Потом случай познакомил с тетей Валей — дама сия трудилась в гостинице и помогала постояльцам в разрешении полового вопроса. Хоть и не интуровский был отель, однако командированные да туристы, по профсоюзным путевкам прибывшие, охотно общались со степенной, разговорчивой Людочкой. Была она высокого роста, по-своему стройная и рядовому строителю коммунизма нравилась чрезвычайно.

А потом наступили перемены. Естественно, к худшему. Тетя Валя отвалила в Израиль, в отеле появились молодые и полные энтузиазма конкурентки, так что пришлось Заболоцкой несколько сменить амплуа — стать этаким полновесным телефонным сюрпризом: высокую блондинку с мощным бюстом вызывали? Получайте!

День, о котором пойдет речь, как-то не задался с самого утра. Для начала любимец Заболоцкой — персидский котяра Тихон категорически не стал усваивать съеденный фарш и с размахом уделал ковер на полу. Затем выяснилось, что в квартире опять неизвестно откуда появились рыжие муравьи, и в довершение всех бед — ах, если бы так! — позвонила диспетчерша Зойка и сообщила, что надо экстренно собираться на службу. В городе, оказывается, проходил слет российских производителей, и вдали от родных очагов бизнесмены времени зря не теряли — пили все, что горит, и трахали все, что шевелится.

Действительно, когда Людочка появилась в родном агентстве «Жизель» — грязной однокомнатной квартире с треснувшим унитазом и продранным велюровым диваном, всех сотрудниц уже расхватали, а телефон все никак не унимался.

— Да, слушаю вас. — Диспетчер Зойка подняла трубку и, (Криво усмехнувшись, покосилась на Заболоцкую. — Конечно, имеются. Блондинку, чтобы была не плоскодонка? Сделаем. Через пару минут вам перезвонят.

Она записала высветившийся на АОНе номер и стукнула карандашом в стену:

— Хватит жрать, работать надо.

— Иду. — Со стороны кухни послышались тяжелые шаги, и появился Алеша Широкий, он же развозчик, охранник и вообще непобедимый герой-спецназовец, прошедший огонь, воду и медные трубы. Камуфляжная форма пятьдесят шестого размера сидела на нем как влитая, ноги были обуты в огромные ботинки производства еще Третьего рейха, а в ручище бывшего коммандо было зажато полукольцо «краковской»

— Алло. — Не прекращая работать челюстями, Широкий набрал номер и, услышав, что линия соединилась, мощно прожеванное заглотил. — Это вам девочку хочется? Час — полтинник, не меньше двух. Годится? Говорите, куда ехать. В «Москву», апартаменты такие-то? — Он задумался на секунду — первые цифры телефонного номера вроде бы соответствовали району Старо-Невского — и, кивнув, подмигнул Заболоцкой: — Ждите, будем минут через сорок.

Откуда он мог знать, что звонили из коммунальных дебрей дома, действительно расположенного неподалеку от гостиницы «Москва»?

— Поехали! — Широкий успел еще глотнуть на кухне чаю и, выскочив на улицу, с пол-оборота завел зеленую «пятерку». — Заправил тачку турмалайским бензином, так она теперь ласточкой летает. Можешь, Людка, разогревать свой «пирожок», остыть не успеет — шмелем доедем.

Однако верно гласит народная мудрость — не говори гоп… Не успел Широкий вырулить на Ленинский проспект, как ехавший следом за «пятеркой» «шевроле-блейзер» вдруг обогнал ее и неожиданно дал по тормозам, да так резко, что пришлось уходить юзом в правый ряд. Двигатель «жигуленка» заглох, а из джипа лихо выскочили трое молодцов, и, распахнув «пятерочную» дверь, один из них приставил газовую пушку Широкому под ухо.

— Что ж ты, пидор, дистанцию не держишь? Ответишь соской своей.

— Парни, вы чего это, парни!

Хоть и газовый ствол, а если вплотную — запросто полчелюсти вынесет, и герой-спецназовец решил свою удаль держать при себе. Тем более что шкур немерено, а жизнь — она одна. А тем временем крепкие руки уже потащили Заболоцкую из «пятерки» в джип, и она поняла, что проклятый день и не мог завершиться иначе: бандитствующие ублюдки сейчас ее куда-нибудь отвезут и хорошо, если только устроят субботник, плавно переходящий в воскресник. Сразу же вспомнились жуткие истории о несчастных, проданных в рабство, о маньяках-насильниках, расчленяющих заживо свои жертвы опасной бритвой, и, оттолкнув ближайшего из похитителей, Заболоцкая крикнула пронзительно;

— Помогите!

Но напрасно — сильным ударом ей разбили лицо и, полубесчувственную, поволокли в джип.

— Ну ты, сука лакшовая, шевели грудями!

В самом деле, откуда может ждать помощи шкура, если, по понятиям, вступиться за нее — в подлость? Натурально, западло.

Широкий вышел наконец из ступора и, запустив мотор, так дал по газам, что «пятерку» понесло, как кусок мыла на мокром полу в бане, — в самом деле, финский бензин был очень хорош.

Тем временем подгоняемый голодом Алексей Алексеевич Снегирев тоже выкатился на Ленинский проспект. Машину он вел на автомате, а где-то в глубине сознания непроизвольно строил некий алгоритм — как сварит макароны в чуть подсоленной воде, затем промоет их, непременно кипятком, и, заправив маслом, смешает с тем, чему название придумать невозможно, — с амброзией из соуса «кубанского», сметаны, перца и чеснока. Внезапно полет его гастрономических фантазий был прерван увиденным, и нога непроизвольно потянулась к педали тормоза.

Собственно, ситуация была самая банальная — бандитствующая шелупонь решала половой вопрос, однако молодые люди, бьющие по лицу женщину, пусть даже продажную, явно заслуживали самого пристального внимания.

Мигнув поворотником, «мышастая» начала принимать вправо, обиженно загудели «подрезанные» соседи, и, когда Удалось разглядеть потерпевшую в деталях, Снегирев вдруг усмехнулся — вот это подарок судьбы, не всегда удается совместить приятное с полезным. Он стремительно запарковался перед самым джипом и приготовился действовать со всей возможной решительностью.

Однако недаром говаривал китайский полководец Сунь Цзы, что война — это путь обмана, и Скунс первым делом радостно осклабился:

— Едрена вошь, вот это встреча! Сенька, кореш, ты откинулся никак?

Самый амбалистый из любителей халявного спаривания удивленно раскрыл глаза и скривился:

— Буркалы протри, брат. Ты мне троюродный.

Эх, молодость, молодость. Не надо никогда при разговоре с незнакомцем стоять вроде самца гориллы в период брачных игрищ — с гордо поднятой башкой и широко расправленной грудью. Подбородком хорошо бы кадык прикрыть, а ноги лучше согнуть в коленях, чтобы пах убрать куда подальше. От греха…

— На подельника моего ты машешь, корешок, один в один. Вот век воли не видать. — Сплюнув, Скунс чирканул ребром ладони поперек своего горла и тут же всадил указательный палец собеседнику в яремную впадину. — Тот тоже перед смертью был совсем плохой и зеленый…

Амбал в самом деле побледнел как мел и, обхватив ладонями шею, с хрипом уткнулся мордой в снег. Сможет он проглотить слюну в ближайшие тридцать секунд — его счастье, ну а если нет, значит, не судьба. Через мгновение рядом с «Сенькой» залег его соратник, тоже скрючившись, однако руки держа по-другому — в паху. Скунс его избавил от половых проблем кардинально, надо думать, навсегда, и, не теряя времени, устремился к джипу, в салон которого третий молодец пихал едва живую от страха Заболоцкую. Скрипел снег под мужскими ногами, матерный рык заглушал негромкие женские крики, однако внезапно все стихло.

Смачно приложившись затылком о поребрик, бандит рухнул на землю, ошалевшая Людочка молча опустилась на сиденье, а Скунс, глянув по сторонам, поинтересовался:

— Ну как? Их подождешь или, может, я тебя подкину?

Раздумывать Заболоцкая не стала и, с быстротой молнии забившись в «Ниву», уткнулась разбитым лицом в ладони — рыдать.

Испортив в джипе замок зажигания, Скунс тоже забрался в «мышастую», запустил мотор и плавно тронулся с места.

— Поплачь, поплачь, для мочевого пузыря очень полезно. Тебя, красавица, как зовут-то?

— Агнесса, — привычно соврала Заболоцкая и, внимательно осмотрев себя, снова пустила слезу: под глазом наливался огромный лиловый фонарь, разбитый нос распух, а главное, канадская дубленка была испорчена напрочь.

— Хорошее имя, только скучное очень, — улыбнувшись, одобрил Снегирев и представился сам: — Фердинанд. Тебя куда?

Оказалось, ехать было недалеко. Спящая за деньги красавица обреталась в хрущобе на улице имени партизанки Зинули Портновой. Когда «мышастая» остановилась, она подняла покрасневшие глаза на Снегирева:

— Смелых мужиков уважаю. Пошли… Без денег. — И, заметив, что тот не отреагировал, привела решительный аргумент: — Пойдем, водки у меня — залейся.

— Спасибо на добром слове, родная. — Снегирев сделал скорбное лицо и вздохнул: — Понимаешь, Агнесса, не могу я — триппер лечу. Вот одолею заразу — обязательно придумаем чего-нибудь. Ты не против?

Вместо ответа та пожала плечами и, в лучших традициях кинематографа, намалевала на лобовом стекле губной помадой телефон.

— Понадоблюсь — звоните! — Выпорхнула из машины, закрывая, словно белый медведь на охоте, разбитый нос ладонью, и боком, боком мимо старушенций на скамейке полетела домой — отлеживаться.

«Правильно говорят, все зло от баб. — Посмотрев ей вслед, Снегирев размазал по стеклу помаду, мир сделался розовым, и он ухмыльнулся: — А впрочем, все, что ни делается, к лучшему».

