– А! - сказал секретарь парткома. - Здравствуйте, подшефная! Чего вы на меня кричите? Чего я для вас еще не сделал? Или не достал?
Но завуч быстро прекратила этот фамильярный разговор и объяснила, кто она и цель и смысл своего звонка.
– Как я говорила? Как? - спросила она учительниц, положив трубку.
– Замечательно! С ними только так и надо. Секретарь парткома положил трубку и вспомнил о звонке инструктора райкома, хотел вызвать Алексея Николаевича, но вовремя сообразил - с ним что-то вчера случилось неприятное в столовой, приступ какой-то, вот у него на столе лежит докладная их врача: «В пятый раз довожу до вашего сведения, что вентиляция в столовой…»
И тогда он вызвал Вику.
Она вошла так, как всегда входила к начальству - максимально готовая ко всему, - холодная и бесстрастная. А то, что одета Вика была всегда элегантно, не смягчало впечатления, а, наоборот, усугубляло. Вывод был один - как бы она ни рядилась, а уж если ведьма, так ведьма. Именно об этом подумал секретарь, И еще подумал, что издали она совсем так не выглядит, даже кажется симпатичной, а тут…
– Садитесь, - предложил он. Вика села.
– Когда у вас кончается кандидатский стаж? - спросил секретарь, разглядывая Вику и не понимая, что нашел в ней Алексей Николаевич. По его разумению, Анна Антоновна была лучше, приятней, куда более женщина.
– Через три месяца, - чеканно ответила Вика.
– Что ж вы в такой момент, а о будущем не думаете? - нескладно выразился секретарь. - Короче, что там у вас в семейном плане?
– Что, у парткома нет уже других дел, как вникать в мои семейные дела? - резко сказала Вика и испугалась своих слов, но что-то в ней вдруг произошло, сорвалась какая-то сдерживающая узда, и она готова была сейчас вцепиться секретарю в горло.
Секретарь же почувствовал себя уязвленным, потому что дел у него невпроворот, он потому так быстро на звонок среагировал, чтоб отделаться скорей, не хочет и не будет он заниматься этой историей, а Вика повернула так, будто он на самом деле сидит тут ради нее и ее семейных дел.
– Приведите все в порядок, - сказал он тем не менее миролюбиво, считая, что эти слова и концом разговора могут быть, и, так сказать, указанием, что делать.
– У меня все в порядке, - ответила Вика, продолжая сидеть. - Что вы имеете в виду?
«Она что - идиотка? - подумал секретарь. - Не понимает?»
– Звонили из школы, - сказал он, - где работает жена Алексея Николаевича. Что я им должен был сказать, по-вашему?
– Вы не помните, я к вам приходила, когда от меня ушел муж? - спросила Вика.
– Меня тогда здесь еще не было.
– Поинтересуйтесь! Стыдно по этому поводу звонить, вам должно быть стыдно слушать и стыдно меня вызывать! - жестко отчеканила Вика.
– Приведите свои дела в порядок! - повторил секретарь. - Мне совершенно не стыдно вам это говорить.
– А как, если она ни на что не соглашается?
– А вот это уже не мое дело - как… Как хотите… Идите, мне вам больше нечего сказать, - подчеркнул он это Вике, которая продолжала каменно сидеть. - Я на самом деле не знаю, как… Я живу с одной женой тридцать лет, и мне хватает. - Он вдруг понял, что сказал не то, понял по тому, как мучительно сжала Вика рот, будто лишилась сразу всех зубов. Действительно, ляпнул… Мне хватает… Какой-то желудочный аргумент.
Вика наконец встала и пошла, и он старался не смотреть ей вслед, потому что не мог ее вернуть и пожалеть, ведь эти бабы из школы будут звонить ему еще и требовать ответа. Как это они начали? Что, мол, он строит? Терем-теремок строит… Лягушка-квакушка в нем, зайчик-побегайчик, лисичка-сестричка… Сплошные индивидуальности, а он им: да хоть не ешьте вы друг друга! Но это так, шутка! А серьезно: жалко их всех, дураков, у которых такие неприятности. Жалко…
Вика прямо из парткома направилась в клетушку Алексея Николаевича и рассказала ему все. Так уж ей было и горько, и обидно, и противно, особенно после этих слов: «и мне хватает», будто ей, Вике, не один мужчина нужен, а кавалерийский полк - нашел тоже аргумент, - что про вчерашний сердечный спазм у Алексея Николаевича она напрочь забыла. Ночь об этом думала, представляла - ему плохо, а он стесняется вызвать «неотложку», а тут забыла, и все. И вот когда пересказала весь разговор с парторгом, а Алексей как-то боком прижался к выдвинутому ящику стола, вспомнила и испугалась. Стала переводить все в шутку: это же надо, мол, хохма какая! Что это Анна - совсем сбрендила? Какого мужика таким способом можно удержать? Да никакого! Сама рвет под собой мины.
– Ты ей скажи, - посоветовала Вика, - прямо сегодня, что будешь обменивать свою квартиру, и ей некуда будет деться. Поверь - это единственный выход заставить ее поступить разумно.
– Я обязательно ей скажу, - сказал Алексей Николаевич. - Обязательно!
Он согласился бы сейчас с любым предложением Вики, только чтоб она ушла. Тогда бы он открыл окно. Ему не хватало воздуха, чтобы свободно вздохнуть и помочь сердцу, которому сейчас плохо.
А Вика не уходила. Она сама сообразила, что надо открыть окно. И он улыбнулся ей, благодарный, и сделал свои вдохи-выдохи. Отпустило.
Выработали линию. Он говорит Анне об обмене. Теперь, после звонка в партком, все определилось. («А что, раньше ясно не было?» - мелькнула у Вики мысль, но она не стала ее высказывать.)
Если Анна, идиотка, примет идею обмена буквально, то пусть. Пока будут разные варианты, Алексей Николаевич поживет у Вики, ему, видимо, достанется при обмене комната в коммуналке («Семь квадратов! Семь квадратов!»), но они сразу обменяют эту комнату и Викину на трехкомнатную. Но, боже, какая это несусветная чушь, если можно сразу, без крови иметь две нужные квартиры! А сейчас Алексей должен совершенно откровенно еще раз поговорить с Ленкой, в конце концов у нее есть право выбирать, с кем остаться. Вика на этом особенно настаивает, что она - зверь? Сейчас у многих девчонок, говорят, с отцами контакт больший, чем с матерью.
– Только не у меня, - сказал Алексей Николаевич.
– Я ведь не старуха, - вдруг неожиданно для самой себя ляпнула Вика, - я еще рожу тебе сына!
Какие это были сладкие слова! Как все неуверенные в себе мужчины, Алексей Николаевич очень хотел сына. В молодости мечтал: он идет по улице с парнем, высоким, красивым, но тем не менее очень похожим на него, все на них смотрят и говорят: «Ах, какой парень!» - и понимают - сын. Он мечтал научить его жизни. Не передать те мелкие приспособления в ней, которыми сам иногда пользовался, а, наоборот, научить быть в жизни уверенным, сильным, гордым, каким, в сущности, сам не сумел стать. Сын - это оправдание всей жизни, если, конечно, он хороший, настоящий сын, но ведь другого у него и быть не может? Но родилась дочь и ничего, ну просто ничего не компенсировала. Ленка исхитрилась без его помощи приобрести те качества, которые в принципе ему нравились, - прямоту, достоинство, решительность, но так как это воспитала она в себе сама - и это на самом деле, - то все хорошее в себе она считала противопоставлением всему родительскому. Какое там продолжение отцовских и материнских черт! Грубо все выглядело так: хорошее в ней - от нее самой, а плохое - от отца и матери. У них с Анной разговор о втором ребенке был всегда очень определенный - ни за что! Снова бессонные ночи? Снова бутылки-пеленки? Снова свинки-ветрянки? А потом вырастет таская гадюка, как Ленка, и будет требовать джинсы за 200 рублей? Ни за что! И вдруг это: «Я рожу тебе сына!» Как возвращение в юность, в то время, когда дурное само по себе превращалось в прекрасное и двери открывались только в одну сторону - только для тебя. Черт возьми! Он же еще не старик! Что такое сорок три года по нынешним временам? Мальчишка! И он еще будет идти по улице с сыном, и все будут говорить: ах, какой парень! Алексею Николаевичу захотелось, чтобы Вика забеременела быстро, чтоб ходила с животом, тогда все сразу замолчали бы. А главное - заткнулась бы Анна. Это же придумать - звонить в партком! Он ей сегодня устроит!
