороге Хюльдар оглянулся. Линии на экранах вернулись к тому состоянию, в котором были на тот момент, когда они с Эртлой вошли в палату.

…Дело было, точно помню, в субботу. В теплую сентябрьскую субботу 1999 года. По лужниковскому тренировочному полю гоняли мяч мужчины не первой молодости — футбольная команда правительства Москвы. Длинно протрещал финальный свисток, и два десятка игроков, балагуря и хлопая друг друга по плечам и ладоням, потопали к раздевалке. А навстречу им двинулась не меньшая по численности, но несравнимая по политическому весу группа граждан. Кого там только не было!

Мерзавец определенно знал Йоуна Йоунссона.

Вообще-то важные персоны регулярно отмечались в Лужниках после подобных матчей. Газеты даже писали, что именно в раздевалке начальники мэрии, снявши трусы и бутсы, проводят секретные переговоры; намыливаясь под душем, обсуждают кадровые передвижки; просохнув и вкусив чайку с лимоном, подписывают указы и контракты. Сильные мира сего чаще являлись сюда по одному, редко парами. А тут вдруг утреннее солнце высветило радостные лица поистине ослепительного собрания.

Вельможные губернаторы, достойнейшие члены Совета Федерации, узнаваемые с полувзгляда депутаты Государственной думы, менее популярные, зато более влиятельные чиновники федерального правительства, владельцы капиталов, властители дум и, конечно же, вездесущие мастера культуры, — все они, охваченные единым гражданским порывом, пришли приветствовать человека, идущего навстречу им в мокрой синей футболке. На его груди болтался на веревочке судейский свисток, и каждому было ясно: что он гостям свистнет, то они и сделают.

Глава 19

Довольный, уверенный в себе, этот человек шел в раздевалку своей футбольной команды и на ходу пожимал руки уважаемым и приятным во всех отношениях людям. А те, мягко отпихивая друг друга, вползали следом за ним. Они, эти люди, кто бы смел усомниться, будут рядом, они обязательно помогут Юрию Михайловичу, авторитетному градоначальнику, видному политику, сильному человеку. Они помогут ему стать президентом нашей очень большой и, несмотря ни на что, далеко не последней в мире страны, а уж он верных слуг и сподвижников заботой не оставит.

Тиканье часов на стене в офисе Сольвейг сводило Фрейю с ума. После всего выпитого накануне раскалывалась голова, так что даже поддержание разговора требовало постоянных усилий. Она так и не поняла до сих пор, что случилось и почему Хюльдар вдруг встал и ушел, когда ей наконец-то захотелось, чтобы он остался. Было бы, конечно, не очень приятно, переспав с ним, встречаться потом по работе. Но с другой стороны, решение приняла не она. Почему? Что с ним такое?

«Иных уж нет, а те далече».

– Другими словами, он травмировал свою сестру? – Усилием воли Фрейя справилась с внезапно нахлынувшим желанием закрыть глаза, сложить на столе руки и опустить голову. – Когда ему было восемь лет? – Она немало удивилась, когда Сольвейг пригласила ее к себе в самом начале рабочего дня. Фрейя опоздала на полчаса и выглядела так, словно накладывала макияж на заднем сиденье машины, которой управлял стажер.

Хотел — не хотел… Должно быть, это совсем не просто — осознанно заявить, что видишь себя главным лицом государства. Ведь не может же у «заявителя» не возникнуть абсолютно естественный вопрос: а гожусь ли? Соизмерим ли — чего уж бояться громких слов — масштаб моей личности с масштабом задач, которые должен решать — и решать успешно! — руководитель государства? Или подхожу хотя бы потому, что другие подходят еще меньше?

Вместо того чтобы сослаться на занятость и пообещать заглянуть позднее, когда станет легче, Фрейя пошла навстречу коллеге. И вот теперь ей приходилось притворяться, что всё в порядке, несмотря на чувство, будто голова вырастила новое сердце, бьющееся в унисон со старым.

Лужков — человек власти. Наказан он ею или поощрен — не будем гадать. Власть ему идет. И он, полагаю, убежден, что пользуется ею заслуженно. Ю. М., несомненно, знает себе цену. Значит?…

– Да. Больше мы не встречались. – Сольвейг тоже выглядела не лучшим образом. Футболка под хипповатым платьем-сарафаном была надета наизнанку, демонстрируя ярлычок на шее. Коллега то ли спешила, то ли одевалась в темноте. Но зато украшения были на месте: браслеты, ожерелья и тяжелые серьги, оттягивающие мочки ушей на несколько миллиметров вниз. И как только такие носят? – Не помню, как именно это случилось – а может, и не знала никогда, – но девочка потеряла два пальца. Или три. Точно не помню. Она провела какое-то время в больнице, в тяжелом, опасном для жизни состоянии.