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Мало того что Ступин с Хрусталевым трудились бок о бок, так они были еще и соседями. Правда, майор обретался на седьмом этаже, в то время как полковник занимал престижный пятый. На первом проживали сержанты, на втором мелкий командный состав, а третий и четвертый занимали рвачи из ГАИ, труженики из ХОЗУ и в срок отдавшие свой интернациональный долг мокрушники-омоновцы.

Ментовская обитель была просторной, тысячеквартирной, с дугообразными красными кирпичными стенами и возвышалась в гордом одиночестве на пустыре. Сверху, наверное, казалась она гигантской подковой, подаренной на счастье людям. Местное население, правда, считало иначе. Оно обходило дом за версту и называло его сучьим логовом.

Судя по календарю, уже хозяйничала весна, а на улице творилось такое, что собаки, не говоря о хозяевах, выбирались на прогулку без всякого энтузиазма. Однако против природы не попрешь, и каждое утро Ступин встречался с Хрусталевым среди обгаженных сугробов на пустыре. Оба они были заядлыми, со стажем собачниками, однако наклонности имели разные. Полковник привык иметь дело с братьями помельче, его терьерша Кнопка была размерами с кошку. Ступин же всегда держал крупных собак и из-за своего кавказца Бакса имел как-то раз крупные неприятности.

Помнится, года два назад въехал в крайний подъезд кадровик из Управления, да не какая-нибудь там инспекторская сошка, а высоковольтный зубр Особой инспекции ГУВД — лысый, в очках, а главное, при породистой боксерше-медалистке. Окрас, прикус — все при ней, и, чтобы. Боже упаси, породу не е испортить, во время течки ее выгуливали подальше от собачьих масс. И вот однажды критическим днем паршивец Бакс, вырвав поводок, вызволил суку-красавицу из хозяйских рук и, отдавшись во власть природы, предмет особистской гордости поимел.

Будучи категорически против, зубр поначалу пытался вмешаться, однако, глянув кавказцу в глаза, резко передумал и устремился домой за стволом. Когда он вернулся, Бакса уже след простыл, зато его место занял техничный, знающий хорошо свое дело ротвейлер, а собачники-менты стали громко поздравлять кадровика с грядущим пополнением — народ у нас отзывчивый и особистов не любит.

— Готовься, майорские звезды поставлю раком, так же как твой паразит — мою девочку, — тихо сообщил тогда зубр Ступину, еще капитану, и слово свое сдержал. Гадил, пока не помер. Говорят, от разжижения мозгов.

А красавица сука до сих пор жива — заматерела, стала гладкой и при виде Бакса непременно пускает счастливые слюни по брылям, мол, помню, люблю и надеюсь.

Было холодное воскресное утро. Такое раннее, что Ступин с Хрусталевым оказались на пустыре первыми: майор вернулся со службы поздно и решил уже не ложиться, а терьершу Кнопку обкормили куриным фаршем, и ей тоже не спалось. Собаки, обнюхавшись, разбежались по своим делам, хозяева, поздоровавшись, закурили, и полковник с нежностью посмотрел на свою скорбеющую животом воспитанницу.

— Ведь говорил ей не покупать это дерьмо французское. Не послушала, не хочет признавать, что Бог сделал ее из ребра. — Он имел в виду свою супругу и хваленый буржуазный натурпродукт.

— Клизму ей надо поставить из марганцовки, чтобы под самое горло подкатило. — Ступин бросил окурок в снег и потер красные от недосыпа глаза. — И жратвы целый день не давать, пока гадить станет нечем. Живо в себя придет. — Он имел в виду терьершу.

— Эх, это было бы хорошо, — несколько двусмысленно одобрил полковник и, сплюнув, перевел разговор в иное русло: — Ну, как успехи?

Успехи натурально имелись. Ступин со своими операми времени даром не терял и, действуя решительно, но в то же время крайне осторожно, трое суток не слезал с хвоста наркокурьеров. И оказалось, что не напрасно — вчера один из них засветил поворот на бетонку, которая вела к какому-то объекту, укрытому высокой изгородью с колючкой на керамических изоляторах.

Как только стемнело, Ступин матерно выругался и во главе своих оперов принялся осваивать девственную снежную пелену по пояс в снегу, в компании с пронизывающим морозом. Но старался он не зря. В ограде отыскались железные ворота с красными звездами на створках, а за самим забором оказался военный городок, вернее, то, что от него осталось.

Плац в сугробах, осевшие ангары, некрашеные крыши боксов, в этом ничего особо странного не было — конверсия. Удивительное было в другом: на вышках ярко горели прожектора, светились окна КПП, а в тишине холодного вечера слышался скрежет железа по натянутой проволоке, изредка заглушаемый злобным собачьим рыком. Кто-то укрепил боеспособность не на шутку.

Наметанным глазом Ступин разглядел «калаши» у молодцов в «бочках», отметил наличие тяжелых бронежилетов и, расстроившись — без силовой поддержки не обойтись, — попер с операми по целине назад. Больше здесь делать было нечего, тем более что ветерок в спину подул и собаки, учуяв чужаков, начали захлебываться лаем.

— Кино-то хоть сняли? — Полковник зябко поежился и ловко подхватил Кнопку на руки. — Ну-ка иди к папочке. Лапочки не замерзли у нас?

В драном милицейском бушлате, с терьершей на руках, он здорово напоминал Герасима с воспитанницей на берегу пруда.

— А как же! — Ступин снова потер глаза и, щелкнув зубами не хуже Бакса, зевнул. — Крупным планом, общим планом, при нормальном освещении и в инфракрасных лучах. Машины, номера, сволочь разную, Павлик так надрочился, что теперь может снять еще один «Броненосец Потемкин», не хуже Эйзенштейна. А-а-а… — Он снова зевнул и, бодрясь, принялся умываться сомнительной чистоты снегом. — Ну все загадили, паразиты, никакой экологии.

— Вот что, брат, иди-ка ты спать, — Хрусталев шмыгнул носом и подмигнул майору обоими глазами, — а проснешься, обедать приходи — будет харчо. И отснятое прихвати, вместе посмотрим.

Он прекрасно знал, что Ступин и дома все время думает о работе. Даже когда гуляет с Баксом. Потому что ничего другого у него в жизни не осталось.

— Ладно. — Ступин взял кавказца на поводок и, чувствуя, что засыпает на ходу, поплелся к родному подъезду.

Поднявшись к себе на седьмой, он накормил собаку и, стараясь не смотреть в сторону уже неделю как пустовавшей Настиной комнаты, — где шляется, шалава? — направился в ванную.

Выгреб груду носков, замочил их в «Тайде» и, качаясь под упругими холодными струями, долго стоял под душем. Однако легче не стало, и, надрывно зевая, он повалился на диван — прямо под крыло Морфея. В вязкую, непроницаемую пелену без сновидений.

Когда он проснулся, часы показывали начало первого, и майор залеживаться не стал — знал хорошо, что по воскресеньям Хрусталев любит обедать пораньше. Быстро умылся, нехотя сделал куцый вариант зарядки и, уже собравшись, потрепал кавказца за холку:

— Будь хорошим мальчиком. Кузю не обижай.

Кузя был волнистым попугаем, сдуру залетевшим в форточку прошлой осенью. Он проживал где-то на шкафу, гадил куда придется и умел произносить два заветных слова — «суки-сволочи». Кто его воспитывал, один Бог знает…

Лучше на улице не стало. Морщась от порывов ветра, Ступин быстро пересек пустырь, приобрел в ближайшем киоске «Посольскую» и, свирепо поинтересовавшись, не паленая ли, устремился назад, в теплую вонь родного подъезда.

— Ну ты, брат, даешь! — Воскресные обеды Хрусталев готовил лично и, встретив гостя в цветастом фартуке, покосился на уже накрытый стол: — А не до хрена ли нам будет?

На скатерти играл хрусталем графинище с разведенным спиртом, с ним соседствовала емкость, полная домашнего вина, а по кругу располагались плошки с мочеными рыжиками, корейской капустой и прочими дарами природы — солеными, квашеными, маринованными, вызывающими обильное слюнотечение и неподдельный восторг.

— Ничего подобного! — Ступин поставил «Посольскую» на стол и с удовольствием вдохнул аромат черемши. — На улице так пакостно, что нормальный человек не пить не может. Сама погода шепчет… И потом, Евгений Александрович, у нас ведь в генах это. — Он почему-то тяжело вздохнул. — Вспомните, обеденная чарка на флотах, наркомовские сто граммов для храбрости, пол-литра на троих, наконец… Да если глобально посмотреть, то ведь и Ромео яд себе не в компот насыпал…

— Ну, вообще-то в самый раз. — Хрусталев отбросил сомнения прочь, а в это время проснулся звонок в прихожей и заявилась полковничья супруга Раиса Ивановна, выводившая по нужде многострадальную Кнопку.

Была она высокой желчной дамой на пенсии и Ступина особо не жаловала, считала, что совершенно незачем ее мужу пить водку с подчиненным, а кроме всего прочего, держала майора за неудачника. А как же иначе? Жена ушла, дочь непутевая, а сам уже седой весь и только недавно выбился из оперов.

— Здрасьте, Раиса Ивановна, великолепно выглядите. — При общении с ней Ступин неизменно улыбался, а между тем в дверь снова позвонили, и заявился хрусталевский единственный наследник, как и требовалось, к воскресному обеду, — с супругой и потомством, полковничьим внучком то бишь.

— Ну-ка, ребята, к столу. — Евгений Александрович потащил из кухни чугунок с харчо, взгромоздил его на подставку и потянулся к запотевшему графинчику: — Ну, чтобы все хорошо было!

Поначалу за столом было тягостно. Сынок по состоянию здоровья спиртного не употреблял, внучок капризничал, невестке здорово хотелось выпить, но свекровь мешала, а с вечера не евший Ступин насыщался молча и сосредоточенно. Однако после плова с курагой и чая с пряником «Славянским» все переменилось кардинально. Сынок отправился укладывать наследника баиньки, свекровь, загнав невестку на кухню, стала ненавязчиво учить ее жизни, а майор подсел к полковнику поближе и делом доказал, что сомневался тот зря.