***
Анна едва вытолкала от себя подругу. Ей надо разобраться во всем, что произошло с того момента, как она пульнула в инспекторшу стаканом с водой. Было что-то неприличное в ее истерике - она знала, и пуговичку рвала, и туфли с нее снимали - все это, конечно, фи! Но если в результате всего Алексей успокоится, то все это стоило и можно пережить. Завуч позвонит ему на работу, говорить она не умеет, что-нибудь ляпнет, но то-то и хорошо. Чем глупей история - тем лучше. Вот уперся он в эту квартиру, глупо уперся - и это его слабина. Хочет Анну запихнуть в квартиру пассии - это вообще в дурном сне не приснится. Здесь уж не просто слабина - слабоумие. Со слабым, глупым и растерянным она справится. Всю жизнь справлялась.
Сильных она боялась, это у нее с пятнадцати лет, когда на дне рождения подруги ее в кухне резко повернул к себе, а потом прижал к стене взрослый совсем парень и стал целовать, а она боялась, что войдут, боялась крикнуть, боялась всяких страшных последствий, а вырваться не могла, такой он был сильный. Он тихо, прямо в ухо говорил: «Спокуха, девочка, спокуха!» Не бандит, не хулиган, даже не пьяный, просто сильный парень, которому она понравилась. И этого было для него достаточно. С тех пор она стала бояться сильных. Все ее романы до Алексея были с деликатными мальчиками. Ей нравилось «доводить их», а потом размыкать их руки и уходить. И Алексею размыкала руки - сильные руки, не слабее, чем у «того», но он никогда, никогда не использовал свою силу ей вопреки. Именно за такого она выходила замуж, таков был ее идеал. Потом выяснилось, что та жизнь, которую они вели, не требовала ни особой силы, ни особого ума. Все шло, как шло, и только однажды пришлось поднапрячься: когда воевали за эту квартиру. И Анна тогда утвердилась в своем убеждении: Алексей тут был и расторопен, и ловок, и умен. И она была ему под стать: и умна, и хитра, и оборотиста. А во всей остальной жизни Анне нравилось разглагольствовать на тему о феминизации мужчин, о том, что все они уж очень стали нежные, чуть что - инфаркт, но, заметьте, все микро-, микро-… А женщины как раз умирают сразу. Они всей учительской писали разгневанное письмо в «Литературку», когда там опубликовали эту пресловутую статью «Берегите мужчин». Вот уж они возмущались, вот возмущались!
И сейчас Анна боялась возможного проявления энергии и силы Алексея, хотя, честно говоря, не очень в это верила. Он обожает свой кабинет с этими фиглями-миглями на стене. Он замирает в нем, как она в раннем детстве, во время войны, замирала зимой на русской печи в деревне. Лежит и не шевелится, и слушает - себя ли, печку ли, избу ли… И так становится тепло, покойно, защищенно. Нет, чем глупее будет звонок завуча, тем лучше. Глупость, как и все в природе, обладает центробежной и центростремительной силой. Смотришь - и уже две глупости. Три… Двенадцать… А если ты их запрограммировал и ожидаешь, то тебе бывает очень просто. Ума не надо.
***
…А его и не было.
Звонок в партком, обещание Вики родить сына, неприятные ощущения в груди и под лопаткой - все вместе вызвало в душе Алексея Николаевича не силу и желание что-то предпринимать и действовать, а какую-то пакостную, мелкую ненависть ко всему сущему. Он без причины наорал на помощника, потом отдал нелепое распоряжение по поводу нового оборудования - велел оставить его во дворе и накрыть брезентом, а для оборудования уже было освобождено место в цехе, и теперь получалось, что станки будут фактически гнить во дворе. В общем, глупое решение, слов нет, а он уперся и кричит: «Где я возьму людей? Где у меня грузчики? Откуда у меня на это деньги?» А помощник уже отыскал людей, не за так, конечно, надо было им заплатить, но Алексей Николаевич топал ногами, будто никаких нарушений никогда не делал. Помощник вышел на дребезжащую лесенку, в сердцах сплюнул, назвал начальника идиотом и направился в кладовую за брезентом. Разгневанного помощника видел и слышал приятель Алексея, поэтому он поднялся узнать, что там случилось.
Алексей Николаевич стал ему рассказывать, но не про станки, а про звонок в партком и что туда вызывали Вику.
– Земля горит, - сказал приятель. - За три месяца вы не разведетесь - это точно, тем более не решите ничего с квартирой. Я б на вашем месте ушел пока в подполье.
– Ну нет! - возмутился Алексей Николаевич. - После этих пакостей? Я как раз собирался говорить с Анной окончательно.
– Ну и идиот, - повторил недавно услышанное приятель. - Все надо наоборот. Погасить страсти. Никто не дурак, чтобы думать, что у вас все наладится, но мирным сосуществованием с Анной ты поможешь людям не выступать против Вики. Замри и ляг. Можешь вести мелкую прицельную обработку, но только так, чтобы никаких больше звонков. Знаешь что? Прикинься больным. Больные решения не принимают.
– Это подло, - сказал Алексей Николаевич.
– Конечно. Но нельзя в твоей ситуации быть хорошим для той и другой. Тебе надо, чтобы у Вики было о\'кей. Так?
– Да, - согласился Алексей Николаевич. - Безусловно.
– Замри и ляг…- повторил приятель. - Тебе все будут благодарны за отсутствие склочного дела.
– Как же я должен себя вести?
– «Ай, ай, ай, Анюта! - скажешь ты дома. - Зачем же ты меня провоцируешь, если я еще ничего не решил!» - «А ты решай!» - завопит она. «Быть бы живу!» - скажешь ты и ляжешь на три месяца.
– Обман, притворство… Не могу!
– Так только говорится! - философски рассудил приятель. - Все не могут, и опять же - все могут. Потому что такова се ля ви: хочешь жить, умей вертеться.
От разговора с приятелем отвращение ко всему сущему только усугубилось. Алексей Николаевич вдруг поймал себя на мысли, что он и Вику видеть не хочет, не то что Анну, что ему ничего не надо, оставили бы его все в покое. В этом смысле совет заболеть, может, и был стоящ. И тут снова заныло сердце и вызвало у него такую жалость к себе самому, что хоть плачь…
Ну действительно… Он ведь хочет, чтоб все порядочно. Чтоб разойтись, но здороваться и руку протягивать при встрече. Он не хочет никаких омерзительных обманов, он же предлагает Анне идеальный вариант… И поволокло его волоком, опять по этому сто раз хоженному лабиринту: кабинет… Федоров… семь квадратов, семь квадратов… Ощущение полной безысходности.
Домой он решил идти пешком. Слава богу, у Вики была политучеба, она потопталась было - может, сбежать? - но сама, умница, решила - вот этого делать сейчас не следует.
Алексей Николаевич выходил вместе с секретарем парткома.
– Подвезти? - спросил секретарь. - Или ты не домой?
– Домой, домой! - сердито сказал Алексей Николаевич и залез в машину, хоть ехать-то как раз и не хотел. Говорили о разной ерунде.
Алексей Николаевич вышел чуть раньше, чтоб пройтись сквером. Он шел медленно и обдумывал очередные квартирные варианты. Ну, к примеру, Викину квартиру обменять на другую, аналогичную, тогда не будет этого нюанса, что Анна въезжает в ее квартиру. Он-то считает, что это ерунда. Ничего страшного, если все делать по-хорошему. Жаль только, что ничего нельзя обсуждать с Анной, она совершенно не умеет вести себя по-человечески… Может, тогда с Ленкой? И тут он увидел Ленку.
