Джорджо Щербаненко

Предатели по призванию

Часть первая

Когда телевизоры только-только появились, мой будущий жених – он мясом торгует – первый у нас в Ка\'Тарино завел себе эту игрушку, вся деревня напрашивалась к нему смотреть, а он приглашал кого ему вздумается, частенько и меня с родителями, вот там мы и обручились, в темноте он начинал меня общупывать, сперва по коленке погладит, потом выше, а как-то раз улучил момент и спросил тихонько, девушка я или нет, мне надоело, что он меня лапает, да и мать тут под боком, ну я смеху ради ему и говорю: ясно, девушка, мол, тебя и дожидалась.

1

Убить сразу двоих очень непросто. Она остановила машину в строго определенном месте – заранее рассчитала все до сантиметра, – даже ночью ни с чем не спутаешь этот причудливый мостик, напоминающий то ли венецианский мост, то ли Эйфелеву башню; перед ним на пятачке она остановила машину и сказала, будто прицеливаясь:

– Я выйду покурю, не хочется дымить в машине.

Слова были обращены к двоим сидевшим сзади, тем, кого она намеревалась убить; сказала и вышла, не дожидаясь ответа, хотя те двое, отяжелев от обильного ужина и груза прожитых лет, хрипло пробормотали: да-да, конечно. Избавившись от ее сковывающего присутствия, они, как ей показалось, устроились поудобнее и погрузились в дрему; старые, обрюзгшие, оба в белых плащах, у женщины горло обмотано шерстяным ядовито-коричневым шарфом под цвет шеи, и лицо как у огромной жабы, а ведь в незапамятные времена она, по ее собственному утверждению, была очень красива; женщина, которую она собиралась убрать вместе с сожителем, в метрике была записана как Адель Террини, но в Бучинаско, близ Ка\'Тарино, откуда она была родом и где каждая собака все про нее знала, ее прозвали Адель Сучка, и только один безмозглый американец величал ее Адель Надежда.

Она, убийца, тоже была американкой, правда, не такой безмозглой, как ее папочка, поэтому она замкнула в машине дверцы, потом вышла, закурила и поглядела на шоссе по ту сторону канала; шоссе вело в Павию, но в этот поздний час машины по нему проезжали с ленивой нерегулярностью (это тоже было учтено); словно прогуливаясь, она обошла сзади машину – легкий четырехместный «фиат», – она не знала, что это за модель, но очень тщательно взвесила все ее достоинства и недостатки, поскольку это было необходимо для осуществления той цели, ради которой она сюда приехала.

Павийский подъемный канал – довольно трудное название для иностранки, трудное и непонятное; ее итальянский, выученный в Сан-Франциско, штат Аризона (не надо путать с другим Сан-Франциско), конечно, не позволял ей понять, что канал называется «подъемным» из-за того, что суда по нему тянут канатом с берега, как бы «поднимают» против течения; впрочем, ее привлекла совсем не этимология, з исключительно удобное расположение канала – он пролегал между двумя дорогами, с одной стороны широкое асфальтированное шоссе (она твердо заучила, как оно обозначено на карте: «Государственная автострада № 35»), с другой – сохранившийся с давних пор уютный проселок без всякого асфальта – «Старая подъемная дорога». А между ними – канал, в котором вода в это время года прибывает, что тоже немаловажно. Вдобавок здесь нет никаких парапетов, ограждений, столбиков, так что ночью машина может свободно соскользнуть в воду, и ничто ее не остановит. Да-да, она только слегка подтолкнула «фиат» – Бог его знает, какая это модель! – и все было кончено за несколько секунд, точь-в-точь, как она рассчитала: передние колеса нарочно вывернула немного вправо, по направлению к воде, мотор, естественно, не выключила – понадобилось лишь чуть-чуть подтолкнуть сзади машину, где развалились те двое, разморенные от курицы с грибами, горгонцолы, печеных яблок с сабайоном и черной самбуки (за все расплатилась она), наверняка державшие ее за дурочку, под стать папаше, придурку из придурков; словом, машина с Аделью Сучкой, или Аделью Надеждой, и ее сожителем на диво легко съехала в полноводный канал, всплеск послышался в точно рассчитанное мгновение, то есть когда на большом шоссе не было ни единого автомобиля и темень стояла почти полная, только вдали, очень-очень далеко, светились фары. Струя воды обдала всю голову, сигарета, правда, не потухла, потом вторая струя, будто из насоса, ударила в грудь; кто бы мог подумать, что машина, свалившись в воду, вызовет такой каскад; сигарета в конце концов намокла, и пришлось долго отплевываться от месива папиросной бумаги и мокрого разбухшего табака; она чувствовала, как волосы, пахнущие зловонными водами Павийского подъемного канала, облепили лицо, и ждала, пока на поверхности появятся пузырьки воздуха.

Так она стояла и ждала на темной дороге по эту сторону канала; шоссе на той стороне тоже было погружено во мрак, лишь изредка черный бархат ночи стрелами пронизывал свет фар, в эту пору миланцы возвращались... нет, не с пляжа, в будни в Санта-Маргариту не поедешь, работать надо, а те, у кого работы нет, гоняются за теми, у кого она есть; однако теплыми весенними вечерами после работы миланцы едут ужинать в пригородные траттории: благонамеренные граждане оседают где-нибудь на улице Кьеза Росса или, на худой конец, в «Лягушачьем тупике», а искатели приключений устремляются в Бинаско или даже в Павию, где выискивают шикарные заведения в стиле «country» и заказывают себе блюда и вина, кажущиеся им и впрямь крестьянскими; к ночи, на тихом ходу – благо машин нет ни спереди, ни сзади – возвращаются домой, в Милан; так вот, пока она ждала, не появятся ли на поверхности воды пузырьки, свет, временами вспыхивавший на шоссе, шел от машин тех самых неугомонных миланцев.

А пузырьки так и не появились: окна в машине были открыты, спереди во всяком случае, потому она мгновенно заполнилась водой и наступила полная тишина; и все же надо еще подождать – а что, если по этой старой дороге промчится какая-нибудь «веспа»[1] с голоштанной парочкой, ищущей прибежища на пустынном берегу канала, или пьяный мотоциклист, возвращающийся в свою берлогу, или колымага, битком набитая юнцами из близлежащих деревень и с ферм, отправляющимися за девчонками в близлежащие деревни и на фермы, что, как правило, приводит к затяжным, но в общем бескровным баталиям между деревнями Ассаго, Роццано, Бинаско, Казариле, – нет, надо подождать несколько минут: вдруг один из тех двоих выберется из машины через открытое окно; и она ждала, глядела в воду с замирающим от страха сердцем: вот-вот оттуда покажется одна, а может, две головы, вот-вот они вынырнут из воды, чудом воскресшие, орущие.

Фары с противоположной стороны канала на миг ослепили ее, будто на сцене; как при вспышке молнии, она подумала: если б те двое в это мгновение появились из воды, можно было бы протянуть руку, вытащить их и сказать, что она даже не знает, как все это вышло, ведь они наверняка не заметили, что она подтолкнула машину, а вдруг заметили?

Она ждала долго; прошло пять минут, нет, вдвое, втрое больше – ждала, пока не удостоверилась, что никогда, никогда уже две низкие душонки не будут обивать земные пороги, и, только убедившись в этом, отошла от берега и направилась к железному мостику; открыла косметичку, вытащила несколько освежающих бумажных салфеток и отерла лицо от потеков грязной воды из канала. Пальто на груди было все мокрое, в туфлях хлюпало, но тут уж ничего не поделаешь; она уселась на ступеньку мостика, сняла туфли на низком каблуке, потрясла их, чтобы вылить воду и чуть-чуть просушить, опять надела на мокрые чулки (с ними тоже ничего не поделаешь), как странно, ей и в голову не приходило, что она так вымокнет.