Скоро приняли они никак не меньше чем по полкило на грудь, но навряд ли кто-нибудь назвал бы их пьяными, так, навеселе, да и только. Потому как закуска была соответствующей, а состояние души располагающим. И опять-таки не надо забывать про привычку. Ведь сколько всего довелось им испить в прокуренных до тошноты кабинетах, под иссохший сырок, да, бывало, и просто из горла. А как отказаться? Кто не пьет, тот стучит либо злостно не уважает боевых товарищей, и лучше загибаться в три погибели от цирроза, чем хоть раз выделиться из коллектива.

— Давай-ка возьмем с собой. — Полковник подхватил початую бутылку «Посольской», не забыл прихватить рюмки и, сунув Ступину в руки окореночек с квашениной, поманил его в угловую комнату. — Ты кино-то не забыл, Николай?



— Все с собой. — Майор плотно прикрыл за собой дверь и, вручив Хрусталеву кассету, смачно захрустел капустой. — Ну и вкуснотища! Рыночная по сравнению с этой — тьфу!

— Скажешь тоже. — Полковник квасил капусту сам и, гордо улыбнувшись, подошел к видеоплейеру: — Давай излагай, подхалим.



Вспыхнул экран телевизора, и на нем ожили события недавних дней — люди, машины, суета городских улиц и шикарное спокойствие дорогих кабаков. В левом углу кадра было обозначено время происходящего, а сама оперативная съемка ничего общего с фильмом не имела — отдельные, несвязанные эпизоды, часто неважного качества, и полное отсутствие монтажа. Изредка по ходу дела Ступин нажимал на стоп-кадр и с точностью компьютера делал необходимые ремарки — водка, казалось, на него не действовала совершенно.



— Вот этот господин, — майор затормозил просмотр и маринованным ломтиком моркови указал на хмурого мордатого амбала в пропитке, — имеет кликуху Дембель и большой авторитет в среде «быков». Есть за что — бывший мастер спорта по «рукопашке», две ходки в зону, мокрушник. Теперь законопослушный гражданин — помощник депутата Госдумы Шагаева. Все правильно, сынка героя обороны Белого дома. — Ступин сразу отреагировал на вопросительный полковничий взгляд и снял видеоплейер с режима стоп-кадpa. — А вот, пожалуйста, и сам депутат собственной персоной. — Он указал на представительного россиянина в кашемировом пальто, и Хрусталев закашлялся:

— А какого хрена нужно депутату парковать машину рядом с наркокурьерской?

— Скорее не ему, а его помощнику. — Ступин наполнил рюмки и, лихо хватанув, пальцами зацепил капусту. — Известно, муж в доме голова.

— Чего? — Полковнику водка попала не в то горло, и, хлопнув начальство по спине, майор свою мысль закончил:

— Семьей они живут — депутат с помощником, сексуальная ориентация у них такая. Ребята к ним в машину радиозакладку всобачили, так такого наслушались — любовь у них до гроба. С ревностью и скандалами. А живут в самом деле вместе — в депутатской двухкомнатной на Гражданке.

Полковник задумался и до конца просмотра молчал, а когда сработала перемотка, разлил остатки «Посольской» по рюмкам.

— Ты, Николай, вот что, оставь-ка кассету мне до утра, хочу еще разок посмотреть кое-чего. А завтра сделаешь с нее копию, продублируешь также записи всех телефонных разговоров, — в общем, все, что есть, и вечером мне принесешь. Понял? Ну, давай на посошок!

Майор был дядька понятливый, выпил, хватанул капустки и, попрощавшись, пошел выгуливать Бакса.

Полковник провожать его не стал, а, выловив из рассола огурец, вернулся к видеоплейеру. «Это надо же так в дерьмо, вляпаться — по самые уши». Не чувствуя вкуса, он принялся жевать корнишон и запустил кино по-новой.

Меньше всего на свете ему хотелось перед пенсией обличать депутата Госдумы, баллотирующегося на второй срок Да к тому же имеющего такого папу. «Господи, а ведь живут где-то люди спокойно, кроликов, едрена мать, разводят! А вообще-то эту депутатскую сволочь все равно придавить надо. Педераст поганый, не иначе как в родителя пошел, генерала ебаного, мать его за ногу! А Ступин молодец, орел, и насрать ему на звания и лампасы, мать их ети. А, вот она, родимая». Хрусталев врубил стоп-кадр и пристально вгляделся в экран: где раньше он видел эту «девятку»? «Так, а вот еще. — Он отмотал ленту назад и включил покадровое воспроизведение. — Да похоже, лоханулись ступинские молодцы, не заметили, что, помимо них, еще кто-то наркокурьера выпасает, — мастерски, надо сказать. Где же все-таки я видел эту „девятку“ раньше?»

Странно устроен человек — запоминает любую информацию мгновенно и навсегда, только не может вовремя вытащить ее из подсознания, так она, бывает, и остается невостребованной. Ну-ка, ну-ка, вот этот спойлер и полоска вдоль кузова, откуда они знакомы ему? Похолодев от внезапной догадки, Хрусталев принялся мотать ленту вперед, отыскал более-менее крупный ракурс и нажал стопкадр. Номер «Самары» был в принципе различим, не читалась только третья цифра — то ли ноль, то ли шестерка? Чувствуя себя на пороге разгадки, Евгений Александрович поспешил в прихожую к телефону.

— Это полковник Хрусталев, — он вспомнил, что за стеной спит внук, и несколько понизил голос, — дайте дорогу на ЦАБ.

— Здравия желаю, товарищ полковник. — Дежурный по управлению встрепенулся и секунду спустя доложил: — Армавир.

— Спасибо. — Хрусталев отключился и снова пробежался пальцами по телефонным кнопкам. — Добрый вечер, барышня. Едем в Армавир, беспокоят из Центрального. Помогите машинку установить, голубая «девятка» с таким-то номером, только третья цифра вместо шестерки может быть нулем.

— Попробуем. — Было слышно, как женские ноготки стучат по клавишам компьютера, затем наступила тишина, и трубка наконец отозвалась: — Голубой «девятки» с номером, содержащим ноль, в природе не существует, а та, которая зарегистрирована, принадлежит Плещееву Сергею Петровичу…

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

— Добрый день, господа! Сегодняшнюю лекцию я бы хотел начать цитатой из «Суламифи» Куприна: «…это кольцо с смарагдом ты носи постоянно, возлюбленная, потому что смарагд — любимый камень Соломона, царя Израильского. Он зелен, чист, весел и нежен, как трава весенняя…»

Итак, смарагд по-гречески, по-латыни эсмеральд, по-русски изумруд. Что же представляет собой этот камень?

Изумруд — это густо-зеленая, совершенно прозрачная разновидность берилла, которая встречается редко и ценится очень высоко. Издревле ему приписывались особые магические свойства, и не случайно в числе прочих камней именно смарагд находился на ризе древнееврейского первосвященника. В «Откровении» Иоанна Богослова четвертая ступень в основании Небесного Иерусалима также отмечена изумрудом, упоминает о нем и древнерусский «Изборник».

Считалось, что смарагд дарует радость и веселье, душевную гармонию и надежду, победу в битвах, талант и великодушие. Он якобы укрепляет память и сдерживает пагубные страсти. Существовало поверье, что толченый изумруд исцеляет глазные болезни, эпилепсию, проказу, врачует желудок и печень, помогает против яда. Арабское предание гласит, что если смарагд держать перед змеей, из глаз ее польются слезы и она ослепнет. Плиний Старший писал: «Из всех других драгоценных камней только этот питает взор без пресыщения. Даже когда глаза утомлены пристальным рассматриванием других предметов, они отдыхают, будучи обращены на этот камень».

Так, Нерон, по преданию, смотрел на гладиаторские бои через изумрудную линзу.

В Египте смарагд назывался камнем таинственной Изиды. Считалось, что он связан с цикличностью развития Вселенной и сочетает видимое с запредельным. В Фаюмском храме-лабиринте, как сообщает Плиний Старший, стояла смарагдовая статуя Сераписа, бессмертной ипостаси солнечного бога Египта эллинистической эпохи.

В древней Индии полагали, что изумруд осуществляет связь с миром духов, позволяет читать прошлое и будущее в загадочных глубинах своих зеленых граней. Индийские маги считают, что смарагд обладает сильной положительной энергией, которая рассеивает сгустки злых мыслей.

Не могу не упомянуть и знаменитую «Изумрудную Скрижаль» — табличку с надписью, найденную, по преданию, Александром Македонским в Египте, в гробнице Гермеса-Тота.

Гермес почитается основателем алхимии, «священного тайного искусства» преображения костного вещества, потому и «Скрижаль» трактуется обычно в контексте алхимических категорий, но ее можно понимать и как зашифрованную запись представлений о законах мироздания. Таким образом, по информативной лаконичности текста и прочности материала она вполне подходит на роль послания потомкам от мудрецов древности.

Смарагд также высоко ценился на обоих берегах Атлантики. Инки почитали святыней изумруд размером со страусовое яйцо, впоследствии разбитый испанцами. Огромный камень из Дворца правосудия столицы ацтеков Теночтитлана служил для определения виновности человека. Кортес вывез из Мексики и утратил при кораблекрушении пять изумрудов, выточенных в форме розы, рожка, колокольчика, рыбы и сосуда. А в Старом Свете, в Генуе, начиная с двенадцатого века хранилась священная чаша, изготовленная, как полагали, из цельного смарагда и принадлежавшая царю Соломону, привезли которую в Европу крестоносцы. Кстати, не благодаря ли им у катаров оказался таинственный изумруд «Глаз дракона», находившийся, по преданию, на ризе древнееврейского первосвященника и позднее переданный Папюсом императору Николаю Второму?