Она шла впереди с каким-то парнем, и он почти повис на ее плечах. Сначала Алексей Николаевич именно на это и обратил внимание. Потом он опустил глаза и узнал сумку, что привез Ленке из Финляндии. Впереди Алексея Николаевича шла его собственная дочь, до невозможности искривленная, и он остолбенело должен был идти сзади. Они шли медленно, о чем-то говорили и смеялись, а потом он увидел совсем ужасное - они курили. И он был не в силах ничего изменить в этой ситуации. Казалось бы, чего проще - догони и выпрями дочь, и отбери сигарету, и выдай парню за хамство - висеть на девичьих плечах, но такая, казалось бы, простая возможность была невозможна изначально, и в этой изначальной невозможности и был весь ужас. Он вдруг понял, что не вправе вмешиваться в поступки дочери, не потому, что она выросла и ее уже обнимают на улице, а потому, что это право им утрачено. Представил, как он все-таки подходит, пусть даже с идиотской улыбкой. Нехорошо, мол, детки мои, курить в вашем возрасте, а она ему, Ленка, отчетливо так отвечает: «А не пошел бы ты, папуля, подальше…» Алексей Николаевич даже замедлил шаги, так отчетливо он услышал приказ держать дистанцию. Да, с Ленкой у него давно никаких контактов, она и раньше не считалась с его мнением, но, утешая себя этим, он не мог не осознать, что право вмешиваться у него раньше все-таки было.
«Вот это и есть разбитая семья, - сказал он сам себе, - когда уже все близкие не в твоей власти».
Как ни странно, это его утешило. Значит, на самом деле конец… Вика очень удивилась бы, если б узнала, что только сейчас, медленно бредя за дочерью, Алексей Николаевич осознал, что оторвался от семьи окончательно и летит сейчас неуправляемо неизвестно куда.
«Что же теперь делать? Что делать?» - спрашивал себя Алексей Николаевич, когда Ленка с парнем миновали поворот к дому. Они пошли дальше, а он остановился с ощущением полного непонимания, куда ему идти. Сказать Анне, что он видел, или не говорить? Она обязательно спросит: а почему не вернул дочь, не затоптал сигарету? Он ответит: я ей чужой. Зачем же ты сюда пришел, спросит Анна. Иди туда, где ты не чужой. Что он скажет на это? Какие-то жалкие слова - лепет! - про квартиру?
…Он пришел молча. Молча разделся. Молча умылся. Молча прошел в кабинет и лег. Он ожидал, как снизойдет на него умиротворение, но умиротворения не было. Он был пуст, как выхолощенный конь, у которого уже и боли нет… Он прислушивался к этому своему новому состоянию, вглядывался в него, не мог понять, откуда пустота… Он даже обрадовался, когда в эту его пустоту ворвался посторонний звук - все-таки нечто! - это в кухне запела Анна.
***
Анна со страхом ждала возвращения мужа с работы. Ну явится с шумом, закричит на нее с порога: «Эх ты, баба! Звонки устраиваешь!» Какие ни придумывала она ответы на такое его заявление, убедительно не получалось.
Кто знает, как там отнеслись на его работе?! Могли все дружно осудить ее, а его пожалеть и защитить. Конечно, квартиру она ему все равно не отдаст, пусть сам уходит, но сознание, что так именно и может случиться, а главное - ничего больше, чем звонок в партком, ей уже не предпринять, значит, быть ей одинокой до гробовой доски, а это страшно, страшно, - сознание всего этого было таким мучительным, что Анна молила бога: скорей бы он пришел, и все определилось бы сразу.
Алексей Николаевич пришел молча. Он не кричал на нее, не задавал вопросов. Он так тихо мыл руки, под самой тоненькой струйкой воды, что она выключила на кухне радио, чтобы услышать его почти бесшумный плеск. Потом он прошел в кабинет и лег, но не как обычно, по-хозяйски бухаясь на диван, отчего звякали его железки, нет, на этот раз он лег так тихо, будто в нем не было веса.
И этот бесшумный, невесомый мужчина был настолько безопасен, что у Анны растопился комок, и она, даже не ожидая от себя такого, запела.
Когда-то, давным-давно, у нее был неплохой голос, а по нынешним микрофонным временам просто хороший. Она пела в институтской хоре, выступала и с сольными номерами. Сейчас, слушая многочисленные ансамбли, она просто в ужас приходит от безголосости поющих в них. Ее выводит из себя и их манера держаться на сцене, и то, как они только открывают рот, из которого не вылетает ни одной стоящей мелодии. У нынешней песни нет голоса. Так считала Анна. И именно с ее точкой зрения считалась даже Ленка.
Анна напевала в кухне какую-то немудрящую мелодию и успокаивалась. Пока все ее ходы были, на ее взгляд, и разумны, и правильны. Алексей не стал кричать, как кричал тогда, когда все началось из-за полов. С ним, видимо, побеседовали, и он испугался, что совершенно естественно. Как бы там ни говорили, что теперь в эти дела не вмешиваются, жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. Анна даже представила, как через какое-то время шутливо скажет Алексею: «Эта мудрость на все случаи, жизни годится и на наш сгодилась». Мирное завершение всей истории казалось ей не просто возможным - неизбежным. Не пойдет Алексей ни на какую конфронтацию, не такой он человек, и она перестала петь и прислушалась: в кабинете было тихо. Анна взяла тряпку и, мурлыкая что-то под нос, пошла протирать пыль в его кабинете.
Алексей лежал на боку, подложив руки под голову. Он закрыл глаза, когда вошла Анна, - вот и вся реакция. Никаких «уйди», «не заходи», «не трогай». Она вытерла пыль на письменном столе, подоконнике, журнальном столике. Обычно, чтобы протереть побрякушки на стене, она становилась прямо ногами на диван, но не станешь же это делать при лежащем муже? Анна потопталась и пошла к двери, но на секунду задержалась:
– Тебе нехорошо? - спросила она.
Алексей не ответил. Собственно, ответа она и не ждала, но было что-то в позе мужа такое жалкое и беззащитное, что вызывало желание ему помочь. А то, что он промолчал, - понятно, ему предстоит вернуться из этого путешествия, которое Анна с ходу окрестила: «обмен жены», и удивилась своей способности еще иронизировать. Но тут же решила, что это прекрасное качество в той ситуации, в которую она попала. А что закатила истерику в учительской, так это еще раз подтверждает, что она женщина, значит, может быть в чем-то и непоследовательной. Размышления натолкнули Анну на элементарное объяснение всего происшедшего учителям. Инспекторша довела ее до психоза, указав на ее вид, задела в самое женское, ну вот именно оно - женское - в ней и прорвалось. То, что когда-то показалось в отношениях с Алексеем, выросло до размеров угрожающей реальности, вот истерика и случилась. Но все равно она благодарна всем, всем, всем за участие и за звонок. Там, в парткоме, тоже, конечно, не» дураки, никакой истории из этого не сделали, а с Алексеем поговорили, чтоб был осторожен с разными разведенными дамами. Ничего не будет плохого, если о плохом не думать. И наоборот, беду можно накликать одним опасением, что она придет.
Сейчас, выйдя из кабинета, Анна даже пожалела Алексея. Что ни говори - мужики народ беспомощный. И слава богу! Может, именно это их качество и создает какое-никакое равновесие в мире. Спокойно и надежно для человечества, когда они вот так, скрючившись, лежат на диванах под своими игрушками. Но в этих лихих философствованиях Анны развилось нечто, что тем не менее начинало ее тревожить. Пока она усиленно думает о хорошем - все в порядке. Стоит же на секунду отвлечься - начинает болеть сердце. Нет, надо во всей этой истории ставить точку, ощутимую, окончательную… Придет Ленка, она возьмет ее за руку, они зайдут к Алексею и скажут: «Дорогой ты наш! Мы не с улицы. Мы твои жена и дочь… Не надо нас мучить… Давай все решим - раз и навсегда».