Она встала и пошла вверх по ступенькам мостика, перекрывавшего канал, – игрушка, а не мостик, но ты уже не ребенок и сейчас тебе не до забав, – ее пробирала дрожь, но не от холода, ох, если бы можно было вернуться вспять, вот глупая, разве мертвых воскресишь, но, поднимаясь на этот дурацкий мостик, нечто среднее между венецианским и жюль-верновским, она отчаянно пыталась сглотнуть комок, подкативший к горлу, при мысли о тех двоих, запертых в машине и силящихся открыть дверь под водой; ступеньки потянулись вниз, на шоссе; Господи, как тяжело, она же все-таки не убийца, хотя в теории очень сильна, есть масса способов убить человека, она изучила почти все: к примеру, если воткнуть раскаленную вязальную спицу в область печени (достаточно самых поверхностных знаний в анатомии), то смерть будет медленной и очень мучительной; вот так умер некий американский гражданин, уроженец итальянских Абруцц Тони Паганика, в Штатах его фамилию вечно перевирали, и в конце концов она редуцировалась до Паани, так вот, он умер с вязальной спицей в печени. Как только она об этом вспомнила, тошнотворный комок в горле исчез, на негнущихся ногах она одолела две последние ступеньки и очутилась на противоположной стороне.

По асфальту, сохраняя определенную дистанцию, проезжали машины – всего в нескольких сантиметрах от нее, нагло слепя фарами, и ни одна не остановилась, водители словно не замечали ее поднятой руки, о, эта чертова ночь, да еще в такой пустыне, куда ж ты попала, Господи, проклятые фары, нет чтоб остановиться; но одна машина все же притормозила, добрые, славные лангобарды, из доброй славной Ломбардии, муж, жена и сын, решились ее подвезти, видно, из страсти к приключениям, а может, из любопытства к ближнему: бедняжка, в такой час одна на дороге, Бог знает, что там у нее стряслось, рискнем, Пьеро, подбросим ее, смотри, как она вымокла.

Пьеро остановил, она забралась в машину и заговорила по-итальянски, недаром же она столько лет его учила, эти люди ни вкоем случае не должны догадаться, что она из Сан-Франциско, штат Аризона.

– Спасибо, вы так любезны, вы едете в Милан? – Мыслями она была еще там, под водой канала.

– Конечно, синьорина, а куда ж еще? – ответила супруга Пьеро, оборачиваясь к ней и мальчику, и засмеялась радушно, общительно, светски, даже, можно сказать, сочувственно.

– Пап, а ведь она американка, – сказал мальчик (машина чуть замедлила ход перед постом дорожной полиции). – Все американцы говорят «чак» вместо «так». Вы американка, правда же?

На вид малышу лет девять, а то и меньше, он обращается прямо к ней, теперь все пропало, они поймут, что посадили американку как раз в том месте, где свалилась в канал машина (когда-нибудь ее же поднимут), то ли несчастный случай, то ли нет, кто знает, поэтому ей надо исчезнуть, раствориться, не оставив улик. Но девятилетка или, может, восьмилетка выразился предельно точно: американцы говорят «чак» вместо «так», значит, выхода у нее нет, с таким трудом выстроенная конструкция может рухнуть только из-за того, что у маленького педанта чересчур тонкий слух.

– Да, я американка, – сказала она (взрослого еще можно обмануть, ребенка – лучше не пытаться).

– Неужели? Вы прекрасно говорите по-итальянски, я бы ни за что не догадалась, – затараторила синьора, гораздо более общительная, чем ее предки – лангобарды.

– Я выучила его по пластинкам, за полгода, – сообщила она (надо возбудить любопытство свидетелей чем-нибудь невинным, дабы отвлечь их внимание от более опасных тем: это правило было усвоено из другого пройденного курса – для начинающих преступников).

Синьора Пьеро еще минуту назад раздражало и настораживало присутствие незнакомки в мокром пальто – еще запачкает сиденье, только святая простота вроде его жены может пригласить в машину особу такого сорта, – а тут он прямо-таки захлебнулся от восторга:

– Да что вы, не может быть, за шесть месяцев, ты слышала, Эстер? Значит, правду говорят, будто эти лингафонные курсы делают чудеса?

– Да, конечно, – подтвердила она, мгновенно усваивая тон агента по рекламе лингафонных курсов. – Полгода назад я знала по-итальянски только «О соле мио».

– Слушай, Эстер, а не купить ли нам этот курс для нашего Робертино? Думаю, для меня Мальсуги сделает скидку, – размечтался синьор Пьеро.

Пустынные поля были залиты синюшным светом неоновых фонарей с шоссе; уже остался позади пост дорожной полиции, теперь они проезжали мимо шлюза Фаллата, где Ламбро распадается на два рукава, которые снова сливаются на противоположной стороне Павийского канала; пока рассуждали о пластинках для изучения языков, она взглянула на часы – всего лишь без пяти одиннадцать, график соблюден до минуты – и сказала:

– Остановите, пожалуйста, здесь, на этой площади.

– Что ж, как вам будет угодно. – Синьор Пьеро мог бы выступать на сцене, так хорошо он разыграл огорчение при расставании с ней и готовность отвезти ее гораздо дальше, куда она только пожелает.

– Большое спасибо. – Машина еще не остановилась, а она уже распахнула дверцу и выскочила, прежде чем они успели как следует разглядеть ее лицо. – Спасибо, спасибо!

Помахала рукой и тут же спряталась в тени большого дерева, подальше от фонаря, под которым остановился добрейший лангобард.

Да, опасное приключение, но и тут уже ничего не поделаешь; она осталась совсем одна на огромной площади, у самой окраины Милана, под ласковым и немного прохладным апрельским ветром; ей стало страшно, но страх был сейчас ни к чему, и она подавила его. Не колеблясь больше – эту площадь она изучила досконально, – направилась прямо к стоянке такси, туда, где под раскидистыми деревьями сонно застыли две зеленые машины.

– Отель «Палас», пожалуйста.

Таксист удовлетворенно кивнул: заказ что надо, ехать через весь город, к тому же от «Паласа» до вокзала рукой подать, а оттуда порожняком не уедешь даже ночью, да и пассажирка, видно, из порядочных, раз едет в «Палас». Когда проезжали под фонарем, она снова взглянула на часы: семь минут двенадцатого, она даже опережает график на семь минут.

– Пожалуйста, остановите у того кафе.

Улица в этот час была пуста: публика еще не выходила из кино, машин – ни одной, но стоянка здесь и ночью запрещена, а этот таксист припарковался, будто перед собственной виллой, даже на тротуар въехал у входа в кафе.

– Джин, пожалуйста, – сказала она.

Забавное кафе: в крохотном зальчике дизайнеру, вернее миниатюристу, удалось разместить и музыкальный автомат, и телефон, и даже флиппер[2]. Да, джин – это еще одна улика: не всякая девушка в такой час станет пить джин в одиночестве – конечно же, четверо посетителей-мужчин и хозяин обратили на нее внимание и наверняка распознали англосаксонский тип, а ко всему этому заметили мокрые чулки и туфли – вон как наследила, – впрочем, обойдется, в городе ярмарка, полно иностранцев, вечером многие из них напиваются и ведут себя, мягко говоря, эксцентрично. Усевшись снова в такси, она закурила, это, как и джин, придало ей сил. Все кончено, она добилась своего. В номере отеля «Палас» она пробыла не более трех минут – двух ей хватило, чтобы сменить чулки, туфли и надеть плащ, а одной – чтобы запереть заранее уложенные чемоданы. Счет был уже выписан, деньги она приготовила, еще минута на раздачу чаевых и ожидание вызванного такси. За две минуты оно доставило ее на вокзал.

Ей уже знаком этот вавилонский храм, ей здесь уже все знакомо.

– К «Сеттебелло»[3], – бросила она носильщику, подхватившему оба ее чемодана и кожаную сумку.

На перроне к ней прицепился какой-то южанин с немыслимо лошадиным оскалом и усами, которые, по его представлениям, должны были неотразимо действовать на женщин, однако, на ее счастье, вдоль «Сеттебелло» расхаживали двое полицейских, этому дешевому донжуану, видно, не улыбалось с ними встретиться, и он почел за лучшее оставить ее в покое.

Билет у нее был на руках, поэтому она сразу вошла в вагон, и четыре минуты спустя поезд тронулся, итак, завтра в восемь утра из аэропорта Фьюмичино она вылетит в Нью-Йорк. Расписание будто навечно врезалось ей в память: в три пополудни самолет приземлится в аэропорту Финикса, и она в числе ста девяноста пяти своих сограждан окажется на американской земле, в безвозвратной дали от Павийского подъемного канала.

2

Звонок был очень вежливый, но иной раз лучше бы уж он вовсе не звонил – так тебе все ненавистны. А внешность посетителя, на чей вежливый звонок пришлось отворить дверь, оправдала самые худшие его ожидания.

– Доктор Дука Ламберти?

Безупречно грамотный, безупречно вежливый, безупречно четкий выговор – в дикторы бы его – больно ударил по нервам: Дука ненавидел все безупречное.