Испокон веков люди верили в таинственное предназначение смарагда. Так, индейцы-муиски вели свой род от Сына Солнца, который появился на свет из материнского лона в облике не младенца, а кристалла изумруда. Не могу не вспомнить арабские сказки, где смарагды растут на деревьях волшебного сада, а мир окружен изумрудными скалами Каф. На вершинах, блистающих сказочным светом, живут ангелы, пери, дивы и джинны, там обитает таинственная птица Симург — символ Всевышнего. Смарагдовые горы как бы незримо связывают человека с Создателем… Кстати, последние исследования доказывают, что кристаллы изумруда способны концентрировать поля слабой напряженности и могут, видимо, вступать в резонанс с информационным потоком Вселенной. Но об этом в другой раз.

— Главное таки дело в жизни — это регулярное питание. — При виде постояльца Эсфирь Самуиловна встрепенулась и решительно направилась к плите — морковочка-цимес с тушенной в сладком соусе курой. — Вам, Алеша, ногу?

По ящику давали мексиканский сериал, и на кухне было малолюдно. Голодный как волк Снегирев порывался быстрее поужинать, тетя Фира ему всячески содействовала, а Новомосковских, не выносивший телевизионной муры (то ли дело хороший боевичок!), на пару с друганом Юрасиком угощался полудюжиной пива. Шумно закипал кем-то забытый на плите таз с бельем, под столом неугомонный Пантрик с энтузиазмом играл «в бутылочку», пахло кошками, невынесенными помоями и давно не мытым коммунальным удобством.

— Я вообще-то макарон прикупил… — Снегирев взялся было за пакет, на котором скалился усатый толстяк в колпаке, однако, глянув на еврейскую морковочку — благоухающую, оранжевую, с орехами, — тут же о древнекитайском изобретении забыл и судорожно вонзил зубы в курячью ногу. — Тетя Фира, там в коробке пирожные. Ваши любимые…

— Спасибо, Алеша, только надо сперва вот это съесть. — Она вдруг как-то странно улыбнулась и указала на чудо кулинарного искусства, чем-то отдаленно напоминавшее торт.

Оказалось, что Софочка ей прислала из Тель-Авива в подарок запечатанную жестянку с мацой, судя по этикетке освященную и ничем не хуже тех опресноков, что вкушали люди Моисеевы по исходу из Египта в Землю обетованную.

Ломкое хрустящее тесто было абсолютно безвкусным, и, прекрасно понимая его религиозную значимость, тетя Фира тем не менее колебалась недолго: «Если нельзя, но очень хочется, то можно». Шолом Алейхем был прав, и она при посредстве вареной сгущенки соорудила из мацы нечто похожее цветом на пряник «Славянский».

— Бог простит, зато нам будет вкусно.

Эсфирь Самуиловна добавила Снегиреву морковки, и он, жуя, благодарно закивал головой:

— Спасибо, тетя Фира, прямо забаловали. Между тем, пользуясь моментом, Пантрик стащил с хозяйского стола истекающего жиром палтуса и, оставляя на полу широкий влажный след, стремительно повлек рыбину в кухонные недра.

— Все, достал, паразит колченогий! — Новомосковских запустил вслед коту пивной бутылкой, естественно, не попал и вскочил на ноги в поисках чего-нибудь тяжелого. — Гад усатый, у него «Вискаса» — три раза обосраться!..

— Валюха, не терзай животное. — Его собутыльник извлек из кармана бутылку «Московской» и начал «запускать ерша» — смешивать пиво с водкой. — Эко дело, киске захотелось солененького. Вот самая сволочь — это свинья. Может быть, потому, что на человека похожа — состав крови такой же, даже болезни одинаковые. Ненавижу! — Он выпил залпом и неожиданно пустил слезу: — Через их, сволочей, вся жизнь моя, Валюха, наперекосяк пошла!

— Ну, ну, Юрасик, полно тебе. — Новомосковских потрепал корефана по плечу, а тот налил еще по одной и принялся надрывно излагать кошмарные факты своей биографии.

Этим летом, поддавшись на происки демократов, ратующих за развитие деревни, он назанимал денег и подался на хутор увеличивать свиное поголовье родины. Натерпелся всего — словами не передать. По ночам из новгородских чащоб выходили оборзевшие кабаны и, сигая через метровую изгородь, жрали на халяву дефицитный комбикорм. Йоркширские матки рожали полосатых мохнатых поросяток. Чуть ли не каждую неделю заявлялись проверяющие из центра или разбойники с периферии, причем пить водку под ветчину любили и те, и другие. Однако самое печальное всплыло напоследок. Бедный фермер так спешил выйти из бизнеса, что порешил питомцев мужеского пола в статусе хряков, то есть нехолощеных самцов-производителей, мясо которых вонюче и на вкус непотребно. И теперь Юрасика разыскивает обманутый оптовик, пообещавший сделать с ним то самое, чего счастливо избежали проданные ему свинтусы.

— Спасибо, тетя Фира, вкус бесподобный. — Так и не дослушав крика фермерской души, Снегирев вымыл посуду и повел Рекса на прогулку, причем тот ковылял уже своим ходом, трогательно изогнув полукренделем длинный пушистый хвост.

На улице сразу стало ясно, что организм барбоса функционирует нормально. По возвращении домой сложностей с кормлением тоже не возникло, и, наевшись от пуза питательной, удивительно вкусной болтушки из «Педигри Пала», рыбьего жира и овсянки, Рекс растянулся на подстилке отдохнуть. Снегирев также отдался процессу пищеварения, правда, в положении несколько ином — с книжкой в руках. Жаль, что непрочитанных листов осталось совсем немного…

…Конец его судьбы трехсот переменит, И месяцев двадцать пылает костер. Низложен король, но король не изменник, С обмана начнется кровавый террор.

Мишель де Нотрдам

Над Царским Селом висели низкие, без единого просвета, тучи и проливались мелкой, не прекращающейся целый день моросью. По водостокам Александровского дворца сочились жалкие ручейки, в опустившихся сумерках мокрые ели казались угольно-черными. Куривший у окна человек выпустил табачный дым сквозь густые, несколько рыжеватые усы: «Господи, что за тоска!»

Этим было сказано все. Не много веселого случалось в его жизни, даром что был он помазанником Божиим, самодержцем и императором всея Руси. Сквозь прочерченное каплями стекло было видно, как насквозь промокший филер до ушей натягивает котелок и прикрывает от дождя лицо — глупое, веснушчатое, с широким ерническим носом. Выпить, видать, не дурак, да и по женской части… Сразу вспомнив о красавицах дочерях, царь нахмурился: да, девки, девки. Единого наследника дал Бог, да только на радость ли? Царевич ведь тяжело болен, гемофилия у него; если бы не старец, святой

Григорий, верно, был бы уже на небесах.

Перед царскими глазами вдруг возникло лицо сына — белое как бумага, вымазанное кровью, с распяленным в беззвучном крике ртом, и он замотал головой, отгоняя привидевшееся. Случилось это в двенадцатом году, на охоте, в польском местечке Спало. Царевич тогда, споткнувшись, упал, и началось сильнейшее носовое кровотечение. Из Петербурга примчались доктора, только без толку — силы семилетнего ребенка стремительно таяли. И тогда, отчаявшись, царица Александра Федоровна послала телеграмму Распутину в далекую сибирскую деревню. Святой старец отозвался со всей поспешностью российской почты: «Не убивайтесь, маленький не умрет, пусть доктора его не мучат». И воистину, через день кровотечение прекратилось.

Дворцовый парк между тем объяла темнота, но включать электричество не хотелось — больно хорошо было курить у окна и не видеть опостылевшего за долгие годы великолепия. Крепкий асмоловский табачок вызывал в душе покой, в голове яснело, однако давнее сомнение из сердца не шло. Предки его царствовали по-всякому: рубили головы и сажали на кол, наливаясь спесью, резали языки и снимали заживо кожу, утопали в разврате, с ума сходили от похоти, предавали, изменяли, шли к власти по мертвым телам, — есть о чем вспомнить. Зато, правда, и кончили многие плохо: Петра-то Алексеевича, говорят, свои же отравили, Павла задушили офицерским шарфом, Александру, страдальцу, ноги оторвало бомбой, а Екатерину вроде бы в нужнике снизу укололи копьем — варварство чисто российское. Ладно, об усопших либо хорошо, либо никак… А сам-то он, помазанник Божий, что сделал на своем веку?

Просидел большей частью взаперти с семьей в Александровском дворце. А еще Россию всю распустил, вон сколько повылезало всякой сволочи: студенты, социал-демократы, жиды окопались в Госдуме — Гиршманы, Рабиновичи, Шнеерсоны… Войну японцам проиграл, отдал им Порт-Артур и заставил Георгия Победоносца испытать позор Цусимского побоища. Помазанник Божий!

Да, со Страной восходящего солнца у него давние счеты — царь потер выпуклый шрам чуть повыше правого уха, и память унесла его в далекий девяносто первый год. Он был тогда еще великим князем и, путешествуя по Востоку, прибыл в японский город Оцу, что неподалеку от Киото. На одной из главных улиц нижний полицейский чин внезапно подскочил к его экипажу и ударил сзади мечом по голове. Преступника тут же задержали, рана оказалась пустой, а вот зарубка в памяти осталась на всю жизнь.

Император всероссийский вздохнул и, переменив позу, внезапно почувствовал, что голоден. От природы был он среднего роста, однако сбит крепко, и его мускулистое тело все еще жадно требовало движения и пищи. В самом деле, что плохого в хорошо прожаренной свинине с хреном под водочку?

Не так уж много радостей в Александровском: бильярд с самим собой, уморительные, до коликов, рассказы Аверченки да любезное сердцу занятие фотографией. Правда, изредка можно выбраться в офицерское собрание и там под звуки горнов осушить чарку-другую: «Ура Литовскому полку! Ура, гвардейцы-молодцы!» И почему, спрашивается, наутро благородный янтарь коньяка оборачивается мутью в глазах и звенящей пустотой в голове? Царь потер тронутые сединой виски и, постучав о портсигар папиросой, шумно закурил; однако сквозь бутылочное дно смотреть на будущее куда приятнее. Тем более что, если верить пророчествам, хорошего оно не предвещает.