Но разве дождешься Ленку, когда она нужна? Противная стала девчонка, гуляет допоздна, дерзит и, видимо, покуривает. Правда, все они сейчас сигаретами балуются, но Анна к этому относится спокойно. Не будет ее Ленка ни курящей, ни пьющей, ни гулящей. Побродит по краю жизненных соблазнов и отойдет в сторону. А то, что вкусит запретного, не страшно, а в чем-то, может, и полезно. Сама Анна по краю не ходила, и такая в ней просыпалась временами тоска по неизведанному. Не такая, конечно, чтоб жить не хотелось или чтоб твоя собственная жизнь показалась никудышной, нет! Но вот иногда идешь по улице, а рядом затормозит машина, и выйдет из нее женщина в каком-то неимоверном наряде, простучит мимо каблучками, а ты со своими пудовыми сумками-авоськами смотришь ей вслед, и становится тебе тошно. Аннина бабушка, покойница, говорила ей в детстве о счастливых людях: «Ай, никакого секрета… Они в детстве дерьмо ели». Вот и Анна, провожала глазами этих ирреальных женщин нашего времени, без тяжелых сумок, без стрелок на колготках, без этого иссушающего мысль и плоть вопроса в глазах - где и почем, провожала и думала: в детстве они дерьмо ели. Почему-то это утешало, успокаивало. Она вот не ела. И Ленка ее, увы, не ела тоже. Поэтому побродит, побродит Ленка по краю Греха и вернется в праведность: к сумкам, пеленкам, общественному транспорту… Правда, машину у отца она запросила. Не такая уж вздорная мысль… Надо будет, когда кончится вся эта история, взять и купить им машину. Влезть в долги, как все делают, и купить. И у Алексея будет дело, и Ленке будет приятно, и Анна выйдет однажды из машины и процокает мимо какой-нибудь замордованной тетки, и станет для этой тетки минутной тоской по неизведанному благополучию.
Анна ходила по комнате, искала дело. Не то, чтоб его не было… Тетради непроверенные лежали, белье в тазике кисло, пуговицы кое-где надо было закрепить, потеряешь в автобусе за милу душу, но ничего не делалось, и вспыхивала, вспыхивала в ней тревога.
***
Ленка же домой не торопилась. Она несла на плечах своего приятеля, и было ей легко. Ей нравилось так идти, покуривая, обнявшись, плюя на общественное мнение, и дорогу мимо дома она выбрала не случайно, а намеренно: хорошо, чтоб кто-нибудь видел ее такую… Ленка давно решила, что ее жизнь не должна быть похожа на жизнь родителей. Что угодно - только не это. Сначала ее выводила из себя их физическая терпимость друг к другу, постель с двуспальным, как стадион, одеялом, скособоченные тапки, но потом она пришла к выводу, что так у всех. С ужасом представила свою будущую жизнь. Решила - так не будет. Как - она не знала, но уж непременно никаких общих одеял и подушек. Потом, когда на ее глазах такая устойчивая, притертая друг к другу пара, как папа с мамой, стала разваливаться, она поняла, что была права, когда возмущалась их привычками и видом, права тысячу раз - вот вам и результат. Ну что ж, сказала себе Ленка, теперь никто никогда не посмеет мне помешать исповедовать свои принципы. Я буду жить так, как мне нравится, а не так, как принято. Я еще не знаю, чем это кончится, философски размышляла Ленка, но у моих-то кончилось плохо. Конечно, жалко их, потому что они даже развестись путем не могут. Базарят из-за квартиры, будто она не квартира, а какой-то райский остров. Ну что стоит отцу собрать чемодан и уйти - порядочно и по-мужски. Ну что стоит матери взять зубную щетку и хлопнуть дверью? Красиво и по-женски. Ну что стоит одному из них подняться над всем, а они тянут за углы одного одеяла. Никогда не допустит такой жизни Ленка. Но это потом. Пока же - свобода. Свобода поведения, свобода выбора, свобода настроения. Никаких «ты обязана», «так принято», «твой долг», «так надо»… Никаких… Она никому ничего не должна. Это первое, второе и третье… Она слышать ничего не хочет об ответственности, потому что не признает ни за кем права что-то на нее возлагать. Она не хочет быть благодарной, потому что ничего ни у кого не просила. Она будет жить свободно и самостоятельно и сама выберет обязательства и долги. А может, и не выберет! Ничего она не хочет от родителей, никаких принципов, никаких идей, никаких руководств к действию… Если имеется в виду, что вся эта их мораль - приправа к куску хлеба, так ей и хлеба не нужно. Кончит школу - и только ее и видели. Заработает себе чистый, не сдобренный советами, обед, а завтракать и ужинать вредно. Вот такая раскованно-наглая дочь шла тогда впереди Алексея Николаевича.
***
Алексей Николаевич лежал тихо и обреченно. Когда Анна вошла и по-хозяйски начала вытирать пыль в кабинете, он ощутил вдруг впервые и окончательно, что никакого обмена не будет. Никуда не уйдет Анна - это ее гнездо, а у него не хватит сил вырвать ее из него. И есть единственный выход решить все их проблемы - уйти с чемоданом. Как ушел Федоров. И все будет хорошо и покойно, и никто ничего не скажет о нем плохого. А кабинет - что кабинет… Сегодня он ему не помог… Пришел, лег, и все при нем осталось. Надо сказать это Вике, прямо сейчас же позвонить и сказать: «Я беру такси и приезжаю навсегда». Телефона в кабинете не оказалось, шнур вился по полу, за телефоном надо было идти в другую комнату. Почему-то эта процедура представилась Алексею Николаевичу тяжелой, изнурительной работой. Но он встал и пошел звонить.
Вика была очень обижена на Алексея Николаевича. Почему он так себя ведет, будто она в чем-то виновата? Разве во всей их истории она не самая большая страдалица? Ведь только ей грозят разного рода неприятности.
Во-первых, могут не принять в партию. Это для нее катастрофа. Это значит никогда не выбиться ей из рядовых корректорш и ослепнуть в конце концов на этой чертовой работе. Да и вообще потянется за ней дурная слава, хоть ни в чем она не виновата. Вот почему она так просила его потерпеть и не решать никаких вопросов, пока все у нее не уладится.
Ну ладно, пусть Анна дозналась. Все тут не предусмотришь. Но неужели он не мог поставить дело так, чтоб не смела она трезвонить в партком? Должен же он был где-то стать плотиной на пути неприятностей, которые теперь на Вику повалятся. Ну ладно. Не встал. Вика давно знает, что не тот Алексей человек, чтоб быть кому-то или чему-то помехой. Он слабый, беспомощный, это для нее никакое не открытие. Собственно, с этого-то все и началось - с его слабости, мягкости. Она к нему, именно к такому, потянулась, потому что сильным была сыта по горло. Она знает, как бывает у сильных. Они все перекусывают зубами, и сразу! Вот Федоров, он хоть на минуту задумался, что непорядочно бросать женщину? Ему это и в голову не пришло. Сильным вообще мысли приходят реже, она это заметила. Способность перекусывать заменяет им некоторые мыслительные процессы. Как ей близок стал Алексей Николаевич, совершенно неспособный ничего перекусывать. И она так все хорошо придумала с Анной, чтоб ни в чем не ущемить ее, не вызвать чувства страха. Ну, не вышло. В конце концов и это можно предположить: нормальная баба, не хочет терять и мужа, и трехкомнатную квартиру сразу. Это Вика, балда, упустила из виду, а надо было додумать, что Анна - нормально расчетливая женщина. Конечно, для Алексея, для его самолюбия плохо, если он переедет в квартиру Федорова, но ведь дает ей тетка деньги? Дает! Вот их и надо будет употребить на обмен. И поменять меньшую на большую, и пусть Анна подавится своей квартирой. Во всяком случае, тогда у нее уже не будет никаких оснований для претензий. Так что если разбираться в ситуации - ничего безысходного нет, а, наоборот, мудрая жизнь сама так расставила фигуры, что у них оказался один-единственный выход, но он во всех нравственных отношениях лучший, и если они так поступят, то у нее может быть все благополучно на приеме, никто ни в каком расчете ее не обвинит. Алексей же ведет себя как-то не так. Вот, например, сегодня смылся. Им бы сейчас объединиться, а он бежит к себе домой, как в нору. Как он не понимает, что теперь его нора там, где она, Вика. И она решилась позвонить ему вечером сама.