– Да, это я.

Джозефина Тэй

Он встал в дверях, загораживая проход. Одежда гостя тоже страшно его раздражала: светло-серая куртка с темно-серыми замшевыми манжетами – тот, у кого нет денег на пиджак таких не носит, – в руках у него были светло-серые водительские перчатки, но не примитивные, с вырезом на тыльной стороне ладони, нет, никаких тебе вырезов, а на ладони плетенка; пришелец явно выставлял свои шикарные перчатки напоказ, давая понять, что является обладателем автомобиля под стать этим перчаткам.

Похищенная девушка

– Вы позволите мне войти? – В голосе слышалось наигранное дружелюбие.

Он не скрывал своей неприязни к этому человеку, но все же впустил его, ибо неисповедимы пути Господни. Он пригласил гостя в свой бывший кабинет – точнее говоря, эта комната никогда и не была кабинетом, кабинет здесь умертвили в зародыше.

Серия «Эксклюзивная классика»

– Слушаю вас. – Даже не предложив гостю сесть, он повернулся к нему спиной, подошел к окну и уселся сам на подоконник. (Если у вас есть окно, выходящее на площадь Леонардо да Винчи, где все деревья уже покрылись свежей зеленью, значит, у вас есть все.)



– Вы позволите мне сесть? – Молодой человек (наверняка не старше тридцати) будто и не замечал холодного приема: с лица не сходила любезная, светская улыбка.

Josephine Tey

THE FRANCHISE AFFAIR

Его вопрос остался без ответа; в одиннадцать утра по площади Леонардо да Винчи, этому маленькому заброшенному оазису, лишь изредка проезжают колясочки с невинными младенцами да поразительно пустые трамваи, – да, только в такой час, в такой тихий и немного пасмурный апрельский день Милан еще можно любить.



– Наверно, мне не следовало бы являться без звонка, – заявил незнакомец, игнорируя враждебность хозяина, – но, знаете, есть вещи, о которых не говорят по телефону. – Он заговорщицки подмигнул, словно они были приятели.

Перевод с английского М. Прокопьевой

– Это почему? – С подоконника ему было видно, как, волоча сумку на колесиках, мирная домохозяйка возвращается домой.



– Извините, я еще не представился, мое имя – Сильвано Сольвере, вы меня не знаете, зато знакомы с моим другом, собственно, это он и посоветовал к вам обратиться.



– Кто же ваш друг?

© Перевод. М. Прокопьева, 2023

Не испытывая ни малейшего любопытства, он лениво пытался отгадать, какую вонючую бутылку собирается откупорить перед ним этот тип. Сразу видно, грязный торгаш: и физиономия, и шикарный вид, и безукоризненные манеры – все говорит за то, что ему сейчас предложат очередную мерзость.

© ООО «Издательство АСТ», 2025

– Адвокат Сомпани, припоминаете?

На этот раз воспитание, видимо, не позволило ему подмигнуть, едва заметная ухмылка лишь прозвучала в голосе, если это возможно, он все же, должно быть, надеется установить между ними доверительные отношения, как между сообщниками. Ох уж эти хитрюги, все они – неисправимые тупицы!

Глава 1

– Да, помню.

Весенним вечером, когда часы показывали четыре, Роберт Блэр подумывал о том, чтобы пойти домой.

Еще б ему не помнить! Он бы предпочел, чтоб ему добавили срок, лишь бы не сидеть в одной камере с Туридду Сомпани. Другие заключенные – вполне приличный народ: мошенники, воры, бандиты, а Туридду Сомпани – нет, этот законченный мерзавец, одна рожа одутловатая чего стоит! – и особенно Дуку раздражало, что он адвокат: если адвокат попадает в тюрьму, то это либо смешно, либо страшно, и ведь получил-то всего два года, а заслужил наверняка все двадцать – посадил за руль приятеля, который не умел водить машину да к тому же был на взводе, ну, приятель и загремел вместе со своей подружкой в Ламбро, возле шлюза Фаллата, а сам Туридду бегал по берегу и звал на помощь; история настолько темная, что даже самый строгий прокурор не смог ничего из этого омута выудить, хотя все – и судьи, и адвокаты, и публика в зале суда – чувствовали, что приятель Туридду Сомпани в Ламбро угодил не случайно.

Разумеется, раньше пяти офис не закроется. Но когда ты единственный Блэр в конторе «Блэр, Хэйуорд и Беннет», домой можно идти, когда пожелаешь. А если по большей части занимаешься завещаниями, составлением нотариальных актов о передаче имущества и инвестициями, во второй половине дня спрос на твои услуги невелик. А если живешь в Милфорде, где последняя почта приходит в три сорок пять, рабочий день заканчивается задолго до четырех.

– Ну так вот, адвокат посоветовал мне обратиться к вам за помощью, – продолжал безукоризненно вежливый синьор, притворяясь слегка смущенным, хотя этот вряд ли смутится, даже если посадить его голым на коня вместо Гарибальди посреди площади Кайроли в час аперитива.

– Какого рода помощь? – спокойно спросил он (в его положении поневоле приходится сохранять спокойствие, иначе давно бы наложил на себя руки). Затем слез с подоконника и уселся на скамеечку прямо перед этим грязным торгашом с его вонючими бутылочками, одна из которых вот-вот будет откупорена.

Телефонных звонков тоже не ожидалось. Товарищи по игре в гольф сейчас где-то между четырнадцатой и шестнадцатой лунками. На ужин никто не пригласит, поскольку в Милфорде подобные приглашения до сих пор пишутся от руки и отправляются по почте. И тетушка Лин не станет звонить и просить по пути домой купить рыбу, поскольку раз в две недели она ходит в кино, а фильм уже минут двадцать как начался.

Врач, изгнанный из Ассоциации врачей, то есть как раз такой человек, как он, представляет собой приманку для людей определенного сорта. С тех пор как он вышел из заключения, перед ним стали открываться самые радужные перспективы. К примеру, все забеременевшие девчонки в районе, которым необходимо избавиться от ребенка, считают своим долгом обращаться именно к нему; он так устал от напрасных слез и обещаний покончить с собой, что в конце концов снял с двери табличку «Д-р Дука Ламберти», остались только две дырочки от шурупов, но и это не помогло. От токсикоманов тоже отбоя нет: по их мнению, врач, исключенный из Ассоциации, всегда выпишет тебе нужный рецепт, благо справочники под рукой, а карьера все одно погорела, так что никакого риска, внушают ему субчики с синюшными ногтями и пальцами в красных прожилках – сил нет глядеть на них! Еще одна категория его обширной клиентуры – проститутки, подцепившие заразу: «Мне к обычному доктору нельзя, он сразу в полицию заявит, и фараоны заметут меня под каким-нибудь предлогом»; да, он и впрямь доктор «необычный», исключительный: три года отсидел за эвтаназию, имел богатую практику в Сан-Витторе – кто же теперь лучше него вылечит сифилис?

Итак, Роберт сидел в кабинете, пропитанном ленивой атмосферой весеннего вечера в маленьком торговом городке, и, уставившись на последнюю лужицу солнечного света на столе (из красного дерева, с латунными вставками, который дедушка привез из Парижа, ошеломив тем самым все семейство), думал о том, что пора идти домой. Солнце освещало чайный поднос; в конторе «Блэр, Хэйуорд и Беннет» не было принято подавать чай в обычной кружке на лакированном жестяном подносе с росписью. Каждый рабочий день ровно без десяти четыре мисс Тафф приносила в кабинет поднос, покрытый красивой белой салфеткой, на которой размещались фарфоровая, с синим узором чашечка чая и в тон ей тарелка с двумя печеньями: по понедельникам, средам и пятницам это были крекеры, по вторникам, четвергам и субботам – диетические.

Посетитель наконец откупорил свою бутылочку:

– Видите ли, дело весьма деликатное, адвокат Сомпани предупредил меня, что вы человек строгих правил и, возможно, откажете, но случай из ряда вон выходящий, надеюсь, вы поймете, девушка выходит замуж, ну и...