Еще его прапрадеду, Павлу Петровичу, монах-прозорливец Авель сделал предсказание о судьбах державы Российской, кое вложено было в конверт с пожеланием: «Вскрыть потомку нашему в день столетний моей кончины».

«Не надо было читать его. — Царь снова ощутил, как затрепетало от страха сердце. Он жадно проглотил табачный дым. — Упаси Господи знать свою судьбу наперед». Особенно если проклята она, а сомневаться в том не приходится.

На празднествах в Сарове обнаружилось запечатанное хлебным мякишем послание от Вещего Серафима с надписью на конверте: «Последнему царю». В нем повторялись слова Авелевы: «Идет последнее царствование, государь и наследник обречены на смерть». А как не внять предначертанию? Богоугодный Серафим был прозорлив настолько, что после его смерти нашли нераспечатанные письма, а рядом писанные его рукой ответы на них.

«Господи, сына пожалей, и так рожден на муки. — По спине царя вдруг пробежал озноб, и, зачем-то оглянувшись, он принялся креститься в темноте. — Помоги, Господи! Враги одни кругом, смута зачинается, ждать помощи неоткуда».

За окном пророкотал далекий гром. Неожиданно стало так страшно, что пришлось включить электричество.

«Один друг верный остался — старец Григорий. Так и говорит: „Папа и мама, пока я с вами, ничего плохого не случится“. А куда, интересно, надевались французы — мэтр Филипп с доктором Папюсом? Только и остался от них на память изумруд с диковинными знаками, способный, по поверью, изменять судьбу. Непохоже что-то, а старец Григорий, посмотрев на камень, троекратно перекрестился и подался прочь: „Не совладать, бездна в нем“».

Гром прогрохотал уже неподалеку, на полнеба полыхнула молния, занудная морось превратилась в ливень — гроза пришла.

«Господи, что делать-то, вразуми». Царь вытащил сложенную вчетверо телеграмму от Распутина и, развернув дрожащими пальцами, в десятый уже, наверное, раз прочел: «Пусть папа не затевает войны. С войной придет конец и вам самим, положат всех до одного человека», — потом вдруг усмехнулся и порвал ее: он устал ждать свое будущее и смело шагнул ему навстречу.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Я за то люблю Ивана, что головушка кудрява, Головушка кудрява, а бородушка кучерява. Песня
— Агнесса, салют, это Фердинанд. Чем дышишь? — Привет, пропащий! На хате дохну — красная гвоздика у меня. — Слушай, есть непыльный вариант. Делов на вечер, плата по таксе. — Для тебя, дорогой, что хочешь, — больным нутром чую, что не обидишь бедную девушку… Приватный разговор по телефону
«Какой ты был, такой ты и остался», — поется в песне.

Семен Натанович Бриль понюхал реанимированную «Зубровкой» бутылку с коньяком и вынес ее из подсобки — включиться в рабочий процесс. Господи, сколько же за свою жизнь он всего недодал, недовесил, откроил! Ах, азохен вей, один Бог знает! Пока строили социализм, бодяжил сметану кефиром, шампанское — минералкой, зернистую — нарзаном. Во времена застоя на месте тоже не стоял: работал на весах с огоньком — иногда «на педали», изредка с присобаченным к чашке магнитом, а в основном со стограммовой «зарядкой».

Все было в жизни — и этикетки переклеивал на бутылках, и содержимое их шприцем отсасывал, и вонючую колбасу протирал подсолнечным маслом. Ну а не доливать пиво сам Бог велел, главное, в целях безопасности вывесить транспарант: «Граждане, дожидайтесь отстоя пены». Будьте уверены, не станут.

Семен Натанович оскалился и неожиданно вспомнил себя молодым и полным сил кретином, торгующим бананами по рубль девяносто неподалеку от Варшавского вокзала. Лето, жара и очередь вдоль Обводного канала на полкилометра. А у него гиря килограммовая весом в девятьсот граммов и в кучерявой бестолковке одно горячее желание — набомбить на вожделенную «шестерку». Народ волнуется, напирает, — а ну как заокеанский фрукт закончится перед носом? — и в это время заявляются два мордоворота из ОБХСС — будьте любезны, контрольная закупка. И первым делом за гирю хватаются: знают, сволочи, что за облегченку можно сразу срок навесить. «Пожалуйста», — отреагировал тогда лоточник Бриль и, как герой-панфиловец, — откуда только силы взялись? — швырнул девятисотграммовую гранату в мутные воды канала.

— Что ж ты творишь, паразит? — Переживая утрату гири, чекисты жутко расстроились, а молодой Семен Натанович, проникновенно глянув им в глаза, признался:

— Стало страшно, вот руки и затряслись.

С тех пор он перестал работать с облегченкой, предпочитая иметь дела с магнитом, а «Жигули» все ж таки купил, уже тогда юношей был целеустремленным. Да, годы, годы, — теперь Семен Натанович катался на годовалом «сто восьмидесятом», и не потому, что не мог себе позволить «шестисотый», а просто для чего старому бедному еврею машина такого класса? Ну, положим, совсем еще не старому и не такому уж бедному. Скорее умному, но не уехавшему.

— Чашки закончились. — Семен Натанович покосился на посудомойщицу Нинку, и та, презрительно наморщив толстый, раздвоенный на конце шнобель, отправилась собирать грязную посуду, будто по доброте душевной одолжение великое сделала. Да, послал Бог помощницу! Сменщик Игорек тоже плачется — и его мойщица ни к черту не годится, да только попробуй-ка тронь этих шалав… Их ведь две сестры-близняшки, Нинка и Розка, обе тощие, мордастые, и ни одна работать не желает. Знают прекрасно, оторвы, что никто ничего им сделать не посмеет. А директор так прямо и сказал:

«Ты, Семен, хвост не поднимай и язык свой в жопу засунь. Этих двух задрыг мне крыша трудоустроила, так что трудись себе тихо, без хипежа. И напарника своего озадачь, чтобы не дергался»…

«А не послать ли мне это все к едрене маме? — Семен Натанович лично загрузил стаканы в посудомоечную машину и принялся вытаскивать из морозильника лед. — Один хрен, тяги нет никакой». Здесь он, конечно, кривил душой, потому как на кусок хлеба, иногда даже с маслом, хватало, хотя действительно в основной своей массе народ на дискотеке пил слабовато. Не привлекали его ни «Кровавый петтинг», ни «Дамская неожиданность», ни «Грезы девственницы». Даже такой шедевр, как «Сперма старого пожарника», особым успехом не пользовался. Да на кой хрен он нужен, этот зеленый змий, если все уже пообщались с «фенечкой»?

— Томатного соку, пожалуйста, и соленого миндаля. На табурет у стойки забрался длинноволосый бородач, и, неодобрительно прищурившись — не сопляк уже, а вон какие патлы распустил, — Семен Натанович приступил к действию.

Дробно упали в стакан бесчисленные крупные градины, сверху их накрыло красной разбодяженной волной, и, вытряхнув миндаль на блюдце так, что треть его осталась в пакете, бармен загадочно улыбнулся:

— Прошу вас.

Верно говорят, что первое впечатление обманчиво. Несмотря на неприглядную внешность, длинноволосый показал себя клиентом денежным и во всех отношениях приятным. Улыбнувшись, он отказался от предложенной сдачи, отважно пригубил томатно-водяную суспензию и замотал в такт музыке рыжей патлатой головой:

— Лап-тап-тап-дубэдай.

Некоторое время он продолжал наслаждаться жизнью, затем, что-то вспомнив, общение с прекрасным прервал и вытащил из кармана сотовый телефон.

— Смотри-ка, аккумулятор сдох. — В самом деле, жалобно просигналив, труба функционировать не пожелала, и бородач улыбнулся бармену: — Простите, уважаемый, от вас нельзя ли позвонить?

При этом грязно-зеленая бумаженция перекочевала из его руки в натренированную длань Семена Натановича, и тот возражать не стал:

— Пожалуйста! — Перекинул телефон на стойку и, тактично отвернувшись, принялся колоть лед — меньше знаешь, крепче спишь.

— Спасибо. — Бородач, путаясь, стал набирать номер, а его пальцы неуловимо быстро привнесли в конструкцию телефона кое-какие дополнения, совершенно незаметные постороннему глазу и на языке специалистов называемые микрорадиозакладкой. — Видимо, не судьба, занято.

Так и не дозвонившись, он кивнул бармену, поставил стакан с побледневшим пойлом на стойку и исчез в грохочущих музоном недрах заведения — больше Семен Натанович его не видел.

Бар между тем стал потихоньку заполняться клиентурой — взмыленной, изнемогающей от жажды, и появление плотной, с роскошными формами блондинки осталось незамеченным.

Девица была ядреной, на зоне таких называют шкапистыми, и казалось, что если в голом виде красотку уложить на левый бок, то можно смело писать с нее рубенсовскую «Данаю». Отлично осознавая мощь своего очарования, она была одета в резиновые джинсы и, спросив вишневого сока с водкой, устроилась за свободным столиком у стойки — этакой загадочной скифской прелестницей с бюстом шестого размера.

«Сильна бабища, такую хрен раскочегаришь». Семен Натанович любил миниатюрных женщин, а потому, смерив блондинку равнодушным взглядом, повернулся к трезвонившей по телефону Нинке:

— Стаканов нет. — И про себя добавил: «У, сука драная!» В это же время бородатый любитель томатного сока пребывал в самом тихом уголке заведения — сортире и мастерски делал вид, что наслаждается ментоловым «Салемом». Сам черт не признал бы в нем Снегирева, недаром ведь адепты «синоби-дзюцу», то бишь воины ниндзя, считали, что высшее искусство — это оставаться неузнанным. Если тебя принимают за другого, значит, наполовину ты уже победил. Внезапно Снегирев услышал, как ожил наушник, и, просчитав по количеству щелчков набранный телефонный номер, поморщился от гнусавого женского голоса:

— Алло, девушка, примите сообщение для абонента двести сорок восемь: «Миша, тебя ждет большой сюрприз». Да, да, девушка, сюрприз. Все, передавай.