Возвращаясь с политзанятий, она совершала свой обычный пострабочий ритуал - булочная, молочная, галантерея. В булочной ей повезло - были рижские батоны, и она взяла впрок, имея в виду, что Алексей не сегодня завтра переедет к ней окончательно и бесповоротно. В молочном магазине тоже удача - были в продаже глазированные сырки и фруктовый кефир, а у выхода из магазина торговали штучными сосисками. В галантерее к прилавку вилась очередь, а к верхней витрине английской булавкой был приколот и болтался, как флаг на корабле, серебристый импортный бюстгальтер. Вика встала в очередь. Она поступила так скорее инстинктивно, чем по необходимости. Лифчиков в ее обиходе было много и всех расцветок. Серебристых, правда, не было. Она стояла и думала, что, в сущности, он ей ни к чему - серебристый. Цвета и оттенки имели значение раньше, при Федорове. Вот уж кто умел любить глазами! Он ставил ее и ходил вокруг, и клал ей на плечи разные тряпки, и она, как манекенщица, должна была то сгибать руку в локте, то ногу в колене, то закидывать голову назад. Интересно, проделывает ли он эти штуки со своей математичкой? Обряжает ли ее, как обряжал Вику: «Ну-ка, ну-ка, Клотильда, убери зеленый цвет, он тебя мрачнит… Феня, запомни, ты женщина холодная, тебе себя надо утеплять желтеньким… Повернись, повернись… Вот так! Знаешь, ты слева красивее… Поворачивайся к нашему брату левой стороной». Она тогда думала - это игра. Ей было даже интересно. Сейчас понимает - это же были сигналы бедствия! Алексей совсем другой. Она проделывала с ним эти штуки с одеванием - раздеванием, он терялся и смущался, а главное - ни черта не понимал ни в зеленом, ни в желтом. Не видел он, что ее мрачнит, а что оживляет. Поэтому, положив в сумочку серебристый лифчик, Вика вздохнула: десятки как не бывало, а она ведь собирается в долги влезть. «Продам, если что…- решила Вика. - Не буду отрывать пока ценник».
***
Шнур от телефона был бесконечным. За это время Алексей Николаевич успел сформулировать, что он хочет сказать Анне. «Я вел себя, Анюта, как последний… Конечно, ты должна здесь остаться… И говорить нечего… Ты собери мне мое, а коллекция пусть пока повисит… Ты вытирай с нее пыль…»
В коридоре не было света, только узкая полоска под дверью кухни… Такое в его жизни уже было - темный коридор и полоска света. Как он мог забыть, что многие детские годы определяло его жизнь? Впрочем, ничего удивительного: он забыл то, что хотел забыть. Это проклятый шнур навел его на воспоминания.
…Ему семь лет, и это 42-й год. Он встал ночью в уборную и вышел в темный, заваленный, заставленный, пахнущий кошками, газом, рабочими спецовками и резиновыми сапогами коридор. Под дверью белела узенькая полоска света. Он присел на чей-то ящик подождать. Было холодно, хотелось спать, но кто-то основательно поселился в уборной. Тогда он встал и деликатно постучал в дверь, потому что «это коммунальная квартира, а не личные апартаменты». Так всегда говорил их сосед, снимая с конфорок чьи-то закипающие кастрюли, выпрямляя велосипедные спицы под чьей-нибудь дверью. Если сосед говорил «апартаменты» - это значило, что кто-то очень распустился и полагалось стучать, снимать, указывать, жаловаться, потому что - не апартаменты. Слово это было ругательством, как, например, проститутка. Вот почему Алексей постучал тогда в закрытую дверь. То, что постучал деликатно, было «издержкой» его домашнего воспитания, в котором вежливость считалась качеством положительным. За дверью не прореагировали, и он продолжал ждать. Было холодно, дуло, и он прижался к соседской вешалке, зарылся в душные вещи. Стало тепло, и он задремал.
Чего стоит наша деликатность? Постучи он тогда громко, кто-то обязательно бы услышал - какой сон в 42-м году? И вышел бы, и тогда, может, помогли бы тому человеку, что умирал в таком неподходящем месте от инфаркта или инсульта - не очень вникали отчего, - и он бы, мальчик, не уснул в этой согревшей его вешалке, и не случилась эта беда, этот скандал на всю квартиру, весь дом, весь квартал. Он испортил фетровые боты и новые галоши с мягким малиновым нутром, они так вкусно пахли, эти галоши, пока он не уснул, ему даже хотелось их полизать. Ему всегда почему-то хотелось лизать новые галоши.
К нему прицепилась обидная кличка, и был период, когда он больше всего на свете хотел умереть. Но потом уехал мальчишка, который особенно мучил его, мать выплатила стоимость испорченных бот и галош, и только сосед, тот, что говорил про апартаменты, клал время от времени на плечо Алексея руку и называл его той самой кличкой. Он не желал обидеть, он просто считал это нормальной добрососедской шуткой. Как Алексей ненавидел эту квартиру, как ненавидел! Ненавидел и боялся этой вынужденной общности, этого вывернутого для чужого обозрения личного, интимного - лифчиков, трусиков, пеленок… Какое счастье, что это все в прошлом!
***
Анна стояла в кухне и прислушивалась. Сначала, когда Алексей вышел из кабинета, она решила, что он идет к ней… в кухню, и, наверное, сейчас и состоится тот главный, самый важный разговор. Жаль, нет Ленки. Они бы сели и поговорили один раз и навсегда. Все самое главное в жизни человека бывает один раз. Она, Анна, знает это точно. Все, что во второй раз - вторично. Но этой негодяйки нет, значит, будет у них разговор вдвоем. Ну что ж… Она готова. Она готова защитить и себя, и Ленку, и его - если уж на то пошло - дурака.
***
Не будь Вике присуща скрупулезность и тщательность во всем и позвони она Алексею Николаевичу сразу, когда пришла домой, она бы успела. Но она все делала последовательно. Пришла домой, протерла до блеска обувь и поставила ее на колодку. Потом вытерла лосьоном лицо, руки и пошла на кухню. Там она аккуратно все разложила на полках в холодильнике и села «раздевать» сосиски: Вика терпеть не могла, когда они в целлофане. Потом нашла красивый пакет и положила туда новый лифчик. Только после этого, поставив на конфорку чайник, она позвонила Алексею.
***
Анна вздрогнула. В кухне телефонный звонок звучит особенно резко. Наверное, от обилия этих чертовых пластиковых полок, звук ударяется о них и бывает особенно неприятен. Анна взяла трубку и сразу поняла, кто это.
– Будьте добру Алексея Николаевича, - попросила Вика, удивляясь, что трубка снята мгновенно, но не Алексеем. Он ей говорил, что вечерами берет телефон к себе, на тот самый случай, если она позвонит.
«Она у него в кабинете», - подумала Вика.
– Алексей Николаевич отдыхает, - ответила Анна. В какую-то секунду она решила, что сейчас выскажет Вике что-то определенное, но тут же отказалась от этой мысли. Сначала надо поговорить с Алексеем.
– Извините, - сказала Вика и повесила трубку. «Позвоню попозже, - подумала она. - Наверное, он на самом деле уснул. А эта что же? Сидит с ним рядом? Да нет! Просто она взяла телефон к себе, а он спит и не знает об этом…» Вика решила позвонить через час и заметила время.
***
Анна прислушалась - Алексей должен был услышать звонок и прибежать, если он звонка ждет. Но он не поторопился. Значит, не ждет… Или… Или ему надо, чтоб Анна взяла все на себя? Она еще раз прислушалась, но было тихо. Тогда Анна вышла в коридор. Дверь в туалет была не закрыта, свет там не горел и первое, что Анне пришло на ум: она не слышала, как он вернулся в кабинет. «Прокрался как!» - недобро усмехнулась она, чувствуя, как начинает в ней закипать гнев. Еще бы! Она ждет его для разговора, а он прокрался, прокрался, прокрался…
Анна пошла в кабинет, потому что все: кончилось молчание! «Звонила та… Что ты себе думаешь?» Неожиданно она вспомнила слово, гадкое, бранное, когда-то в детстве им дразнили Алексея. Ей рассказала эту историю его мать, когда однажды они попали на распродажу галош. Это было время, когда все уже перешли на микропорку, галоши объявили вчерашним днем, и тогда в универмаге на Каланчевке их стояла тьма-тьмущая, и пряно, остро пахло резиной. Вот когда свекровь почему-то заплакала и рассказала ей историю, которая была в сорок втором году. «Только никогда, никогда, Анечка, не говори об этом Леше… Я уже казнюсь, что тебе рассказала… Но их так много, этих проклятых галош, а мы тогда не знали, как вывернуться, чтоб расплатиться… Какой ужас эта война - не только в большом, но и в малом».
