Олег Степаныч похлопал его по щеке и пошел к другим больным.
Около года Саша провел на больничной койке. Перенес около десяти операций. Олег Степаныч не обманул — процесс оказался ужасно долгим и болезненным. Сращение шло плохо, его перевели в специализированный Центр Ортопедии и Травматологии. Несколько раз начиналось нагноение, раны дренировали, открывали, закрывали, и так до бесконечности. Пока силы организма не истощились, и инфекция взяла свое. Ногу он потерял.
Поначалу ударился в депрессию. Но ненадолго. Помыкался, помыкался по службам социальной помощи, по родным, знакомым, и понял, что в этой жизни никто не поможет, кроме самого себя. Главное, взять себя в руки, трезво оценить ситуацию и не сдаваться. Так и сделал. Поступил на юридический факультет, с отличием окончил, устроился на работу, женился, детьми обзавелся — и кто скажет, что он инвалид? Куда больше инвалидов среди таких, как Кеша, душевных инвалидов. А душевная инвалидность — она куда страшнее физической. С ней жить труднее.
Миша смотрел им вслед и думал о том, что никому не пожелает перенести того, что пришлось вынести этим ребятам. Один, как Сашка, справится. А другой, вроде Кеши, сдаются без боя. И Васька туда же, неоперившийся птенец еще, а уже голову в дерьмо всякое сует. Васька плелся позади всех, чуть отстав, в жеванной рубахе. В одной руке у него был пакет с трехлитровой банкой огурцов, в другой — недопитая бутылка водки.
Расположились за гаражным блоком на траве. Чуть поодаль от них на лавочке под тощими березками несколько подростков играли на гитаре.
Пустили стакан с водкой по кругу.
— Эй, парни! «Ты туда не ходи, ты сюда ходи. А то снег башка попадет!» — подозвал подростков крылатой фразой из популярного фильма Васька. — Дайте гитару, песни посбацать! Сигаретами угостим!
Подростки переглянулись и несмело подошли к пьяной компании.
— Давай ее сюда, родимую, — потянулся за инструментом Назаренко.
— Ну-ка, Антош, давай чего-нибудь наше, — попросил Кешка, лежа на спине, уставившись отрешенным взглядом в небесную высь.
Антон уверено забренчал на гитаре и хриплым голосом затянул песню Виктора Цоя:
Группа крови — на рукаве,
Мой порядковый номер — на рукаве,
Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне:
Не остаться в этой траве,
Не остаться в этой траве.
Пожелай мне удачи, пожелай мне…
Аа-аа! — Антошка с размаху треснул чужую гитару о землю. Дека треснула, гриф отломился и повис на спутанных струнах. Слезы вновь рекой полились по его лицу, и он затрясся от рыданий.
— Гады! Предатели! Политики еб….ые!
— Антон! Антоха, е… твою мать! Смотри на меня! Антон!! — настойчиво затряс его за плечи Саша.
— Может ему врезать, чтоб успокоился! — посоветовал расслабленный Кешка.
— Я те сейчас сам врежу! — зло отозвался десантник.
— Не бзди, пацаны! Я вам свою гитару отдам, еще лучше, — успокаивал Васька расстроенных подростков. — Со звукоснимателем.
Мальчишки испуганно жались к гаражам. Антон уткнулся головой в грудь Саши и всхлипывал.
Глава 23
Такси мчало Лику с Мишей на выставку Кирилла. Мчало — это громко сказано, потому что на самом деле машина то и дело замедляла ход из-за неумелых водителей на дорогах.
— Лика, как ты думаешь, что Кириллу подарить на день рождения?
— Не знаю. Ты же его друг. Должен знать его пристрастия.
— А ты женщина. И тебе виднее, что любят мужчины.
— Вот уж нет. Тут ты ошибаешься. Женщины обычно дарят что-нибудь красивое, парфюм, например, или галстуки. А вам мужикам, это, как потом оказывается, вовсе и не нужно. Вам подавай какие-нибудь удочки или железяки.