«Значит, Миша». Снегирев выбросил опостылевшую сигарету в унитаз и неспешно двинулся на улицу — больше здесь делать было нечего. У самого выхода он увернулся от фэйс-контроля, попытавшегося заклеймить его ладонь — «спасибо, ребята, я с концами», — и не спеша отправился на пятачок парковки, где мокла под мартовской непогодой «мышастая». В машине было куда как лучше, чем на дискотеке. Не воняло марихуаной и нежным девичьим потом, никакой суеты и режущей глаз светотехнической «ботвы», а вместо бьющего по мозгам рэпа негромко пел достойный уважения Высоцкий. Однако дослушать балладу «про то, как поэт женщин не бил до семнадцати лет» Снегиреву не удалось. В тишине ночного города еще издали послышался рев двигателя, сверкнули мощные убирающиеся фары, и совсем неподалеку от «Нивы» запарковалось сверкающее буржуазное чудо — то ли «ламборджини», то ли «бугатти», — не по-нашему приземистое, чертовски быстроходное и жутко дорогое.

«Не бережет ночной покой граждан, гад». Снегирев внимательно посмотрел на выбравшееся из иномарки человекообразное средних лет и поморщился — лицо прибывшего симпатии не вызывало. Более того, все худшие пороки человечества были запечатлены на нем, явно подтверждая теорию господина Ломброзо о том, что криминальные наклонности легко читаемы органолептически.

Гражданин из иномарки между тем поставил автомонстра на сигнализацию и, обильно сплюнув зеленым, двинулся по направлению к дискотеке, причем поспешность его действий вызывала удивление. Как сильно сперма должна давить на уши, чтобы вот так, в два часа ночи, скользить едва не на карачках по мокрому льду в обитель веселья! «Не иначе как это Мишаня спешит за своим большим сюрпризом». Снегирев с сожалением прервал Высоцкого и, захватив собранный заранее пакет, выбрался из «мышастой».

Ночь выдалась странной: в чернильном небе висел молочно-белый блин луны, в то же время сверху валился сильный, плавно перетекающий в ливень снег, и слова о том, что «у природы нет плохой погоды», казались бредом пьяного в дугу метеоролога.

«Ага, „феррари“. — Снегирев присел у заднего бампера и, ласково погладив сверкающее лаком крыло, сразу же вспомнил хулигана Пантрика: — Блестит, как у кота яйца».

Зловеще улыбнувшись, он извлек из пакета две огромные картофелины и, плотно засунув их в трубы глушителей, намертво прилепил к днищу что-то похожее на спичечный коробок. Конечно, было бы весьма полезно проехаться за иномаркой следом и выяснить, куда это Миша потащит свой большой сюрприз, но ночью, на пустынных улицах, проще простого засветиться и погубить дело на корню.

«Мы пойдем другим путем». Мысленно процитировав классика, Снегирев забрался в «мышастую» и, проверив сигнал с установленного на «феррари» маяка, по новой заслушал Высоцкого: «…налево-направо моя улыбалась шалава».

Когда Владимир Семенович уже пел про Нинку, которая «хрипит, к тому же грязная, и глаз подбит, и ноги разные», показался человекообразный Миша на пару с высокой плотной блондинкой, в которой без труда угадывалась проститутка Заболоцкая.

«Господи, чем же ее так? Не иначе как замешенным на наркоте афродизиаком. — Снегирев покачал головой и, сразу расхотев песен, выключил магнитофон. — Вот она, женская сущность в действии». Действительно, Людмила Ивановна вела себя чересчур уж естественно: будучи совершенно невменяемой, она крепко прижималась к спутнику всеми своими формами, буквально висла у него на шее и, улыбаясь призывно, чуть ли не снимала штаны на ходу.

Наконец ее погрузили в иномарку, страхолюдный Миша с заблестевшими глазами уселся рядом, только вот красавица «феррари» компании не поддержала и заводиться не пожелала категорически. Человекообразный — он и есть человекообразный: крутил стартер, пока не сдох аккумулятор, потом в промозглом холоде салона названивал кому-то по трубе и, выскочив наконец из накрывшегося копытами автомонстра, отправился на перекресток ловить машину.

— Эй, лапа, здесь сиди, сейчас поедешь.

«Вопрос, в какую только сторону». Снегирев вначале вытащил картофель из глушителя, потом Заболоцкую из салона и, определив Людмилу Ивановну в «мышастую», а клубни — в сугроб, подальше, плавно тронул «Ниву» с места. Проезжая перекресток, он увидел человекообразного — тот бешено голосовал, семафоря зажатой в волосатой лапе стотысячной бумажкой, однако без особого успеха.

— Трахни меня, ну я тебя очень прошу, трахни. — Тем временем афродизиак настойчиво стучал Заболоцкой в серое вещество гипоталамуса и понуждал ее вести себя решительно и бесстыдно. — Давай на заднем сиденье, а хочешь — на капоте.

Наконец, уже на полпути, когда она умудрилась стянуть с себя джинсы, терпение Снегирева иссякло, и он легонько ткнул пассажирку в шею:

— Спи, моя радость, усни.

Заболоцкая мгновенно откинулась на спинку кресла. Взлохмаченная голова ее свесилась на грудь, нижняя челюсть отвисла, и глаза Людмилы Ивановны закрылись. Причем сразу выяснилось, что во сне она храпит.

«Слава Богу, угомонилась». Сделав музыку погромче, а воздух в салоне потеплее, Снегирев притопил педаль газа, и, окруженная облаком брызг, «Нива» полетела по пустынным питерским улицам. Ехать по ночному городу было легко и приятно. Близился час собаки, время, когда сильнее всего хочется спать, и, по возможности приняв горизонтальную позицию, менты исподтишка общались с Морфеем. Оранжево моргали дремлющие светофоры, светились голубые ночники на станциях метро, и, без труда одолевая стихию, «Нива» миновала впавший в спячку парк Победы, свернула на оцепеневший Ленинский и скоро запарковалась у хрущобы, где проживала Заболоцкая.

— Эй, подъем, труба зовет. — Снегирев снял фальшивую мохнорылость со своей физиономии и потер пассажирке уши. — Просыпайся, Агнесса, приехали.

— Блевану сейчас, блин. — Та с трудом продрала заплывшие глаза, долго терла их кулаками и, почувствовав наконец, что сидит без штанов, недоуменно уставилась на Снегирева: — Фердинанд, ты? Ну как я тебе баба-то, ничего?

Все ее крупное тело внезапно задрожало, зубы выбили чечетку. Она распахнула дверцу и принялась давиться судорожными спазмами рвоты.

— Ну, бля, и отходняк. — Наконец ей полегчало, и, обтерев лицо рукой, она, ничуть не стесняясь, стала натягивать джинсы. — Ни хрена не помню. Башка как говном набита — полный мрак.

— Агнесса, ты сама по лестнице поднимешься?

Снегиреву вдруг бешено захотелось взять Мишу из «феррари» за кадык и, пристально глядя ему в выцветшие зенки, медленно замкнуть кольцо своих пальцев — большого и указательного.

— Вот зарплата и стольник за вредность. — Он протянул Заболоцкой пять бумажек с папой Франклином, однако та баксы не взяла.

— Не Агнесса я, меня Людкой зовут. А бабки с тебя брать не стану, потому что не козлина рогатый. Уж я-то знаю, вон сколько их через себя пропустила.

— Хорошо, что ты не мясорубка. — Миндальничать Снегирев не собирался и, запихнув доллары пассажирке в прорезь бюста, выпер ее из машины вон. — Приятно было, до свидания, Людмила батьковна.

— Ну это ты врешь, не увидимся больше. — Заболоцкая глянула ему в зрачки и еще долго, невзирая на резкий, пронизывающий ветер, смотрела вслед «Ниве», пока габаритные огни не исчезли в ночном мраке. По ее щекам то ли катились слезы, то ли это таяли падавшие с неба снежинки, — кто знает?..

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Битие определяет сознание. Почти по классику
Дом был типичный старопитерский — насупленный, мрачный какой-то, — видимо, из бывших доходных.

«Вроде бы здесь. — Щуплый молодой человек в кожаной куртке миновал желтое пятно на снегу и отважно нырнул в теплую вонь подъезда. — Крыс травят, что ли?» Наморщив нос, он пробрался сквозь ощутимо плотный запах на второй этаж и, ввиду отсутствия звонка, постучал в ржавую табличку с надписью: «Квартира высокой культуры».

— Я из газеты. Мне нужен Степан Порфирьевич Шагаев. Щелкнув замками, обшарпанная дверь открылась, и на пороге возник белобородый старец, несмотря на возраст вполне еще крепкий.

— Так это вы с утра звонили? Извиняюсь, документик бы..

Удостоверившись, что действительно пожаловал спецкор газеты «Набат», он ловко помог гостю раздеться и потянул его на кухню:

— С морозца первое дело горяченьким побаловаться.

Пока хозяин возился с чайником и накладывал что-то тягучее в розетки, гость от прессы, не смущаясь, внимательно рассмотрел его. Бывший следователь ОГПУ, ответственный работник прокуратуры, а ныне пенсионер какого-то там значения выглядел внушительно. Этаким высоким и широкоплечим Кудеяром-разбойником на заслуженном отдыхе. Годы, казалось, обошли его стороной: зеленые глаза светились полным отсутствием маразма, седые волосы были густы, а зубы хоть и пожелтели, однако выпадать, похоже, не собирались.

«Они у него, наверное, острые». Корреспондент взял обжигающе горячую чашку и, подув, отхлебнул.

— Такое, значит, дело, Степан Порфирьевич. Вот вы много чего повидали в жизни — Гражданскую, Отечественную, социализм потом строили развитой — и все это время находились в органах. Скажите, правду говорят, что раньше применялись всякие методы следствия, вплоть до запрещенных?