Конечно, она ничего не сказала Алексею. Сколько лет прошло - не сказала. А тут это слово повисло на кончике языка, не было сил его сдержать, и она, распахнув дверь в кабинет, крикнула:
– Ты!….!
В кабинете никого не было.
Слово достигло ушей Алексея Николаевича, когда он выбирался наконец из своих горьких воспоминаний, радуясь, что время коммуналок прошло.
И тут он вновь услышал это слово. Он поднял руки, чтоб закрыть уши, и упал лицом вперед.
***
Вика позвонила ровно через час. Занято, занято, занято… Она села на диван, поставив телефон рядом, и стала набирать номер сначала через десять минут, потом через пять, потом все время, без перерыва. Было занято, а диск сломался.
***
Анна не закричала, не испугалась, не удивилась. Все ее эмоции кончились с тем самым словом, которое она бросила в мужнин кабинет. Она была пуста, разрежена, и все, что в ней могло возникнуть, начиналось теперь с нуля. Она вытащила из туалета Алексея Николаевича и положила его в коридоре на пол. Сбегала за подушкой и подложила ему под голову. Потом стала делать искусственное дыхание. Вспомнила - подушка в этих случаях не нужна, и убрала ее. Она истово выполняла все необходимые движения и хоть признаков жизни Алексей Николаевич не подавал, никаких сомнений в том, что он жив и будет жить, у Анны не было: у него простой обморок.
Анна уже забыла и про крик, и про то, что ждала разговора, она просто была уверена, что никакого разговора теперь уже и не потребуется, что сейчас он придет в себя, и она отведет его в их общую спальню. Уложит и скажет: «Кабинетная эпоха закончилась». Анна продолжала делать искусственное дыхание изо рта в рот, когда пришла Ленка. Вот она-то и закричала, и испугалась. И стала звонить в «неотложку», вопя на мать, что та до сих пор этого не сделала.
– У него спазм, - сказала Анна. - И у меня был в школе. Отошло…
***
Вика починила диск. Она умела действовать плоскогубцами, отверткой, сама чинила утюги и пробки, сама меняла лампы в приемнике и прокладки в кранах. Поэтому со скрипом, медленно, но диск все-таки стал у нее поворачиваться, и она набрала номер. К телефону никто не подошел. Можно было что угодно представить, слушая эти невыразительные гудки: орет телефон - а они все втроем ждут, кто к нему подойдет. Если так, то, значит, была какая-то ситуация, после которой к телефону не подходят.
Представила и другое - Анна с мясом вырвала проводку у телефона после ее звонка. И теперь она может звонить туда до посинения.
А может, совсем другое? Помирившаяся семья пошла пить к соседям чай, сидят, прихлебывают, говорят о положении в стране, а она тут переживает - идиотка с отверткой…
***
«Скорая» приехала через десять минут. Анна дышала, как паровоз, Ленка тихонько, как побитый щенок, повизгивала, Алексей Николаевич лежал на полу в коридоре. Врач не задержался возле него, а велел сделать укол Анне, потом куда-то позвонил, потом Алексея Николаевича накрыли с головой…
Вика задремала с телефоном в руках. Ей снилось чаепитие у соседей Алексея. У всех губы в глазированных пряниках, крошки блестят и сыплются. Блестят и сыплются… Будто и она пришла. И ей тоже дали пряник, но самый твердый, самый каменный. Дали и смотрят, как она будет от него откусывать…
– Это бессмысленно, - сказал врач. Но Анна была так решительна, что он не стал с ней спорить. Пусть съездит. Будет знать, откуда забирать…
***
…Вика не стала откусывать от пряника, а бросила его назад, в тарелку. Бросила с вызовом, громко. Так громко, что проснулась - в руке телефонная трубка, и она держит ее на рычаге. Снова набрала номер, и снова никто не подошел. Она поставила телефон на место, отнесла отвертку в ящик для инструментов и пошла стирать замоченные платки.
Ей вдруг показалось, что на этом все у нее с Алексеем и кончилось. Это было глупо, потому что вывод делался из ничего - разве звонки без ответа можно принимать в расчет? Но мысли эти не покидали ее. Тогда она успокоила себя тем, что несчастья не предугадываются, они сваливаются на голову…
«…Ничего, ничего я не могла себе представить тогда, когда уходил Федоров. Я сидела и обуживала ему рубашки, а он сказал: не надо. «Надо! Надо, - сказала я, - теперь не носят широкие». А он снял с антресолей громадный чемодан и стал застилать его внутри газетой. «Зачем он тебе? - спросила я, - мы же потеряли от него ключи». - «Неважно», - ответил он и стал складывать туда свои обуженные и необуженные рубашки. Я же продолжала сидеть, совершенно ничего не предполагая. Я даже сказала ему, что чемодан настольной большой, что нет у него такого количества рубашек, чтоб заполнить его хотя бы вполовину. Федоров вздохнул, потом подошел ко мне и сел напротив. «Мне жаль, - сказал он, - но давай выживем достойно, а?» До меня и тут не дошло, то есть дойти-то дошло, я просто не поверила… В общем, это было как снег на голову. Несчастья приходят только так…»
***
Анну и Ленку привезли обратно тоже на «скорой»: был вызов в соседний дом, и их взялись довезти. Бригада была другой, молодой, веселой, все грызли яблоки. «Вас где скинуть?» - спросил шофер. Анна не поняла вопроса, ответила Ленка. «Побыстрее!» - поторопил их шофер, когда Анна вдруг замешкалась.
Ленка потянула мать за руку: «Идем же, идем!»
***
«Нет! - сказала себе Вика. - У них что-то с телефоном, а я распустила нервы…» Она повесила платки, смазала руки кремом и подошла к аппарату.
– Да! - услышала она резкий голос Ленки.
– Простите, - сказала Вика, - за поздний звонок. Алексея Николаевича можно к телефону?
– Папа умер, - ответила Ленка. - Алексей Николаевич умер, - повторила она.
***
Анна решила - хоронить мужа из дома. Ей советовали этого не делать, и хлопотно, и накладно, и тяжело, а главное - давно никто так не поступает. Хоронят прямо из морга - быстрее и проще. Издательство предложило устроить панихиду в клубе, с караулом и прочими атрибутами, у них все это есть, не первый покойник и не последний, увы. Но Анна уперлась: из дома. И никаких караулов - муж умер, а не генерал.
В ту первую ночь, когда Ленка вытащила ее за руку из «скорой», а потом властно привела домой, раздела и уложила, Анна все и решила. Сначала она лежала и ничего не понимала. Лежала, как срубленное дерево, которое еще и дерево, но уже и дрова. Ничего не было - мыслей, чувств, была физическая ноющая боль в мышцах, и это одно только и было признаком жизни. Потом Анна услышала телефонный звонок и дважды повторенный ответ Ленки. И тогда информация, предназначенная другому человеку, каким-то рикошетом вернулась к ней, прошла сквозь ноющие мышцы и пробилась в сердце. И как только ожило сердце, она усвоила информацию во всем ее объеме - не только, что было сказано, но и кому. И первое, что Анна испытала, было удовлетворение. Потом, рассказывая подругам о событиях той ночи, она говорила о звонке и о своих ощущениях иначе: был, мол, звонок, и ей даже стало жалко ту, бедную, женщину. Но что там говорить - Алеша никуда бы не делся из семьи, это стало ясно в тот вечер…
Так Анна говорила потом. А первым чувством ее было удовлетворение. Она даже немножко разозлилась на себя. Но все вместе - горе, удовлетворение, смущение, мышечная боль сделали свое дело, и Анна пришла в себя. Она увидела, что лежит в кабинете, на Алексеевой диване, куда ее уложила Ленка. Вспомнила, как часа два-три тому назад заходила сюда вытирать пыль.
Вот тогда она и решила, что хоронить Алексея будет из дома. Человек должен уходить из стен, где он жил, дышал. И Анна мертво вцепилась в эту мысль. Что бы там ни говорили - он будет лежать здесь, и сюда пусть приходят люди, и отсюда его понесут. Это его дом, он им дорожил.