— Это верно! Я бы за набор инструментов полцарства отдал. Кстати, насчет галстука. Это идея! Хотя, черт его знает. Ты не смотри, что Кирюха в заштопанной толстовке по квартире бродит, он на самом деле знаешь какой франт? Одевается, как денди лондонский. Просто ты его все время дома видишь, а посмотрела бы в другой ситуации — не узнала бы. Уверен, что сегодня он тебя приятно удивит.
На открытие выставки Лика и Миша в итоге все-таки опоздали из-за пробки, возникшей по дороге: какой-то новый русский на своем крутом «Ландровере» на перекрестке не уступил дорогу «шестерке». Шестерка втемяшилась в зад «Ландровера», скукожив свой передок, и в итоге, пока суть да дело пришлось приостановить движение. Потом они по пути забежали в универмаг в цветочный отдел купить цветы. Пока молоденькая девушка оформляла им букет, они обратили внимание на маленькую девочку лет трех, которая, настойчиво дергая мать и отца за одежду, жалобно канючила:
— Родители, ну, пожалуйста, я вас умоляю!
Лика и Миша, переглянувшись, прыснули от смеха.
Когда они поднялись на второй этаж городской филармонии, где в выставочном зале должна была пройти презентация фотовыставки Кирилла, телевизионщики уже вовсю снимали главного виновника торжества, которого со всех сторон облепили поклонницы и друзья. Выставка была специально приурочена ко дню рождения Кирилла. Юбиляр был на высоте, при бабочке, в шикарном смокинге.
— Ну, ты даешь, маэстро. Вырядился, как Де Ниро на вручении Оскара, — шепнул Миша на ухо другу. — Даю голову на отсечение — все девчонки твои.
— Не болтай глупости. Отвали, — отмахнулся Кирилл, вновь с улыбкой оборачиваясь к своим поклонницам.
— Кирилл, а когда вы снимали вот этот сюжет, вашей натурщице не было холодно по колено в снегу? — настойчиво осаждала фотохудожника высокая красивая блондинка в роскошном модном платье.
— А кто ее знает. Натурщицы всегда от меня шарахаются, либо в глубокий сугроб, либо на дерево норовят залезть, — отшучивался фотохудожник.
— Скажите, Кирилл, — прогундосил невысокий парень в очках, — я вот битый час смотрю на эту фотографию и не пойму, что в ней такого особенного. Ну, обыкновенный забор, как забор. В чем изюминка? Что тут художественного? Может, я чего-нибудь не понимаю?
— А вы внимательно приглядитесь, видите, по верху забора тянется тонюсенькая блестящая проволочка, вот это и есть изюминка.
— Ааа…, - многозначительно протянул озадаченный ценитель искусства.
Другой любитель фотографии принялся критиковать Кирилла за «зерно» на снимке, но маэстро тут же пресек выпад в сторону его творений.
— Я, дорогой батенька, целый год посвятил, чтобы его добиться в своих снимках, а вы меня ругаете.
Присутствующих больше всего привлекала левая стена зала, на которой экспонировались работы, посвященные обнаженной натуре. Миша пораженный замер перед парой фотографий, расположенных в центре. Он узнал в натурщице Лику. Ничто не указывало на нее прямо, лица не было видно, но он сразу узнал линию бедер, выхваченную лучом света, нежную округлую грудь со вздернутым соском. На одной фотографии Лика стояла, полуобернувшись в полумраке, черты лица спрятаны в тени, волосы гладко зачесаны назад, в согнутой руке длинный тонкий мундштук с сигаретой, от которой причудливой волной поднимался дым. На другой на Лике была широкополая шляпа с вуалью, полностью скрывающая лицо, на обнаженной шее притягивало взгляд изумительной работы ожерелье из сплетенных в старинном стиле узоров.
Лика наблюдала за сменой выражения лица Миши. Он боролся с ревностью, но мужественно старался не поддаться на ее провокацию. Она тихонько сжала его ладонь.
— Это искусство. Ничего более.
— Я готов убить все эти жадные глаза, пожирающие тебя на этой фотографии.
— Они не меня пожирают, а красоту снимка. Ты же понимаешь.