Праздно разглядывая поднос, он задумался о том, что тот символизирует преемственность поколений в «Блэр, Хэйуорд и Беннет». Сервиз он помнил с малолетства. Когда он был совсем маленьким, кухарка у них дома носила на этом подносе хлеб из булочной, а потом молодая мать забрала его и принесла в контору, чтобы на нем подавали чашки с синим узором. Салфетка появилась много лет спустя одновременно с мисс Тафф. Мисс Тафф была продуктом военного времени – первой женщиной, занявшей место секретаря в престижной адвокатской конторе Милфорда. Появление незамужней, серьезной, сухопарой мисс Тафф произвело революцию, которую фирма пережила практически без потрясений, и теперь, почти четверть века спустя, невозможно было представить себе, что худощавая, седовласая, исполненная достоинства мисс Тафф когда-то была сенсацией. По правде говоря, с момента ее появления единственным изменением в заведенном с незапамятных времен порядке стала салфетка на чайном подносе. В доме мисс Тафф на голый поднос никогда ничего не ставили; если подумать, то и ломтик кекса нельзя положить прямиком на тарелку – обязательно нужно подстелить салфетку или ткань. Потому мисс Тафф с подозрением глядела на неприкрытый поднос. Более того, узор показался ей отвлекающим, отбивающим аппетит и «странным». Однажды она принесла из дома салфетку: простой, непритязательный кусок белой ткани, с какого и положено есть. А отец Роберта, которому нравился лаковый поднос, посмотрел на чистую белую ткань и был тронут тем, как молодая мисс Тафф отождествляет себя с интересами фирмы. Салфетка прижилась и теперь ощущалась столь же неотъемлемой частью жизни фирмы, как и ящики с документами, и медная табличка, и ежегодная простуда мистера Хезелтайна.

Омерзительное зловоние так и полилось из бутылочки вместе с безупречным выговором этого безупречного носителя миазмов. Короче говоря, девушке требовалась «гименопластика» – случай из ряда вон выходящий, девушка выходит замуж, а жених уверен, что она непорочна. По сути, вся необычность данного случая в том, что девушка, утратившая девственность в результате былых заблуждений, не решается признаться в этом своему нареченному, ибо знает: тот под горячую руку и прибить может. Таким образом, «гименопластика» – элегантный и наименее драматичный выход из положения; и никто в накладе не останется: жених будет счастлив тем, что взял в жены девицу, невеста – что нашла достойного мужа, а он, доктор Дука Ламберти, получит триста тысяч задатку, а по завершении операции еще семьсот тысяч.

– Постарайтесь убраться отсюда в течение десяти секунд, на одиннадцатой я размозжу вам голову. – Дука театральным жестом вытащил из-под себя скамеечку и медленно, но решительно поднялся на ноги. (Тот, кто однажды выучился играть, уже не в силах от этого отказаться.)

Глядя на синюю тарелку, на которой подали печенье, Роберт вновь испытал странное ощущение в груди. Конкретно с этим диетическим печеньем оно никак связано не было; по крайней мере, физически. Оно имело отношение к неизбежности печенья, к спокойной уверенности в том, что в четверг будет диетическое, а в понедельник – крекер. Еще в прошлом году рутина ему ничем не мешала. Иной жизни, кроме тихого, спокойного существования в родном городе, он никогда не желал. Ему и сейчас не хотелось ничего другого, но в последнее время в голове у него то и дело появлялась чужеродная мысль, неуместная и непрошеная. Если облечь ее в слова, выходило что-то вроде: «Это все, чего ты когда-либо достигнешь». И от этой мысли в груди на мгновение возникал спазм. Как будто накатывала паника. Похожим образом в возрасте десяти лет у него сжималось сердце при воспоминании о предстоящем визите к дантисту.

– Еще одно слово, – продолжал тот, ничуть не испугавшись (все эти хитрюги – страшные тупицы!), – возможно, вас привлечет перспектива быть восстановленным в Ассоциации врачей, у меня, знаете ли, есть кое-какие связи...

Роберта это раздражало и озадачивало. Он считал себя счастливым и удачливым человеком, к тому же взрослым. С чего бы этой чуждой мысли атаковать его и вызывать досаду, от которой сдавливало ребра? Чего ему не хватало в жизни?

3

Жены?

В квестуру он отправился пешком. Карруа сидел у себя в кабинете и закусывал: на его рабочем столе стояла тарелка с булочкой – пустой булочкой, без ничего – и несколькими маслинами, а рядом – стакан белого вина. За разговором Карруа брал и осторожно надкусывал маслины, а Дука тем временем выложил на стол тридцать купюр по десять тысяч – аванс, полученный от торговца миазмами, – а в самом темном углу кабинета (в квестуре, как ему давным-давно растолковал отец, «чем ближе к выходу, тем больше света, чем дальше вглубь, тем гуще тьма») сидел Маскаранти и все строчил, строчил (такого поди удержи!).

Он мог бы жениться, если б захотел; по крайней мере, так ему казалось. Вокруг было много незамужних дам, и никто из них не выказывал к нему неприязни.

– Значит, он обещал восстановить тебя в Ассоциации? – переспросил Карруа, сосредоточенно обгладывая маслину.

Заботливой матери?

– Да, и даже рассказал, как это сделает. Сразу видно, он в таких делах не новичок.

Никакая мать не могла бы заботиться о нем с большей самоотверженностью, чем тетя Лин, добрая, милая тетя Лин.

– А может, врет?

Богатства?

– Не думаю. Сказал, что хорошо знаком с одним влиятельным политическим деятелем, который, как тебе и мне хорошо известно, может многое. – И он назвал имя.

Разве он когда-либо желал того, что было ему не по средствам? Если это не богатство, то он вообще не знает, что такое богатство.

– По-твоему, он искренне желает тебе помочь?

Приключений?

– Нет, по-моему, он совсем этого не желает. – Грязная, мерзкая, вонючая сделка, но раз уж влип – нечего рассуждать о принципах.

Но он никогда их не жаждал. Ему вполне хватало тех, что предоставляла охота или ничья на шестнадцатой лунке.

– Маскаранти, займись ты наконец этим баром, доколе они будут присылать мне тухлые маслины!

Тогда чего?

– Я им уже говорил.

Откуда эти мысли: «Это все, чего ты достигнешь»?

– Совсем стыд потеряли: даже полиции сбывают тухлятину, – заметил Карруа, расправившись с маслинами и принимаясь за булочку; он то и дело косился на стопку купюр. – Значит, ты решил встать на этот путь?

Возможно, думал он, глядя на синюю тарелку, где раньше было печенье, все дело в том, что детские ожидания чудесного завтрашнего дня подсознательно продолжали жить в душе мужчины до тех пор, пока их еще можно было реализовать, и лишь после сорока, когда надежды на воплощение оставалось мало, они приобретали форму сознательных мыслей, будто утраченный фрагмент детства, требующий внимания.

– Мне нужны деньги, – сказал Дука.

Разумеется, он, Роберт Блэр, искренне надеялся, что до конца его жизни ничего не изменится. Он со школьной скамьи знал, что поступит на службу в контору и однажды унаследует дело отца. С добросердечной жалостью взирал он на мальчиков, у которых не было приготовленного для них заранее места в жизни, не было Милфорда, полного друзей и воспоминаний, и английской преемственности, обеспеченной фирмой «Блэр, Хэйуорд и Беннет».

– Ты надеешься заработать их в полиции? Однако у тебя странные представления. – Он отхлебнул из стакана. – Маскаранти, достань-ка мне дело Сомпани. Н-да, странно, что этот парень просит тебя сделать предсвадебную штопку и ссылается на Туридду Сомпани, когда Туридду уже несколько дней как на том свете. Его вместе с сожительницей нашли в тысяча третьем квадрате Павийского канала. Не могу поверить, чтоб твой клиент не знал об этом. С какой же стати ему ссылаться на покойника, ведь ты тоже вполне мог знать, что Туридду покойник.

– Не только мог, но и знал!

Ныне в фирме отсутствовал Хэйуорд; это продолжалось с тысяча восемьсот сорок третьего года, однако заднюю комнату в конторе занимал юный отпрыск рода Беннетов. Именно «занимал» – вряд ли он там работал. Более всего Невил увлекался сочинительством стихов, настолько оригинальных, что понять их способен был лишь он сам. Роберт считал стихи предосудительными, но поощрял безделье, ибо не мог забыть, что, когда сам занимал ту комнату, целыми днями упражнялся с клюшкой для гольфа, забрасывая мяч в кожаное кресло.

Дука, приподнявшись, взял последнюю сморщенную маслину, которую Карруа оставил на тарелке. Зверски хотелось есть, он остался теперь в Милане один, никто его не кормит, а питаться в траттории не по карману. Маслина, как ни странно, оказалась вполне съедобной.