Она встала и пошла к Ленке. В комнате было накурено, а сама Ленка уснула, не раздеваясь. Откровенно валялись сигареты и спички, Анна собрала их и унесла в кухню. Телефон все так же стоял на столе, Анна позвонила подруге, рассказала ей обо всем и попросила сшить черное платье. У нее, у Анны, будто случая дожидался, лежал кусок крепдешина еще старых времен. Подруга охнула, ахнула, предложила тут же приехать, но Анна не разрешила. Вот утром надо приехать пораньше, чтоб снять мерку для платья.
– Я прямо в шесть утра, - сказала подруга. - Прямо в шесть…
***
Вещи оставались вещами. И с ними ничего не произошло: часы отбивали свое, видимо, только им и нужное время, все стояло по местам, светясь и отбрасывая тень, и в этой неизменности было такое равнодушное величие, что Вика почувствовала неукротимую тошноту. И то, что ее тошнит в такой момент, было настолько неожиданно, что все ее мысли и чувства сбились в кучу, и фраза: «Он умер, а меня тошнит» - стучала, стучала в виски.
Такси довезло ее до дома Алексея очень быстро, она даже не успела понять, зачем едет. Когда они затормозили у подъезда и Вика полезла за кошельком, она вдруг поняла, что войти в дом все равно не сможет. Она испугалась, что у нее опять начнется то, что было дома…
– Назад! - закричала она. - Едем назад! Шофер всем телом повернулся к ней, очень уж ему хотелось наговорить ей всяких гадостей, предвкушая радость победы сильного над слабым, но он ничего не сказал, увидев белое Викино лицо, он повернул покорно и подумал, что «Скорая помощь» остается у него слева по курсу, не пришлось бы в нее заворачивать. «Жизнь, - мысленно философствовал шофер, - жизнь… Кричит, а сил у бабы нет. Те, у кого сила, не кричат…»
***
Анна машинально двигалась по кухне, потом замерла у окна. Фонарь освещал подъезд, и она видела, как возле дома остановилась машина. Она решила, что подруга все-таки не послушала ее, приехала, и обрадовалась этому: наконец она сможет поплакать, разрядиться… Но из машины никто не вышел, даже дверца не открылась, и такси уехало назад.
Анна стала думать, что надо послать телеграммы и позвонить родным и знакомым, но и на это у нее не было сил. И она продолжала ходить по кухне, туда-сюда, туда-сюда…
Вика набрала номер секретаря парткома.
– Господи, ни днем, ни ночью, - услышала она уставший женский голос. - Это тебя… Какая-то женщина… Иди, иди… Но если у нее не пожар, я с тобой разойдусь.
– Умер Алексей Николаевич, - спокойно сказала Вика. - Позвоните жене, я не могу это сделать, и узнайте все. А потом я позвоню вам. - И она положила трубку.
Он позвонил через пять минут сам и сказал Вике, чтоб она взяла себя в руки.
– Я вполне, - ответила Вика.
***
Секретарь парткома курил в форточку и думал о том, как бы повела себя его супруга, случись с ним такое. Эти - Анна и Вика - железные. Не ревут. Конечно, размышлял он, там была ситуация… Можно сказать, это даже выход… Для женщин, имеется в виду… А Алексея жалко. Хороший был мужик, без сволочизма… И жить только начал… Квартира, зарплата… Не собирался он туда, не собирался… Вот ведь как… Дышал, ел… Все было при нем… Ну, сердце… А у кого оно сейчас не болит? Не думаешь ведь об этом… Может, когда рак - лучше? Собираешься в дорогу… Знаешь, что ждет. Но тоже, какая тогда жизнь?.. А если ты сегодня живой и теплый, а завтра тебя как не бывало, это лучше?.. Самое лучшее - в бою… Не так обидно… В бою… Но ведь с другой стороны - не дай бог… Вот и думай, чего бы для себя хотел?..
***
Платье, которое подруга сшила Анне, очень ей пристало. Это был ее фасон - высокая кокетка, а внизу чуть присобранные складки. С изнанки платье было не обработано, швы не обметаны, и Анна, думая вначале, что это платье - на раз, потом решила, что его можно будет оставить в гардеробе, если с хорошими бусами или купить дорогое кружево… И испугалась, что такие суетные мысли пришли ей в голову: «Что же это я, - спохватилась она, - думаю о таком?.. Надо будет брать теперь больше часов, - перескочила она на другое. - Всегда от них отбивалась по праву обеспеченной жены». Последнее время, когда все у них в семье было плохо, она уже подумывала о добавочных часах на будущий год. И ей это было омерзительно. Она просто видела, чувствовала взгляды коллег… Кто-то бы обязательно сказал: «А теперь вы, Анна Антоновна, как все… Лишним часиком не гнушаетесь…»
Вот и разрешилась теперь эта проблема. Дадут ей без звука полторы ставки, а может, и две… И мысль об одиночестве тоже не была такой пронзительной, как если бы Алексей просто ушел. Все-таки вдова - не брошенная жена… Совсем, совсем другое дело. Так неужели лучше, что Алексей умер? Анна подумала, что сходит с ума, раз лезет в голову всякая чушь, но вдруг поняла, что источником ее состояния является Вика. И Анна сказала всем, кому могла, что не то что на порог, близко к похоронам Вику не подпустит. Пусть ей передадут, чтоб не было недоразумений и неприятностей. У Анны хватит сил выгнать ее.
Вике передали, и она обещала на похороны не приходить.
***
Вика сказала: хорошо, я не пойду, - и пришла в ужас от этих слов. Как это не пойдет? Что ж, она его в последний путь не проводит? Да кто ж ей это запретит! И она рванулась…
Возле дома Алексея толпа, оркестр пристраивается на лавочке. Кто-то из месткомовских распорядителей увидел ее. Подошел и еще раз предупредил: жена против. Ну что она - стерва, что ли, если хочет скандала?
– Я не хочу скандала, я хочу проститься, - сказала Вика.
– Знаешь, - посоветовал распорядитель, - сходи в церковь и поставь свечку. А еще лучше закажи молитву… Я сам не знаю, но говорят, помогает… А сюда не ходи…
– Как он выглядит? - спросила Вика.
– Знаешь - спокойный. Вроде даже улыбается… Мы посмотрели с ребятами и решили - мы выглядим хуже.
– Спокойный, - повторила Вика. - Спокойный…
Потом она взяла такси и поехала на кладбище. Она приехала намного раньше и долго бродила среди могил. Кладбище было молодое, может, поэтому на нем было похоронено так много молодых. Вика села в отдалении на лавочку и стала ждать. Она видела, как привезли Алексея. До нее докатились слова прощания, она услышала, как застучали по крышке комья земли. Потом могилу засыпали, положили вокруг венки, и все пошли к машинам. Она дождалась, когда они отъехали, и направилась к холмику. Вокруг было грязно от сырой земли, натоптано. Вика подошла совсем близко, к самым венкам и хотела встать на колени. Но случилось странное: она вдруг забыла, как это делается. Куда же проще, согни ноги в коленях - и делу конец… Но ноги не сгибались. Так она и стояла, думая о том, что на босоножки налипла грязь и придется в таком виде ехать по городу. Это было ужасно - думать о грязи на босоножках в таком месте, так ужасно, что она зарыдала. Она плакала долго и громко, но легче ей не становилось, а делалось все хуже и хуже, как будто от слез растворились ворота внутри нее и горе входило в них, располагаясь по-хозяйски и надолго.
Потом ее взяли за плечи чужие люди и повели. Они слышали, как она плакала, и сочувствовали ей. Сами они хоронили очень старого одинокого человека, все было естественно, закономерно в его уходе, а тут рядом такие слезы и такая еще молодая женщина.
Вику довезли до самого дома, но вопросов не задавали…
ЭПИЛОГ
…Через три месяца могила Алексея Николаевича осела и уже не выделялась среди других.
…Анне предложили часы в заочной школе, а родительница достала ей ковер три на четыре.
В новом индийском магазине она купила красивое ожерелье к своему черному платью.
…Ленка стала курить дома открыто, а вот к пепельнице привыкнуть не могла. Окурки бросала там, где сидела.
…Вику приняли в партию. Должность же заведующей отдали молоденькой, но горластой девице с опытом руководящей работы. Все сочувствовали Вике, а она никак не могла вспомнить, почему ей так хотелось этого места? В ее спокойствие не верили и все ждали, когда она сцепится с новой начальницей.