— И все равно, — упрямо тряхнул он головой. — Не хочу тебя ни с кем делить. Даже на фотографии.
— А как насчет таланта друга? Не оценишь?
— Куплю у него права на эти фотографии и дело с концом. Обвешу ими свои комнаты и буду единолично любоваться. Вот так.
— За это я тебя и люблю.
— За что?
— За искренность.
День рождения Кирилла справляли на следующий день на даче. На крыльце веранды играла магнитола. Стол был накрыт на лужайке под высокими рябинами, усыпанными оранжевыми гроздями ягод. Кирилл пригласил Лику составить ему пару в ламбаде. Несмотря на свой вес, Кирилл двигался легко и довольно быстро. Миша и остальные хохотали над ним, потому что со слухом у Кирилла явно было не в порядке, тут не слон наступил на ухо, а скорее динозавр из юрского периода, и двигался он не в такт, умудряясь наступать Лике на ноги. В итоге Лика, смеясь, высвободилась, и предоставила ему арену для единоличного выступления.
— А сейчас — соло! На сцене несравненный мастер восточного танца, великий Кирюх-бей! — воскликнул Миша и включил турецкую музыку.
Кирилл, нисколечко не смутившись, принялся исполнять танец живота, оголившись по пояс. На плече у него красовалась татуировка, симпатичный якорь на фоне спасательного круга. Такой татуировке позавидовал бы самый просоленный штормовыми ветрами «сороковых» морской волк. Когда-то в детстве ему искусно наколол по его просьбе Мишин брат, Артем. За этот рисунок Кириллу батя устроил такую взбучку, что запомнилось надолго — врезал по батонам по полной программе. Артему тоже тогда здорово досталось от матери за воплощение художественной идеи. Но все же через несколько лет Кирилл уговорил его сделать еще одну татуировку — на этот раз на груди. Так что ему было чем похвастаться, сняв рубаху.
На запах шашлыков заявились бродячие собаки Ксении Карловны. Старушка представила гостям своих питомцев. Самого большого черного пса звали Кавалер. У него была дружелюбная физиономия, густая черная шерсть как у медведя, и он никого не боялся, в отличие от других псин, которые прятались от шумной компании по кустам. Улыбчивый веселый Кавалер неотступно следовал по пятам за хозяйкой, виляя хвостом и уставившись на нее влюбленными треугольными глазами. Видно в прошлой жизни он был весельчаком.
— Мне кажется, он все понимает. Только сказать не может, — сказала Лика, наблюдая за огромным ласковым псом.
— Может на самом деле существует переселение душ, — добавил Миша. — Помните, как у Высоцкого в песне: «Может, этот гражданин был раньше добрым псом».
— Не люблю садовые участки, — сказал Кирилл, надевая рубашку. — Такое чувство, словно голый среди одетых, мимо люди прутся с остановки, глазеют на тебя, расхристанного, на твои жалкие приватизированные шесть соток. В деревне намного лучше.
— Да ладно тебе, все лучше, чем квартира. Где ты еще такие шашлыки забацаешь?
Над шашлыками, никого не подпуская, колдовал закадычный друг Кирилла, небезызвестный фотограф Володька Корольков. Он считал себя великим знатоком кавказской кухни. Утверждал, что женщин к приготовлению мяса на пушечный выстрел подпускать нельзя. Они все испортят. От мангала шел дурманящий запах мяса, Володька то и дела сбрызгивал мясо вином, и обмахивая куском картона, раззадоривая угли. Корольков был под стать Кириллу, такой же круглый, только пониже ростом, и несмотря на молодой возраст, с вдохновенной блестящей лысиной. Когда над его лысиной шутили, он всегда объяснял собеседнику, что лысина — это предмет гордости мужчин.
— Вот спросите у женщин, они вам скажут, чем знамениты лысые мужики!
— Ну и чем же?
— Так я вам и сказал! Узнаете, захотите, еще наголо побреетесь, чтобы лысину имитировать.
— Хорош тебе гормонами похваляться. Шашлык давай! Голодные мы!
Кирилл попытался перевернуть шампур с нанизанными кубиками сочного мяса.