— Ах вот, мил человек, ты о чем. — Хозяин захрустел сахарком и привычно отхлебнул из блюдца. — В прошлом-то копаться все равно как в дерьме — или испоганишь кого-нибудь, или сам непременно обмараешься. — Он покачал головой и придвинул гостю корзиночку с пряниками: — Свежие, тут ларек неподалеку открыли, прямо из пекарни возят. — Взял сам, с удовольствием откусил и, чмокнув, потянулся к блюдцу. — Это ж, мил человек, Расея. Здесь испокон веков на чем все держалось? На страхе. Не важно перед кем — перед князем ли, Богом ли, обществом. Раз боялись, значит, уважали. Сознательности в народе не было никогда, а дать ума кому-нибудь можно было только через задние ворота — плеткой. И чего удивляться, что нынче следователь бьет подследственного, это у нас исторически сложилось, через века прошло. — Он отхлебнул чайку, прищурился и хитро подмигнул гостю: — Вспомни-ка, у Ивана Грозного — опричнина, у Петра Великого — Преображенский приказ да Тайная канцелярия, у Анны Иоанновны — Канцелярия тайных розыскных дел. Дыба, кнут, веники горящие да спицы деревянные под ногти. А Малюта Скуратов, князь Ромодановский, граф Ушаков? Вон как прославились, в историю вошли.

Ну а Лаврентий Павлович Берия, думаю, познаменитей их будет. В сравнении с ним они щенки сопливые. Какой был человек — махина! — Старый чекист отставил блюдце и, поднявшись, вытащил из шкафчика бутылку. — Давай-ка на помин его души клюквенной настоечки хлопнем.

— Тогда ведь что было? — продолжал он. — Суды действовали по теории товарища Вышинского: кто сознался, тот и виновен. Вот Лаврентий Павлович так и говорил: применяйте силовые методы, не стесняйтесь. Ну а мы и не стеснялись. — Хозяин наполнил пузатые стакашки клюквенной и чокнулся с гостем. — Били ногами, ремнями, а бывало, и палками. Старались ребра сломать, яйца отбить, чтобы мокрое место осталось, ну а если баба попадалась, то первым делом раздевали ее догола и в сортир не отпускали, так чтобы обгадилась, — средство проверенное. Главное было — добиться признания. А уже после войны появились всякие спецпрепараты, наркотики, вколешь подследственному какую-нибудь гадость психотропную — и бить его незачем, сам все расскажет как миленький.

Ну-ка давай-ка повторим. — Хозяин по новой наполнил стакашки и, с ходу распознав, что гость не дурак выпить, выставил початую бутылку водки, вытащил из холодильника хрусткую, всю в брусничной россыпи капусту и, выпив, смачно крякнул. — Ну а как Сталин умер, работать стало тяжело. Боялись, а вдруг какой-нибудь ветеран войны загнется прямо во время допроса, неприятностей потом не оберешься.

Вот тогда и придумали умные головы такую штуку, как «пресс-хаты», а к семидесятым годам она практиковалась уже повсюду — кстати, и до сих пор. Зачем самому бить и пытать подследственного? Запри его в камере с парочкой активных педерастов — через пару дней будет как шелковый. Они ведь не только изнасилуют всячески, еще и с дерьмом человека смешают — только волю дай. И пирамидками — это свечки такие из сала — всю мошонку ему поджарят, и жопу, извините, заставят лизать, и корону позорную на спине набьют. А с такой татуировкой одна дорога — в педерасты лагерные. Так что «пресс-хаты» — это метод верный, испытанный. Ну, будем. — Они выпили снова, захрустели капустой, и Степан Порфирьевич погрустнел: — При Брежневе стали применять «бесследные» методы — закручивали руки, иногда душили.

Старались бить по внутренним органам, чтобы не оставалось синяков. Работали аккуратно — левой по печени, правой в селезенку, ну а если очень надо было, то и коленом по яйцам.

Применяли мешочки с песком, однако все больше старались давить на психику. Вот у меня, к примеру, случай был. — Хозяин ловко бросил в рот моченую клюквину и, неожиданно расхохотавшись, стал похож на елочного деда-мороза. — Подследственный попался один, сколько с ним ни бился, играл, стервец, в несознанку. Так я его как-то накормил собачьим дерьмом, с улицы принес на картонке. Он мне весь кабинет облевал, а на следующий день написал явку с повинной, — видно, говно не по вкусу пришлось. Ха-ха-ха! Слушай-ка, мил человек, — он вдруг сделался серьезным и хитро прищурился на гостя, — чую, ты ведь не за этим пришел, хрена ли разговоры разговаривать, давай выкладывай.

— Не знаю, как и начать, Степан Порфирьевич. — Корреспондент замялся и почесал лысеющую шевелюру. — У нас вся редакционная почта наводнена кошмарными письмами — якобы в изоляторах бьют смертным боем. И даже пытают. — Он поставил чашку на розовую в веселых голубых цветочках скатерть и вытащил из кармана лист бумаги. — Вот пожалуйста, даже описания имеются. «Слон» — это когда человеку надевают противогаз, а воздуховодную трубку перекрывают. Иногда в нее еще прыскают слезоточивым газом или засыпают специальный порошок. Вот «конверт» — ноги жертвы заворачивают пятками к затылку, связывают с вывернутыми назад руками и в этом положении бьют. Кроме того, практикуются «ласточка», «распятие Христа», «пресс-хаты», а вот нечто особенное — изнасилование, обычно применяется к мужчинам. Делаются фотографии, благодаря которым человек на зоне может стать опущенным, и с их помощью на него оказывается психологическое воздействие. Скажите, Степан Порфирьевич, как по-вашему, похоже все это на правду?

— В деталях не знаю, — хозяин распушил седые усы и, налив по последней, убрал под стол порожнюю бутылку, — но в целом могу сказать точно — бьют. В пах и по печенке, резиновой дубинкой по пальцам и почкам, а в случае надобности дубину эту и в жопу запихать смогут. Потому как другого обращения этот народ не понимает, — старый чекист неожиданно нахмурился и стиснул пудовые кулачищи, — да и не заслуживает. Ну, давай на посошок, что-то надоели мне разговоры эти.

Выпили, помолчали, и, уже поднявшись, спецкор поинтересовался:

— А сами-то вы, Степан Порфирьевич, как живете? Родные-то не забывают?

— Грех жаловаться, на внучка нарадоваться не могу — уж больно хорош парень, весь в меня. — Хозяин первым двинулся в коридор и неожиданно помрачнел: — Тоска вот только собачья, да еще сны…



«Здравствуйте, Аналитик».

\"Приветствую, дорогой друг. В ответ на вашу просьбу сообщаю, что на красной «феррари F-40», государственный номерной знак такой-то, ездит Горкин Михаил Борисович, 1949 года рождения, дважды судимый, клички: Маэстро, Топтун, Глиномес. Сексуальный маньяк с ярко выраженными садистскими наклонностями. Бисексуален, активный гомосексуалист. Проходил по делу о растлении малолетних.

Имеет двух родных сестер-близняшек Нину и Розу, при которых одно время состоял сутенером. К слову сказать, обе они ВИЧ-инфицированы и также бисексуальны — это у них в семье наследственное. Отец их неизвестен, а мать, Горкина Вера Савельевна, 1924 года рождения, занималась сводничеством и в 1965 году, допившись до белой горячки, бросилась под электричку. Извините, дорогой друг, за комментарии, но более сволочной семейки встречать не приходилось\".

«Ничего, Аналитик, еще не вечер. Пожалуйста, продолжайте, чувствую, самое интересное впереди».

\"Дорогой друг, интуиция вам не изменяет. В 1975 году Горкин был приговорен к высшей мере — двенадцать детских изуродованных трупов, но в силу невыясненных обстоятельств смертную казнь заменили пятнадцатью годами одиночки. Однако отсидел он ровно четверть срока, да и то в следственном изоляторе КГБ, выполняя функции «стукача» и «прессовщика». Работал с ним не кто-нибудь, а Леонид Степанович Шагаев, отец депутата Госдумы, тогда еще майор из управления \"З\" — Защита конституционного строя, В то же время сам народный избранник также знаком с Горкиным, — я бы сказал, очень близко: они состоят в гомосексуальной связи, но встречаются тайно, потому что основной партнер законодателя, его помощник по кличке Дембель, чрезвычайно ревнив и совершенно непредсказуем\".

«Знаете, Аналитик, у меня создается впечатление, что они все там наверху педерасты».

«Ну, дорогой друг, здесь вы не совсем правы. Вспомните-ка скандал с бывшим министром юстиции — так он морально разлагался с особами женского пола. Ну ладно, вернемся к нашим баранам. Комплексный анализ милицейского банка данных показывает, что сперма, обнаруженная на женских трупах, соответствует второй и четвертой группам. То есть, по законам криминалистики, насильники должны иметь соответственно вторую и четвертую группы крови. Теперь информация к размышлению: Горкин Михаил Борисович имеет четвертую группу, а депутат Шагаев третью. От комментариев воздержусь».

«Спасибо, Аналитик, это крайне интересно. Скажите, а как там поживает мой сундучок, крысы его не погрызли?»

«У меня, дорогой друг, крысоловки на каждом шагу. Так что приезжайте, буду рад».

«До скорой встречи, Аналитик. Конец связи».

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Хрусталевский широколампасный предводитель был россиянином еще в самом соку — раза в полтора моложе самого Хрусталева и на первый взгляд впечатлял благообразной лысиной и генеральским разворотом в общем-то нешироких плеч. Однако, несмотря на представительную внешность, на деле главнокомандующий был никакой, что, впрочем, особого значения для его карьеры не имело. Хватит того, что однажды он исхитрился выбрать правильный путь, решительно заявив громкое «нет» врагам демократии, и с тех пор уверенно пер по нему, в то же время соблюдая старое правило курятника — клюй ближнего и обгаживай нижнего. А пахота — не генеральское это дело, пусть конкретной работой заморачиваются заместители.