…У Федорова родился сын, нос шляпочкой. Он назвал его Иваном (Жаном, Джоном, Вано, Луисом, Педро). Федоров громко восхищался медициной и силой укропной воды.
…Секретарь парткома резко перешел на сыроедение и попал в больницу.
…У инструктора райкома все было в порядке со здоровьем, но она этому не верила.
…Пошли дожди. Потом морозы. В город завезли мандарины и всюду ими торговали. Анна купила пять килограммов. Вика два. Федоров десять. Секретарю парткома мандарины были противопоказаны, а инструктор их ела прямо на своем рабочем месте, складывая шкурки в ящик.
– Мандариновый год, - говорили люди друг другу. - Просто мандариновый… Никогда такого не было…
…Алексей же Николаевич… Ах да, его уже не было… К этой мысли все уже привыкли. Тем более что мандарины… Ну просто на каждом углу…
…Если бы мертвые знали…
ГОД АЛЕНЫ
(Иронический вариант)
Старухи выскакивали на счете «семнадцать». Прикрывшись шторой, Нина считала: три… десять, шестнадцать… Потом хлопала дверь подъезда, и они появлялись.
Нина загадывала: если первой выбежит свекровь - день будет спокойный. Если та, что с третьего этажа - лопатистая, мужеподобная бабища, - день будет плохой.
Подглядывание в окно стало ворожбой, игрой в чет-нечет.
Сегодня первой из подъезда выскочила коротконогая, крепко сбитая старуха - ее свекровь. Она вдохновенно работала коленками, локтями, мощно выдыхала углекислый газ - зимой это бывало особенно зрелищно.
Сейчас же май. Мощность легких у бегущих старух можно только вообразить. Но мощность есть - это безусловно. И кураж тоже. В этом году они вырядились в новые ярко-синие с белой окантовкой олимпийские костюмы, которые недавно появились в продаже. Никого из них не остановило то, что «Мишка» слегка утяжелил стоимость костюма. Старухи поднапряглись и выдержали наценку. Зато как они бежали в этих костюмах в первый день! Просто синие стрелы, а не бабки.
На них всегда оглядываются зачумленные, торопящиеся по делам люди. Из окна не видно, что в этот момент в глазах у этих людей. Но ничего хорошего Нина не предполагает. Над старухами либо смеются, либо жалеют, либо их презирают. Потому что сама она, Нина, то смеется, то жалеет, то презирает.
Свекровь же взгляды, брошенные на нее на улице, читает иначе. Она уверена: ей удивляются и ей завидуют. Свекровь все в своей жизни воспринимает со знаком плюс, а это и есть основа счастья. Нина же так не умеет. Может, разнополярность и держит их - чужих, по сути, людей - вместе?
Нина любит оставаться по утрам одна. Это совсем коротенькое одиночество, но оно как смазочное масло всему дальнейшему дню.
Раньше она этого, не знала. Утро было заполнено всегда куда-то опаздывающей, все теряющей Дашкой. «Ой, где мои ключи?», «Ой, где моя шапка?», «Ой, не стой на дороге!», «Ой, купи мне лосьон, у меня кончился!», «Ой, если будут звонить…»
Дашка убегала, но еще долго квартира была наполнена ее дыханием, ее энергией, и, собирая разбросанные повсюду вещи, Нина и без дочери все равно была будто и не одна. Она даже ходила как-то боком, по стеночке, вроде боясь, что Дашка возникнет, материализуется и закричит на нее за что-нибудь.
Теперь уже полгода, как дочь замужем. И появилось это одиночество, замечательное одиночество, благословенное одиночество, когда можно спросить себя, умную, и получить ответ, а можно и пожурить себя, дурочку.
Нина медленно пьет чай, читает газеты. Вернее, не так. Она их не читает, а просто перелистнет с конца в начало и отложит. Ну, иногда пробежит глазами рецензию на что-нибудь ей интересное, поразится полному несовпадению своего впечатления с печатным текстом и даже успокоится: в таком постоянном несоответствии есть уже некоторая прочность.
А прочность - это все-таки хорошо. Это надежно. Значит, и войны не будет. Правда, после замужества дочери снова зашевелился страх. Страх, что война все-таки может быть и теперь уже принесет потери ей. Им. Когда они жили вместе (плюс бегающая по утрам свекровь), Нина ловила себя на мысли, что давно не боится войны. Что, случись она, погибнут все сразу, а значит, не будет никому из них горя. А теперь дочь живет отдельно, влюблена до умопомрачения в своего мужа, и не дай бог… Сохрани бог…
Не думать об этом, не думать!
Скоро лето, надо себя куда-то приткнуть. Нина хочет в Прибалтику, а точнее - в старый Вильнюс. Давным-давно, еще студенткой, ездила туда. Была тогда поражена его древностью, его двориками, его каким-то своим духом… Она тогда не сумела в этом разобраться… Просто бежала куда-то и вдруг затормозила в средневековом переходе и услышала - тишину. Тишину в шуме. Было ясное ощущение материальности тишины, ее наполненности. Эту тишину можно было брать в руки, так спрессована она была. Из нее, наверное, можно было добывать и философский камень. Так подумалось тогда… Или теперь? Может, раньше было просто ощущение, а подобное осмысление пришло потом? Но осмысление все-таки пользовалось формами обычными, заурядными, а то ощущение было вне заурядности. Вот почему хотелось проверить, существует ли такая тишина на самом деле или она плод фантазии?
Свекровь уже давно скрылась за поворотом. Сейчас они с лопатистой подругой прибегут на стадион, где их ожидает группа здоровья. Старухи поприветствуют друг друга в стиле каратэ и побегут дальше. Вечером они соберутся попить травяного чаю или пойдут в театр «на старые вещи», где есть декорации и костюмы, или распишут пулечку.
Розовощекие, бегущие в будущее старухи.
Нина преподает в строительном техникуме русский язык и литературу. Бессмысленные для техникума предметы. Не она так считает - они. Ученики. Каждый год ей все труднее и труднее объяснять им про совестливость Толстого и про разумный эгоизм Чернышевского. Она знает: ее студенты - славные ребята, просто они никак не могут приспособить все даваемые ею знания к своему делу, и здоровый прагматизм отвергает их.
– Просто слушайте и запоминайте, - говорит она им. - Это за плечами не носить. А в отношениях с самим собой и с людьми обязательно пригодится.
Нет, отвечают они. Не пригодится. Не может человек, который никогда не работал, помочь в чем-то современному прорабу.
– Кто не работал? - не поняла Нина.
– Толстой. Кто же еще?
– Хорошо, - сказала она. - Возьмите ручки. Откройте «Войну и мир». Переписывайте…
Они сдались на тридцатой минуте. Тяжело. Да еще по-французски сколько! С лопатой, может, и легче…
Нина стыдилась своего эксперимента. В конце концов она им только одно доказала: граф, барин мог устать физически. Может, даже не меньше, чем прораб…
– А какая у него ответственность? Кто у него план спрашивал?
В общем, уроки литературы - уроки веселой необязательной болтовни.
Повела всех на фильм «Премия».
– Ну? - спросила. - Как вам это? Это вам нужно или нет?
Мнения разделились. Нет, сказали одни. Потому что все это брехня. Никто еще никогда от денег не отказывался, если они не ворованные, а вполне государственные. Да, сказали другие. Надо когда-то начинать наводить порядок.
В техникуме Нину ценили за неординарность уроков. Жалели за неудавшуюся личную жизнь, сторонились ее молчаливости, некомпанейности. Коллектив у них дружный, они за грибами вместе ходят, дни рождения широко отмечают. Она же - часто в стороне. Все что-то думает, а что думать? Вперед надо, вперед!
Такими же словами воспитывала Нину и свекровь. Слово «вперед» выходило у нее особенно выразительным, сине-олимпийским и с короткими ногами.
Однажды свекровь сказала:
– Ты могла бы и еще раз попробовать устроить свою жизнь. Какие у тебя годы? Вперед надо, вперед!
Нина замерла, будто зависла над этим словом, вспоминая вкус и цвет самого понятия - вперед. Что оно значит?