Но стоп. Мы сейчас пытаемся проникнуть в голову Лужкова, пробуем воспроизвести возможный ход его раздумий, это трудно, самонадеянно, да к тому же в нашем случае не очень-то важно.

Важнее то, что общественное мнение вынесло вердикт: «Хочет!»

Почему? А просто не может не хотеть! В уставе Москвы, в конституции России, а также в других важных и полезных сочинениях нет записи о том, что политик, приблизившийся к высшей государственной должности и имеющий абсолютно реальные шансы ее занять, может этого не захотеть. А поэтому никак невозможно, чтобы Лужков не желал стать президентом России. Он столько лет уверял всех, будто ему этого не надо, что намертво убедил в обратном.

– И вы вспомнили это все вот так, внезапно?



Беседа летом 2001 года.

– Ну, может быть, не внезапно. Пришлось покопаться в памяти, заглянуть в старые дневники – я всегда записываю важные моменты моих сеансов, – и постепенно сложить более-менее цельную картину… Вот только отчеты найти не смогла. – Сольвейг посмотрела Фрейе в глаза и тут же отвела взгляд. – Так и скажите в полиции. Если захотят поговорить лично, постараюсь выкроить время, хотя вообще-то я очень занята. – Это откровение сопровождалось таким нарочито усталым вздохом, что его можно было бы использовать в радиоспектакле.

— Начиная с середины 90-х мне без конца задавали вопрос, хочу ли я, готовлюсь ли в президенты. Объясняя, почему не хочу, я старался, чтобы мне поверили. Теперь безразлично, верят или нет, но я по-прежнему говорю: нет, не собирался. А доказывать ничего не буду, все аргументы «против» уже привел. Или почти все.

– Полиция свиданий не назначает. Они просто заявляются без спроса. – Фрейя никак не могла понять, почему эта женщина так ее раздражает. Может быть, дело в похмелье? Но нет, не только в нем. Ее не оставляло подозрение, что Сольвейг не вполне откровенна. – В любом случае, посмотрим. Меня больше интересуют дети. Брат калечит сестру – это явно не случайно. Тогда в чем причина? Вас пригласили, чтобы поставить мальчику диагноз и помочь ему, я правильно поняла?

— Почти? Поройтесь в остатках, Юрий Михайлович, а я пока напомню, что вы отвечали журналистам: «Я еще не все сделал в Москве», «Надо спросить москвичей, согласны ли они отпустить Лужкова», «Чем я вам не нравлюсь в мэрах?». Вот удачный, на мой взгляд, ответ: «Разве ТАМ хорошо?»

С учетом состояния на данный момент, Фрейя могла гордиться собой: получилось логично и последовательно.

— Ну, это все ответы для прессы. А вот у меня в памяти остался разговор с Черномырдиным. Мы общались не то что простецки, но в общем-то без затей и хитростей. Ч. В. С. очень ревностно следил за моими планами и однажды напрямик спросил о том же, о чем спрашивали все, кому не лень. О президентских планах. И я ему стал объяснять: «Ты можешь просто так пойти в театр? Просто так съездить за границу? Одеться в джинсу и зайти в магазин? Выйти на сцену и устроить капустник? Нет. Тебе, премьеру, надо спросить разрешения. А я все это могу. Это моя свобода, она мне абсолютно необходима, и я ею очень дорожу».

– Да. В то время я работала по делам, связанным с защитой детей, в совете Хапнарфьёрдюра, и когда это случилось, они обратились ко мне. Если только мой дневник не ошибается, я провела с ним пять встреч. Фактически это полный курс. После этого я открыла собственную практику и выиграла контракт на предоставление дополнительных услуг учреждениям образования. Что там было потом, после моего ухода, я не знаю. Но уже позже, в подростковом возрасте, он снова попал ко мне по причине ненормального поведения в школе. Ничего серьезного, но я узнала имя и спросила, можно ли мне поработать с ним.

Хочешь верь, хочешь нет, но я на самом деле не хотел быть президентом. Еще году в 95-м, когда рейтинг Ельцина стремительно катился вниз, жена спросила меня: «Ну что, собираешься?» — «Нет». Она облегченно вздохнула: «Даже не представляешь, какой камень ты у меня снял с души».

– Исходя из вашего первоначального диагноза, что послужило причиной его нападения на сестру?

— А вот это очень интересно. И для многих, думаю, неожиданно. Не знаю, известно вам это или нет, но было устойчивое мнение, что именно Елена Николаевна убеждает вас вступить в борьбу за президентство. В общем-то ситуация типичная, мировая история знает тьму сюжетов о том, как любимая и любящая женщина подталкивала мужчину на самый верх, давала ему уверенность и силу. Ваша супруга, как говорят, человек азартный и честолюбивый. А роль первой леди разве не притягательна?

– Как я уже сказала, не могу найти файлы, относящиеся к тому времени, так что могу опираться только на память.