– И еще кое-что мне известно, даже без того, чтоб заглядывать в дело: три с половиной года назад Туридду посадил в свою машину одного приятеля и девку, и не просто в машину, а за руль. Тот не умел водить и был пьян, вот они и свалились в Ламбро возле шлюза Фаллата. Трагическая гибель – так, кажется, принято выражаться? Меня, как ты знаешь, раздражают повторы. Несколько лет спустя Сомпани и его милашка столь же трагически погибают, спускаются, тоже в машине, на дно Павийского канала. А тебя они не раздражают? – Он имел в виду повторы.

Солнечные лучи соскользнули с краешка подноса, и Роберт решил, что пора уходить. Если выйти сейчас, он успеет пройтись по Хай-стрит до того, как восточный тротуар скроется в тени. Прогулки по Хай-стрит в Милфорде все еще доставляли ему явное удовольствие. Не сказать, что Милфорд как-то особенно красив. Подобные городки к югу от Трента исчислялись сотнями. Но он был олицетворением качества английской жизни последних трехсот лет. Начинаясь у старого, времен конца правления Карла Второго, построенного вровень с тротуаром доходного дома, где разместилась контора «Блэр, Хэйуорд и Беннет», Хай-стрит плавно уходила на юг. Минуя кирпичные постройки георгианской эпохи, деревянные и оштукатуренные елизаветинские здания, каменные викторианские и украшенные лепниной дома эпохи Регентства, она заканчивалась у скрытых вязами эдвардианских вилл. То тут, то там среди оттенков розового, белого и коричневого возникал фасад из черного стекла, выделявшийся подобно разодетому выскочке на вечеринке; впрочем, его оправдывал хороший вкус других зданий. Даже многочисленные деловые предприятия милосердно обошлись с Милфордом. Конечно, в южном конце улицы заманчиво блистал золотым и красным американский торговый дом, ежедневно оскорбляя своим видом мисс Трулав, хозяйку чайной, разместившейся в доме елизаветинской эпохи и поддерживаемой при помощи выпечки сестры мисс Трулав и имени Анны Болейн. Но Вестминстерский банк, проявив скромность, не виданную со времен ростовщиков, приспособил Уиверс-холл под свои нужды без капли мрамора, а «Соулз», оптовая фирма по продаже лекарств, заняв старую резиденцию Уиздомов, не внесла ни малейших изменений в ее вытянутый, чудаковатый фасад.

Карруа отпил еще вина.

– Кажется, я начинаю понимать. Врач – это тот же полицейский, а болезнь – это, как правило, преступник, которого необходимо выследить и поймать. Ты ведь потому и был хорошим врачом, что унаследовал от отца задатки полицейского. – Затяжным глотком он осушил стакан. – Да, и меня они раздражают, но даже если наша догадка верна, то дело это очень запутанное и опасное.

Это была симпатичная, веселая, суетливая улица, где прямо из мощеных тротуаров росли подстриженные липы, и Роберт Блэр ее очень любил.

Дука встал.

Только он собрался встать, как зазвонил телефон. В других местах принято, чтобы телефоны звонили в приемной, где к ним подойдет помощница, спросит, что вам угодно, и скажет, что если вы будете так добры подождать секундочку, она вас «соооооединит». После этого вас свяжут с тем, с кем вы желаете поговорить. Но только не в Милфорде. Ничего подобного в Милфорде не потерпят. Если вы звоните по телефону Джону Смиту, то рассчитываете, что трубку возьмет лично Джон Смит. Поэтому тем весенним вечером в конторе «Блэр, Хэйуорд и Беннет» телефон зазвонил именно в кабинете Роберта на столе из красного дерева с латунными вставками.

– Что ж, не хочешь давать мне работу – дело твое. Я пошел.

Потом Роберт часто задавался вопросом, что случилось бы, раздайся звонок на минуту позже. За одну минуту, за шестьдесят ничтожных секунд, он успел бы снять пальто с колышка в коридоре, сунуть голову в кабинет напротив, чтобы сообщить мистеру Хезелтайну, что уходит, выйти под бледные лучи солнца и направиться вниз по улице. На звонок ответил бы мистер Хезелтайн и передал бы женщине, что Роберт ушел. Она бы повесила трубку и попробовала бы связаться с кем-нибудь другим. Дальнейшее представляло бы для него чисто теоретический интерес.

У Карруа, который до сих пор говорил неправдоподобно нормальным голосом, наконец-то прорезался его истинный тембр.

Но телефон прозвонил аккурат в это время. Роберт протянул руку и взял трубку.

– Не-ет! – завопил он что было мочи. – Не то что давать работу, я даже видеть тебя не желаю! Ты неврастеник и в работу вкладываешь все жилы, всю ненависть, дай тебе волю, ты преступников не арестовывать будешь, а глотать заживо. А полиция – это защита общества, она обязана преступников передавать в руки правосудия. К тому же у тебя сестра, а у сестры ребенок, ты о них думать должен – так нет, вечно лезет на минное поле! Знаешь, как в Милане говорят: «Кто мины разряжает, тому и на воздух взлетать». – Он схватил со стола пачку купюр и с яростью потряс ими у Дуки перед глазами. – Думаешь, я не понял, зачем ты взял деньги у этого подонка? Чтобы войти в игру! А если тебя потом найдут в канаве с перерезанной глоткой, что я скажу твоей сестре? Да за тебя в случае твоей смерти государство даже десяти лир пенсии не положит, ведь кто ты есть? Агент – ничего большего я предложить тебе не могу, полицейский агент может подыхать, как ему вздумается, и все плевать на него хотели! Ну к чему тебе это? Поездил бы лучше по стране со своими лекарствами, деньжонок бы заработал, а?

Дука слушал его вполуха; вообще-то ему нравилось слушать, как разоряется Карруа, но эта весна, похоже, сделала его непримиримым ко всем.

– Это мистер Блэр? – раздался низковатый женский голос, который в любое другое время звучал бы уверенно, но сейчас его владелица то ли задыхалась, то ли очень спешила. – Ах, как я рада, что застала вас. Боялась, что вы уже ушли. Мистер Блэр, вы меня не знаете. Моя фамилия Шарп. Марион Шарп. Я живу с матерью в доме под названием «Франчайз» на Ларборо-роуд.

– Наверно, ты прав, у меня не те нервы, чтоб служить в полиции. Вот ты – другое дело, само спокойствие, – сказал он и направился к двери.

– Да, мне это известно, – сказал Блэр.

– Постой, Дука, вернись, – произнес Карруа так тихо, что Дука даже растрогался.

Он знал Марион Шарп в лицо, как знал всех в Милфорде и его окрестностях. Высокая, худощавая, темноволосая женщина лет сорока, склонная носить яркие шелковые платки, подчеркивавшие ее цыганскую смуглость. По утрам она ездила за покупками на побитом старом автомобиле, на заднем сиденье которого восседала ее седовласая мать, прямая, хрупкая, несколько нелепая и как будто выражавшая какой-то молчаливый протест. В профиль старая миссис Шарп напоминала мать Уистлера, но когда поворачивалась и демонстрировала яркие, светлые, холодные, как у чайки, глаза, то становилась похожа на провидицу. Словом, неприятная старушка.

Он снова подошел к столу.

– Сядь.

– Вы меня не знаете, – продолжал голос, – но я видела вас в Милфорде. Вы кажетесь добрым человеком, а мне нужен адвокат. Нужен прямо сейчас, сию минуту. Единственный адвокат, с которым мы имеем дело, находится в Лондоне – в смысле, это лондонская контора, и вообще-то она не наша. Можно сказать, что она перешла к нам по наследству. Но сейчас у меня беда, и мне требуется юридическая помощь, вот я и вспомнила о вас и подумала, что вы могли бы…

Он сел.

– Если дело в машине… – начал Роберт.

– Извини, я погорячился.

«Беда» в Милфорде означала одно из двух: либо задержка алиментов, либо нарушение дорожно-транспортных правил. Поскольку дело касалось Марион Шарп, вероятнее всего второе. Впрочем, это не важно, так как ни тем, ни другим «Блэр, Хэйуорд и Беннет» не заинтересовались бы. Он передаст ее Карли, способному пареньку на другом конце улицы, обожающему судебные дела. Ему приписывали способность вызволить дьявола из ада. («Вызволить! – воскликнул кто-то однажды вечером в пабе “Роза и корона”. – Ему и не такое по силам. Он может собрать кучу подписей в защиту старого грешника».)