— Убери руки от святого. Все испортишь и скажешь — так и было. Не издевайся над моим божественным шашлыком. О! В нашем полку прибыло!
За забором раздался оглушительный рев мотоцикла: на пикник прикатил Славка, да не один, а с девушкой. В проеме калитки сначала появились цветы, а потом уже Зайцев в своем репертуаре — светло-голубые потертые джинсы с прорехами выше колен и выцветшая джинсовая безрукавка, одетая прямо на загорелое мускулистое тело, бандана на голове и кожаные перчатки с обрезанными пальцами… Невысокий парень, худощавый, с открытым добрым взглядом темно-серых глаз нравился Лике. Была в нем какая-то настоящая мужская красота, характер, сила.
Слава снял черные очки, галантно поклонился, улыбнувшись открытой приветливой обезоруживающей улыбкой. В руках у него были астры — огромный букет астр, еле в руках у Кирилла поместились.
— Бабуля, держи букет твоих любимых, — сказал Кирилл, поднимаясь на веранду и вываливая прямо на колени Ксении Карловне охапку цветов.
— Так ведь это твой день рождения, цветы — тебе.
— Еще чего! — закричал снизу Славка. — Такому обормоту, Ксения Карловна, цветы ни к чему, этот букет — для вас и только для вас!
Ксения Карловна улыбнулась, пригладив лепестки астр.
— Лика, милая, будь добра, помоги поставить их в вазу с водой.
На веранде вновь возник сияющий Кирилл, на этот раз с девушкой.
— Бабуля, Лика, знакомьтесь! Это — Наташа! Девушка нашего славного байкера!
Женщины кивнули друг другу и улыбнулись.
— Наташик, не стесняйся! — продолжал Кирилл. — Будь, как дома! Тут все свои, бояться не кого! Вот держи ножик, вот еще одна доска, вот зелень, огурчики! Вперед!
Наташа послушно взяла нож и спустилась вниз помогать накрывать на стол.
— Что же это ты гостью сразу впрягаешь в работу, — засмеялась Лика. — Не так уж часто Славка к нам девушек приводит, мог бы и поучтивее быть.
— Ничего, ничего, пусть привыкает. Мы люди простые, у нас другие не приживаются. Пусть покажет Славке, какая из нее хозяйка.
— Ты так говоришь, словно он уже на ней женится!
— А вдруг? Кто знает.
— Не знаю, как Славе, но тебе точно жениться нужно, Кирюша, — заметила Ксения Карловна. — Вот умру, ведь пропадешь без меня. Кто будет заботиться о тебе?
— Кому я нужен, такой нескладный увалень, толстый как боров, — отмахнулся Кирилл.
— Ну, не скажи, ты очень интересный человек, — оживилась Лика. — Очень многим женщинам нравятся именно такие, большие, могучие, добрые.
— Ну да, слышали мы эти сказочки! Женщинам нравятся шустряки, вроде Мишки вон, или ходячие бицепсы.
— А вот Наташе Ростовой Безухов понравился.
— Ну да, тот еще пример. Герой ее романа погиб, так она нашла себе утешение.
— Слишком примитивное объяснение. Я уверена, найдется сотня женщин, готовых ради такого, как ты, на все.
— К примеру, Аннушка с пятого этажа, — вставила, хитро прищурившись, Ксения Карловна.
— Бабуль, при чем тут Аннушка? — пробурчал под нос, густо покраснев, внук.
— А при том, Кирюша, она ведь давно влюблена в тебя. Еще когда ты в школе учился, все у подъезда тебя караулила и из окна выглядывала.
— Бабуля, давай, лучше о другом. Расскажи, как ты с дедом…
— Ну-ка, ну-ка! Что там еще за соседка с пятого? — живо заинтересовался Миша, взлетевший по ступенькам с банкой пива в руке. — Давай, колись, толстяк! Что еще за тайны от друга!
— Да, молоденькая девчонка, пигалица, начиталась любовных романов, вбила себе в голову, что влюбилась и проходу не дает.
— Вот видишь, что подтверждает мою правоту, — победоносно воскликнула Лика.