Было время обеда. Голодные радетели закона глотали набегавшую слюну и, выделяя едкие желудочные соки, с энтузиазмом выдвигались на кормобазу. Там их поджидали щи из квашеной капусты, неважнецкий, утопившийся в комбижире бефстроганов и нечто бурое в стаканах, называемое, однако, гордо «напитком бомбардирским». Ах, где вы, незабвенные наркомовские обеды, даже не представимые без двух сортов икры, тающей во рту семги и желто-молочных айсбергов сливочного масла? С вкуснейшими украинскими борщами, с биточками из молодой свинины в окружении сложных гарниров, с бьющим ключом нарзаном и реками «сидра советского»? До отвалу? Да на халяву? Мистерия, роковая загадка, страшная тайна, покрытая мраком.

Однако из-за невозможности прервать процесс служения народу не все чекисты пошли на поводу у своих желудков. В кабинете хрусталевского главнокомандующего они, к примеру, держали совет. Со стен начальственных апартаментов струился галогеновый свет, у окна мягко урчал кондиционер, а в красном углу на деревянном постаменте, формой и цветом напоминавшем поставленный на попа гроб, покоился бронзовый бюст железного Феликса. Говоря откровенно, вида совершенно кошмарного. Рыцарь революции был представлен только своей головной частью, сверху украшенной железнодорожной фуражкой, а снизу козлиной бородой, которая, собственно, и была присобачена к подставке — шеи не наблюдалось и в помине. А объяснялся весь этот ужас просто. Когда задули новые ветры и прошлое стало рушиться с пьедесталов, впавшие в маразм ветераны решили из низвергнутого памятника Дзержинскому изготовить что-нибудь трогательное, на память. Однако когда это у чекистов было все в порядке с головой? Вот и на этот раз с ней вышла неувязочка, и бронзовый череп кумира действительно трогал до слез и оставался в памяти надолго.

Между тем хозяин кабинета внимательно выслушал подчиненных, посмотрел видеозапись и, зашелестев пухлым содержимым корок, энергично потер лысину:

— Майор, вы свободны. — И, удивившись, поднял на него глаза: — Вам что, повторять надо?

Ступин никак не отреагировал: разморенный уютом генеральского логова, он сладко спал, очень неизящно раскрыв рот и забавно всхрапывая носом, что делало его чем-то похожим на большого притомившегося кролика.

— Николай Игнатьевич, — Хрусталев тронул майора за плечо и слегка потряс, — давай, иди отдыхай.

— Извините, товарищ генерал. — Ступин поднялся и, чуть не своротив по пути сервировочный столик, тяжело потопал к себе — прокуренный, небритый, весь мятый какой-то.

— Распустили вы его, Евгений Александрович. — Главнокомандующий посмотрел майору вслед и перевел взгляд на полковника. — Скоро на моем столе заляжет, никакой субординации.

Сам он был кадровиком и о «прелестях» оперативной работы знал только понаслышке, да, собственно, и знать не хотел.

— Устали люди. — Полковник хрустнул пальцами и указал на разложенные перед генералом документы: — За две недели такое нарыть — надо потрудиться.

— Да уж, постарались. — Главнокомандующий снова потер лысину, что, видимо, стимулировало у него работу головного мозга, и вздохнул: — Вон чего выкопали. Депутат с помощником по уши в наркоиграх, а предполагаемая «фабрика» находится на территории… э-э-э… — Он замолчал и принялся шуршать бумажками. — Ага, вот, учебно-тренировочного центра охранной структуры «Болид», созданной на базе «Фонда поддержки бывших работников КГБ — ФСБ». Причем фамилия его председателя — Шагаев, такая же, как и у обосравшегося депутата, блин. Ты, Евгений Александрович, хоть понимаешь, что это значит?

— Ну разложился народный избранник, как говорится — в семье не без урода. — Хрусталев сделал непонимающее лицо и, пожав плечами, нехорошо ухмыльнулся. — И потом, единственный он, что ли? В газетах чего только не прочтешь — они вон и киоски грабят, и детей насилуют, а у некоторых по нескольку судимостей даже, — как говорится, «постой, паровоз, не стучите, колеса»…

— Значит, не понимаешь. — Генерал погрустнел и, вытащив из стола пачку «Давыдова», осторожно закурил. — Пока ты будешь ставить вопрос о депутатской неприкосновенности сынка, его папаша тебя, да и меня заодно, поставит раком. Уж я-то его знаю, обороняли вместе в девяносто третьем Белый дом, так что это, — генерал кивнул на материалы оперативно-розыскных мероприятий и покосился на Хрусталева, — оставь-ка пока у меня. Подумаем, что со всем этим делать. И слушай, так мне внешний вид этого майора твоего не нравится, просто глаз режет. Ты, Евгений Александрович, проведи-ка с ним беседу.

— Непременно проведу, товарищ генерал. — Полковник понял, что разговор закончен, поднялся и в задумчивости двинулся к себе. Голова его была совершенно пустой, если не считать одной-единственной мысли: сохранилась ли старая записная книжка с телефоном Сергея Петровича Плещеева?



Весна в этом году выдалась пакостной — мокрой и холодной, словно описавшаяся фригидная барышня. Вопреки радужным прогнозам мартовское небо то и дело проливалось замерзавшим на ветру дождем, а первое апреля — видимо, в честь праздника — преподнесло метеорологам сюрприз. Откуда-то с берегов Гренландии прилетел поганец циклон и принес на облачных крыльях сильный снегопад. Белые хлопья падали не переставая целые сутки, а днем следующим вместо предсказанного потепления сделалось так холодно, что по пути на стоянку у Снегирева прихватило скулы. Тем не менее подогретая чудо-печкой «мышастая» завелась без труда, кое-кому из автострадальцев дала «прикурить» и, загребая колесами по нечищеным мостовым, направилась к взморью.

В Лисьем Носу было хорошо — тихо, снежно, спокойно. Елки оделись в белое, исландский волкодав по уши зарылся в сугроб, а над крышей резниковского дома завивался дым колечками — хозяин готовил к приезду гостя что-то вкусное.

Оказалось, что кулебяку. По старинному рецепту, с яйцами и сваренным в крутую кашу рисом. К запаху выпечки примешивался аромат свежезаваренного чая, однако долго засиживаться за столом Снегирев не стал, а, спустившись в подвал, вытащил из потайной ниши в фундаменте свой легендарный сундук. Покопавшись в нем, кое-что переложил в обшарпанный чемодан и, задвинув бетонный блок на место, принялся прощаться с хозяином:

— Спасибо, кулебяка выше всяких похвал. Распустившийся волкодав басом пролаял ему «удачной дороги», однако из сугроба, стервец, не вылез. Щелкнул электромагнитный замок калитки, и Снегирев пустился в обратный путь — в бездушную суету большого города.

Над трассой быстро сгущалась темнота, «чайники»-семидесятники уже вовсю светили дальним светом, зато спецтранс сподобился и вылизал шоссе аж до самого асфальта. Не иначе как кто-то из властей предержащих решил расслабиться в своем загородном бунгало.

— «Ну а ей в подарок нужны кольца, коньяки, духи из первых рук, а взамен немного удовольствий от ее сомнительных услуг!» — Владимир Семенович Высоцкий щедро делился знанием жизни.

Снегирев давил на газ, и «мышастая» знай себе катилась вдоль заснеженных обочин. Мимо пролетали джипы с отмороженным содержимым, величаво плыли длинномерные фуры, и, глядя на автобусы с чухонским контингентом, двухэтажные, при сортире и видео, верилось с трудом, что Финляндия когда-то была гадюшным закутом России.

Не доезжая до Ольгина, в свете нивовских фар неожиданно появились голосующие — мужчина в куртке-аляске держал за руку пацанку лет двенадцати. Сжалившись, Снегирев начал притормаживать — девочка чем-то напомнила ему Стаську. Когда «мышастая» остановилась, он заметил притулившуюся на обочине «шестерку»: уборочная техника поработала на совесть, и бедная машина оказалась в западне за мощным снежным бруствером.

— До метро не подкинете? — Нос у мужчины был свекольно-красный, а губы онемели и двигались с трудом. — Задубели вконец.

— Ваша машина? — вопросом на вопрос, как это принято в Одессе, ответил Снегирев и, заметив кивок, мысль свою закончил: — Так давайте я вас дерну. Своим ходом доедете…

Однако все оказалось не так просто. Мало того что «шестерку» заживо похоронил спецтранс. Ее хозяин, отправившись кататься с дочкой на лыжах, забыл обесточить обогреватель заднего стекла — чудо отечественной инженерии на двух резиновых присосках. В результате аккумулятор «сел», недолгие попытки пустить холодный двигатель добили его окончательно, а надежды на помощь оказались призрачны.

В багажнике не нашлось ни буксирного троса, ни проводов для «прикуривания», а если бы даже и отыскались, то снежный вал не позволял приблизиться к «шестерке» на их длину.

— Тоже мне проблема, квадратура круга!

Снегирев включил печку на максимум и принялся действовать решительно. Первым делом загнал полуживую от холода пацанку в салон «Нивы», свирепо сунул мужику лопату, — рой, кому говорю! — а сам начал снимать с «мышастой» новенький аккумулятор. Поставить его на «шестерку» взамен околевшего собрата было делом минутным, и результат не заставил себя ждать. Стартер послушно отозвался на поворот ключа, холодный двигатель дал вспышку, еще одну, еще и наконец, проснувшись, надрывно заревел прогоревшим глушителем.

Снегирев убрал «подсос», включил габаритные огни и, выбравшись наружу, проинспектировал трудовой процесс:

— Хреново. Такими темпами себе могилу роют. Дай-ка я.

Пока он сражался со стихией, автострадалец по мере сил оказывал содействие, и вскоре стало вполне возможным вызволить «шестерку» из спецтрансовского капкана.