Он промолчал.

– Если дело в машине…

– Так о чем вы договорились с тем прохвостом, как бишь его?

– В машине? – переспросила она, будто силясь вспомнить, что это такое. – Ах, поняла. Нет. О нет, ничего такого! Дело куда более серьезное. Замешан Скотленд-Ярд.

Маскаранти уже с минуту стоял в кабинете с папкой в руках и слушал.

– Скотленд-Ярд!

– Сильвано Сольвере, – вставил он. – Я уже просмотрел весь архив – на него ничего нет. Можно еще порыться в картотеке отпечатков, имя какое-то подозрительное... Зато я нашел досье сожительницы Сомпани – любопытное дельце: недостойное поведение в общественном месте... недостойное поведение... недостойное поведение... пьяный дебош... пьяный дебош... пьяный дебош... Доставлена в клинику – с белой горячкой, ясное дело, – участвовала в нападении на штаб-квартиру некой партии вместе с забастовщиками – помните, они там еще устроили поджог? – Маскаранти перевел дух. – Ну и, конечно, проституция и бродяжничество.

Для мирного провинциального адвоката и джентльмена, каковым был Роберт Блэр, Скотленд-Ярд казался не меньшей экзотикой, нежели Ксанаду, Голливуд или прыжки с парашютом. Как законопослушный гражданин, он хорошо ладил с местной полицией, чем и ограничивалась его связь с преступным миром. Его близость к Скотленд-Ярду исчерпывалась совместным времяпрепровождением на поле для гольфа с местным инспектором, добрым малым, который играл очень хорошо и порой, когда дело доходило до девятнадцатой лунки, позволял себе сболтнуть немного лишнего о работе.

– И как же зовут эту благородную даму?

– Я никого не убивала, если вас это беспокоит, – торопливо сообщил голос.

– Адель Террини.

– Вопрос в другом: вас подозревают в убийстве? – Что бы она ни натворила, это явно дело для Карли. Он должен передать ее Карли.

– Ладно, вернемся к нашим баранам. Так на чем вы порешили с этим типом – Сильвано Сольвере, который вызывает у меня ассоциацию то ли с содой, то ли с солью. – Произнеся эти слова, Карруа подумал: в этом проклятом заведении недолго и полным идиотом стать.

– Нет, дело вовсе не в убийстве. Меня подозревают в похищении. Или в том, что я кого-то силой удерживала, уж не знаю. Не могу объяснить по телефону. В любом случае мне прямо сейчас нужно…

– Он заедет за мной и отвезет к синьорине. – Вот так, чего проще, казалось бы.

– Знаете, не думаю, что вам нужен именно я, – сказал Роберт. – Я почти ничего не знаю об уголовном праве. Моя контора не занимается подобными делами. Кто вам нужен, так это…

– Отвезет, значит, к синьорине... А ты, стало быть, сделаешь ей операцию? Кстати, она сложная, эта операция, риск есть?

– Я не ищу адвоката по уголовным делам. Мне нужен друг. Кто-то, кто будет стоять рядом и следить, чтобы на меня не давили. То есть подсказывать, когда мне не следует отвечать, если я этого не хочу, и тому подобное. Для этого ведь не обязательно разбираться в уголовных делах?

Объясняя ему технику хирургического вмешательства, Дука использовал в речи чисто медицинские термины: он, так же как и Карруа, терпеть не мог вульгарности. – Конечно, врач, исключенный из Ассоциации, не имеет права даже пластырь наложить, но с разрешения полиции...

– Да, но контора, которая обычно взаимодействует с полицией, принесла бы вам намного больше пользы. Контора, которая…

– А если заражение крови и девушка умрет, что тогда? – спросил Карруа.

– Ты прекрасно знаешь, что мне нечего ответить. – Дука нервно передернул плечами. – Либо ты идешь на риск и вступаешь в контакт с этими людьми, чтобы выяснить все подробности, либо оставляешь дела Туридду и его подруги в архиве и притворяешься, что слыхом не слыхал о Сильвано Сольвере, а я возвращаюсь восвояси.

– Вы пытаетесь сказать, что вам это не интересно, не так ли?

– Да я не о себе, я о тебе беспокоюсь, – смиренно заметил Карруа. – Ведь ежели девица умрет или получит серьезное осложнение, у тебя все равно будут неприятности, независимо от разрешения полиции.

– Нет, конечно, нет, – поспешил заверить ее Роберт. – Я действительно думаю, что было бы разумнее…

– А сейчас у меня их нет!

– Знаете, каково мне сейчас? – перебила она. – Я чувствую себя так, будто тону и не могу выбраться на берег, а вы, вместо того чтобы протянуть мне руку, указываете, что выбираться лучше на противоположный берег.

Карруа задумчиво поглядел за окно, на залитый солнцем двор, и в голосе его прозвучала неподдельная грусть:

На мгновение повисла тишина.

– Одним словом, ты решил?

– Напротив, – сказал Роберт, – я могу порекомендовать вам специалиста по спасению утопающих. Уверяю вас, он куда лучше меня, обыкновенного любителя. Бенджамин Карли знает о защите обвиняемых куда больше, чем любой другой в здешних краях, и…

– Да, сколько раз можно повторять! – Иногда самые умные люди становятся жуткими тупицами.

– Хорошо.

– Кто? Этот ужасный маленький господин в полосатых костюмах? – Ее низкий голос резко повысился и надломился. Снова наступила тишина. – Прошу прощения, – овладев собой, нормальным голосом сказала она, – это было глупо. Но видите ли, я позвонила вам не потому, что считаю вас самым умным («Ах вот как», – подумал Роберт), а потому что я в беде и надеюсь получить совет от человека моего круга. А вы похожи на человека моего круга. Прошу вас, мистер Блэр, помогите. Вы мне нужны. У меня в доме люди из Скотленд-Ярда. Если вы решите, что не желаете в это вмешиваться, вы всегда сможете потом передать дело кому-нибудь другому, правда? Но возможно, тут и не во что вмешиваться. Если бы вы просто пришли и «встали на защиту моих интересов», или как это у вас называется, может, все решится само собой. Уверена, это какая-то ошибка. Пожалуйста, не могли бы вы сделать это для меня?

Карруа ненавидел Дуку и восхищался им, так же как некогда его отцом, – удивительная несгибаемость! В кармане ни гроша, карьера загублена, на шее сестра с незаконным ребенком, другой бы о своих проблемах подумал, попытался бы как-то выплыть на поверхность, а он хватается за самую гиблую работу – идет в полицейские и ладно бы еще в Англии или в Америке... нет, в Италии, где на полицейского все шишки: камни от забастовщиков, пули или ножевые раны от бандитов, проклятья от сограждан, нагоняи от начальства и нищенское жалованье от государства.

– Хорошо, только все будет, как я скажу. Маскаранти поедет с тобой.

Роберт Блэр подумал, что в целом, конечно, мог бы. Он был слишком добр, чтобы отказывать в какой бы то ни было разумной просьбе. К тому же она оставляла ему лазейку, если дело окажется слишком мутным. В конце концов, он все-таки не хотел отправлять ее к Бену Карли. Пусть она и сморозила глупость про костюмы в полоску, он понимал ее взгляд на вещи. Если вы действительно что-то натворили и хотите избежать наказания, Карли, несомненно, ваш человек; но если вы попали в беду, запутались и ни в чем не повинны, грубоватые манеры Карли, вероятно, только сильнее навредят.

Его это вполне устраивало.

И все же, положив трубку, он пожалел, что не выглядит менее доступным – как Кельвин или Калибан, – чтобы незнакомки, угодив в неприятности, не бросались к нему в поисках защиты.

– И в машине будет рация.

Вот это уже хуже.

Направляясь к гаражу на Син-лейн, где он оставил машину, Роберт гадал, о каком «похищении» идет речь. Существует ли такое преступление в английском своде законов? И кого она могла бы пожелать похитить? Ребенка? Какого-нибудь ребенка, которого ожидало наследство? Несмотря на большой дом на Ларборо-роуд, складывалось впечатление, что денег у Шарпов очень мало. Или ребенка, с которым законные опекуны, по их мнению, обращались грубо? Возможно. У старухи и впрямь лицо фанатички, да и сама Марион Шарп выглядела человеком, готовым при случае пуститься в авантюру. Да, наверное, это просто неверно понятая филантропия. Задержание «с целью лишить родителей, опекунов и т.  д. власти над…». Он не помнил точную формулировку: считалось ли такое дело уголовным с последующим тюремным заключением или просто проступком? Делами о «похищении и задержании» фирма «Блэр, Хэйуорд и Беннет» не занималась с тысяча семьсот девяносто восьмого года, когда молодой сквайр из Лессоус, слегка перебрав кларета на балу у неких Греттонов, перекинул через седло юную мисс Греттон и ускакал с ней, причем о намерениях сквайра нетрудно было догадаться.

– Рация слишком бросается в глаза, – возразил он. – Ведь теперь, когда я принял эти деньги, они, скорее всего, станут за мной следить – я не случайно сюда пешком пришел. Если они обнаружат рацию в машине, то это верный провал.

Что ж, наверняка теперь, когда в планы Шарпов вмешался Скотленд-Ярд, их легко будет переубедить. Самого Блэра Скотленд-Ярд тоже несколько ошеломил. Неужели ребенок настолько важен, что это дело для главного офиса?

– Маскаранти позаботится, чтоб не обнаружили. Но это еще не все. Я приставляю к вам опергруппу. – Внезапно Карруа снова перешел на крик: – И не говори, пожалуйста, что ты не любишь толкотни! Если ты хоть чуть-чуть смыслишь в нашем деле, то должен понимать, что тебе грозит!

Он не стал говорить, что не любит толкотни: в конце концов, Карруа прав на все сто процентов.

На Син-лейн царила нескончаемая вражда, в которой он старался не участвовать. (Этимологи, если вам интересно, утверждают, что «Син» [1] – всего лишь искаженное «сэнд», но жители Милфорда, конечно, лучше знают: прежде чем луга за городом застроили многоэтажками, улочка вела прямо к аллее влюбленных в Хайвуде.) На узкой улочке непосредственно друг против друга располагались охваченные вечным противостоянием конюшня и новый гараж. Гараж пугал лошадей (как утверждали конюхи), а конюшня постоянно перегораживала улицу из-за ежедневных доставок сена и прочего фуража (так говорили работники гаража). Более того, гаражом управляли Билл Броу, некогда служивший в Корпусе королевских инженеров-электриков и механиков, и Стэнли Питерс из Королевского корпуса связи, а старик Мэтт Эллис, бывший кавалерист, видел в них представителей поколения, уничтожившего кавалерию и тем самым нанесшего оскорбление цивилизации.

– И еще Маскаранти выдаст тебе оружие, – с решимостью, обреченной на поражение, заключил Карруа.

Зимой на охоте Роберт выслушивал точку зрения кавалериста; в остальное время года, пока ему мыли машину, меняли масло, заполняли бак, наступал черед Королевского корпуса связи. Сегодня связист хотел узнать разницу между злословием и клеветой и что именно является диффамацией. Если назвать человека «ремесленником, который работает с жестянками и не может гайки от желудя отличить» – это диффамация?

– Вот это – нет, ты знаешь, что я никогда не ношу оружия.

– Не знаю, Стэн. Надо подумать, – торопливо ответил Роберт, заводя машину.

– А они носят.

Подождав, пока пройдут три усталые клячи, привезшие двух толстых детей и конюха с дневной прогулки («Понимаете, о чем я?» – пробормотал на заднем плане Стэнли), он выехал на Хай-стрит.

Но здесь Дуку было не сдвинуть.

В южном конце улицы лавки постепенно уступали место жилым домам, выходившим крыльцом прямо на тротуар. Чуть дальше шли дома с портиками, за ними виллы с садами и деревьями, а потом – внезапно – поля и просторы.

– Нет, никакого оружия, я и без того слишком опасен. – Он хотел еще добавить, что способен открыть стрельбу безо всяких оснований, но удержался: Карруа и так знает.

Это были фермерские угодья, бесконечные пространства, огороженные живыми изгородями, домов почти не видно. Земли плодородные, но пустынные; можно ехать милю за милей, не встретив ни души. Безмятежные, неколебимые, не изменившиеся со времен Войны Алой и Белой розы поля в окружении живых изгородей сменяли друг друга, горизонт сливался с горизонтом, и картину ничто не нарушало. Современность выдавали лишь телеграфные столбы.

– Ладно, черт с тобой, – сдался Карруа. – Придется Маскаранти тебя подстраховать. Да, вот еще что: очевидно, эти люди будут тебе звонить, так что придется поставить твой телефон на прослушивание.

– Да пожалуйста, сколько угодно!

Вдали, за горизонтом, располагался Ларборо – город велосипедов, стрелкового оружия, жестяных кнопок и клюквенного соуса «Коуанс», где миллион жителей ютились в перенаселенных домах из грязно-красного кирпича, то и дело преодолевая границы в своем атавистическом стремлении к траве и земле. Окрестности Милфорда ничего не могли дать публике, требовавшей наряду с травой и землей еще и чайных лавок и красивых видов; путешествуя, жители Ларборо все как один отправлялись на запад, к холмам и морю, и огромные просторы на севере и востоке пустели и оставались такими же одинокими и чистыми, как во времена своего расцвета. Здесь было «скучно», и это клеймо спасало Милфорд.

– Предупреждаю: я доложу начальству, что веду расследование этого дела. – Карруа поднялся из-за стола. – И запомни, если с тобой что случится, я погорю. Меня сошлют в Сардинию на хлеб и маслины.

– Если не ошибаюсь, ты и здесь ими питаешься.

В двух милях за городом, на Ларборо-роуд, стоял дом под названием «Франчайз». Он притулился на обочине дороги, будто телефонная будка. На закате эпохи Регентства кто-то приобрел поле, известное как «Франчайз», выстроил посередине плоский белый дом и огородил его высокой крепкой стеной из кирпича с большими двойными воротами. Дом никак не был связан с внешним миром. Позади не было хозяйственных построек, в окружающие поля не выходили боковые ворота. В задней части дома в соответствии с требованиями эпохи была построена конюшня, но ее тоже отгораживала стена. Своей неприметностью и изолированностью дом напоминал оброненную на дороге детскую игрушку. Сколько Роберт себя помнил, тут проживал старик, видимо, один и тот же, но поскольку люди из «Франчайза» ездили за покупками в Хэм-Грин, близкую к Ларборо деревню, в Милфорде их никогда не видели. А потом Марион Шарп с матерью стали наезжать по утрам за покупками в Милфорд, из чего стало ясно, что они унаследовали «Франчайз» после смерти старика.

– Остряк нашелся! – рявкнул Карруа. – Да пойми же ты, я вовсе не хочу погореть, поэтому ты должен остаться цел и невредим. Мне наплевать, раскопаешь ты что-нибудь или нет, в конце концов если кто и вырвет эту сорную траву с корнем, так это не мы. Главное – чтоб ты остался жив и дело не попало в газеты.

Роберт задумался: сколько они уже там? Три года? Четыре?

Он вдруг почувствовал, что на душе у него стало спокойнее.

То, что в Милфорде они не завели никаких знакомств, расчетов не упрощало. Пожилую миссис Уоррен, всего-то двадцать пять лет назад купившую одну из первых вилл в сени вязов в конце Хай-стрит в надежде, что для ее ревматизма воздух центральных графств окажется полезнее морского, до сих пор называли «той дамой из Уэймута» (вообще-то она приехала из Суонеджа).

– Идемте, Маскаранти.

– Слушаюсь, доктор, – отозвался тот.

Более того, возможно, Шарпы и не стремились заводить знакомства. Они производили впечатление людей самодостаточных. Дочь он видел пару раз на поле для гольфа. Она играла с доктором Бортвиком, очевидно, по приглашению. Она выполняла дальний удар, как мужчина, и профессионально использовала свои тонкие смуглые запястья. Вот все, что знал о ней Роберт.

– Он не любит, когда его называют доктором, – заметил Карруа (у него на душе спокойнее не стало). – На, возьми эти деньги, распоряжайся ими, как будто они твои. Если вдруг они вздумают тебя обыскать, пусть убедятся, что деньги при тебе.

Подъехав к высоким железным воротам, Роберт увидел, что там уже стоят две машины. Достаточно было взглянуть на ближайшую – такую незаметную, ухоженную, скромную, – чтобы понять, чья она. Выйдя из машины, он подумал: где еще в мире полиция старается быть настолько вежливой и ненавязчивой?

Пожалуй, он прав.

Во второй машине он узнал авто Хэллама – местного инспектора, отличного игрока в гольф.

Внизу, во дворе квестуры, сидел голубь – один-одинешенек, – неподвижно сидел и грелся на солнышке, будто уснул или был высечен из камня. Оснащенная рацией машина Маскаранти чуть не наехала на него, а он и не шелохнулся.

В полицейской машине сидели трое: водитель, а на заднем сиденье – женщина средних лет и то ли ребенок, то ли юная девушка. Шофер скользнул по Роберту мягким, рассеянным и одновременно все подмечающим полицейским взглядом и отвернулся. Лиц пассажиров Роберту рассмотреть не удалось.

4

Высокие железные ворота были закрыты – Роберт не помнил, чтобы когда-нибудь видел их открытыми, – но из чистого любопытства он толкнул одну из тяжелых створок. Железное кружево оригинальных ворот было прикрыто плоскими чугунными листами, очевидно, из викторианского стремления укрыться от постороннего внимания. Слишком высокая стена не позволяла ничего разглядеть с улицы, и, кроме крыши и труб, заметных издали, Роберт никогда не видел «Франчайз».

Звонок был крайне вежливый. Маскаранти плотно затворил дверь кухни, отстегнул пистолет и переложил его в карман пиджака. Дука пошел открывать. Конечно, глупо настораживаться при каждом звонке, но теперь, когда его сестра с девочкой уехала в Брианцу, звонить особенно некому (и впрямь за четыре дня это был первый звонок), да еще так вежливо, в общем, они с Маскаранти сразу поняли: это те, кого они ждут. Первое, на что упал взгляд Дуки, – был чемоданчик (именно чемоданчик, а не большая сумка), и уж потом он увидел длинные стройные ноги, такие же юные, как лицо и фигура в ярко-красном рединготе.

Его ждало разочарование. Дело было не столько в запущенном состоянии дома (а он явно был запущен), сколько в его неприкрытом уродстве. То ли дом строили слишком поздно, и красота прекрасной эпохи обошла его стороной, то ли строитель не разбирался в архитектуре. Он использовал язык времени, но тот, видимо, приходился ему не родным. Все выглядело немного неправильным: окна не того размера, к тому же неправильно расположенные; дверной проем не той ширины, лестничный марш не той высоты. В целом вместо свойственной своей эпохе мягкой благосклонности дом выражал хмурый антагонизм. Шагая по двору к неприветливой двери, Роберт пришел к выводу, что этот дом напоминает ему пса, внезапно разбуженного шагами прохожего, привставшего на передние лапы и пока не решившего, как поступить – броситься на него или попросту залаять. «Что вам тут надо?» – вот с каким выражением взирал на чужака этот дом.

Не успел он позвонить, как дверь уже открыли; причем не горничная, а сама Марион Шарп.

– Доктор Ламберти?

– Я вас увидела, – сказала она, протягивая ему руку. – Не хотела, чтобы вы звонили, мама обычно в это время ложится отдохнуть, и я надеюсь, что мы со всем этим разберемся до того, как она проснется. Тогда ей вообще не будет надобности об этом знать. Не могу передать, как же я вам благодарна за то, что пришли.

Голос был не такой юный, как лицо, и далеко не такой вежливый, как звонок; в интонации явственно слышался миланский диалект, да-да, тяжелый, гортанный выговор миланской провинции, какой можно услышать где-нибудь в Корсико или Колоньо-Монцезе, где вульгарное, хотя и добродушное деревенское наречие смешивается с дальними и чуждыми диалектами.

Роберт пробормотал что-то в ответ и вдруг заметил, что глаза у нее вовсе не темно-карие, цыганские, как ему казалось, а серовато-зеленые. Она сопроводила его в дом, и он, положив шляпу на комод в передней, обратил внимание на потертый ковер.

Дука кивнул и впустил ее, потому что сразу догадался, что это она.

– Я от Сильвано, – сказала гостья, войдя в прихожую.

– Законники здесь, – сказала она, открывая дверь и приглашая его в гостиную.

На ней почти не было косметики, только помада и по-клоунски подрисованные брови, что выглядело особенно нелепо и неприятно на фоне чистого, белого лица. Он жестом пригласил ее в кабинет; чемоданчик, должно быть, весил порядочно; Дука определил это по металлической окантовке и по тому, как она сгибалась от его тяжести.

Роберт предпочел бы сначала поговорить с ней наедине, чтобы ознакомиться с делом, но предлагать это было уже поздно. Очевидно, так она хотела.

– Садитесь пока в кресло.

На краешке стула с расшитым бисером сиденьем устроился смущенный инспектор Хэллам. А у окна, чувствуя себя весьма свободно, восседал на добротном стуле работы Хэпплуайта Скотленд-Ярд в лице худого моложавого человека в прекрасно сшитом костюме.

Ох уж эти хитрецы: прислали девчонку вместо того, чтобы приехать за ним, как было условлено. Никогда правды не скажут!

Оба встали, и Роберт с Хэлламом кивнули друг другу.

Прежде чем сесть, она поставила в угол чемоданчик, сняла редингот (под ним оказалось короткое красное платье и тонкие черные чулки), потом взяла сумочку и, порывшись в ней, вытащила сигареты «Паризьен».

– Полагаю, инспектора Хэллама вы знаете? – спросила Марион Шарп. – А это инспектор Грант из штаба.

– Хотите? – Она протянула ему пачку.

Роберт с любопытством отметил это слово – «штаб». Неужели она уже имела дело с полицией раньше или же ей просто не нравился легкий налет сенсационности у слова «Ярд»?

– Спасибо. – Он любил эти сигареты; интересно, где она их достает, видимо, ездит во Францию или в Швейцарию.

Пожав Роберту руку, Грант сказал:

– Еще кто-нибудь в доме есть? – спросила она.

– Рад, что вы приехали, мистер Блэр. Не только за мисс Шарп, но и за себя.

– Да, один мой приятель. – Приходится говорить правду, не мог же он спрятать Маскаранти в шкаф, как в водевиле. – А что, вас это не устраивает?

– За себя?

– Да нет, я просто так спросила. – Она удобно, без излишней вальяжности, устроилась в кресле. – Как потеплело, да? Хоть и окно открыто, а все равно тепло.

– Я бы не мог продолжать, не имей мисс Шарп поддержки, пусть даже просто дружеской. Но вы адвокат, и тем лучше!

Дука стал вытаскивать из своего скромного стеклянного шкафчика хирургические инструменты. Он был без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами, и ему не было так тепло, как ей. Тепло и холод – ощущения субъективные.

– Да, пожалуй, потеплело.

– Ясно. В чем вы ее обвиняете?

– Я, бывает, и в июле мерзну.

– Мы ни в чем ее не обвиняем… – начал было Грант, но Марион его перебила:

– Обождите, я сейчас вернусь.

– Предполагается, что я кого-то похитила и избила.

Сложив инструменты в стеклянный судок, Дука вышел в кухню. Не глядя на Маскаранти, достал из буфета кастрюлю, вывалил туда эти железяки, залил водой и зажег газ. Итак, после долгого перерыва он возвращается к священной профессии врача; последним актом его медицинской практики было убийство старухи, умиравшей от рака (на профессиональном языке это называется эвтаназией, то есть ускорением неизбежной смерти из соображений гуманности, и карается законом), вот теперь ему предстоит еще одно гуманное деяние – восстановить целостность юной цветущей особы, которую та столь опрометчиво утратила.

– Избили?

– Ну как? – спросил Маскаранти.

– Да, – будто смакуя слова, сказала она. – Понаставила ей синяков.

Только поставив кастрюлю на огонь, Дука взглянул на своего помощника.

– Ей?

– Нормально. – Он понизил голос: – Ты тех, внизу, предупредил?

– Девочке. Она сейчас там, за воротами, в машине.

Он подошел было к окну, выходящему во двор, но тут же передумал, вспомнив, что весной в больших городах из дворов несет заплесневелым камнем, помоями, кухней и вдыхать эти запахи, прямо скажем, удовольствие сомнительное.

– Думаю, лучше начать с самого начала, – сказал Роберт, хватаясь за подобие нормальности.

Маскаранти кивнул; он предусмотрительно захватил с собой карманный передатчик: воистину большое удобство для их работы – с вице-бригадиром Морини, который со своей командой в боевой готовности стоит на улице Пасколи, можно переговорить, просто достав из пиджака эту штуковину.

– Возможно, я могу объяснить, – мягко предложил Грант.