— Ты всегда права, ты еще не заметила?
Миша поцеловал ее и вручил запотевшую банку ледяного пива.
— Стол готов! Хватит болтать и спускайтесь все вниз.
За круглым столом все гости едва поместились. Табуреты пришлось поставить очень близко, так, что гости касались друг друга локтями. Кирилл сидел рядом с Ликой и постоянно извинялся, неловко задевая ее. Мишка опасливо отодвинул от него все бокалы.
— Эх, сейчас бы водочки, запотевшей из холодильничка! — выдал Корольков, поглядывая на Кирилла.
— Это с вашим-то размером печени, батенька? — пресек поползновения друга именник.
— Эх, сейчас бы слоновьи ножки, запеченные в горячем песке Сахары! — мечтательно закатив глаза, вновь произнес Корольков.
— А как же мамины вареники? — спросила с ехидцей жена Королькова Оксана.
— Мда, признаюсь, тещины вареники с вишней — это святое! — откликнулся Володька, ничуть не смутившись. — У моих украинских родственничков традиция. В середине лета на выходные на берегу Днепра собираются все многочисленные родственники: братья, сестры, дети, внуки, племянники Оксанкиного деда. Больше ста человек. Парадом, конечно, командует ее могучий всеми уважаемый дед. Устанавливают на кострах несколько больших котлов, и начинается гулянка с горилкой.
— Куда же без горилки? — засмеялась Оксана. — А помнишь, как твоего отца искупали в реке одетым?
— Представляете, обычай у хохлов такой есть: свата, отца жениха, булькают в речку. Мой папашка приехал на свадьбу, ничего не подозревая. Его под локотки и к речке. Раскачали и бросили в воду при всем параде. Он чуть коньки не отдал от такого гостеприимства.
— Ничего, откачали.
— Веселые родственнички! — прищелкнул языком Зайцев. — Давайте выпьем, что ли, за наши семьи? Настоящие и будущие.
Он покосился на Наташу, та смущенно покраснела.
— Дзинь! За семьи!
— А теперь за виновника торжества!
— Дзинь! За Кирилла!
— И за прекрасную хозяйку, Ксению Карловну!
— За Ксению Карловну!
Корольков несколько раз сменил тарелки с горячим шашлыком. Уплетали шашлык за обе щеки — мясной сок тек по локтям, нежное мясо не оставило никого равнодушным.
— Умеет же готовить, зараза! — произнес Кирилл с полным ртом.
— За повара! — поднял бокал Миша.
Тосты не заканчивались. Тарелки постепенно опустели и женщины стали потихоньку убирать их со стола, очищая пространство для торта и чая. Славка поднялся в дом и вынес оттуда гитару.
— Мишка, не сачкуй, держи гитару!
— Может потом, а?
— Давай, давай, не скромничай!
— И что же вам спеть?
— Что-нибудь душевное, — мечтательно протянула Оксана, прильнув головой к плечу мужа.
Под лиричные песни веселье поутихло, даже Корольков, развалившись в плетенном кресле, замечтался. Славка все шептался о чем-то с Наташей, девушка тихо смеялась и прикрывала рот рукой.
— Чем ты там мозги девушке компостируешь, Зайцев? — спросил Тихонов, отложив гитару в сторону и бросив в него ломтиком огурца.
— Да рассказываю про наши соревнования в армии.
— Так я и поверил!
Обычно Славка не очень любил рассказывать об армии. Ему, ярому жизнелюбу, было нелегко переносить там все тяготы солдатской службы, с постоянными ограничениями в свободе, с махровой «дедовщиной», царившей в их части. Он был заядлым туристом, еще школьником исходил вдоль и поперек весь Кавказ. Был перворазрядником по самбо, увлекался прыжками с парашютом. Это в какой-то мере как-то скрасило два года тяжелой службы: приходилось частенько на всевозможных соревнованиях защищать честь полка. После возвращения на «гражданку» он буквально упивался свалившейся на него долгожданной свободой. И главной страстью его был мотоцикл, на котором он носился как угорелый.
— Миша, а тебе когда в армию? — спросил Володя, воспользовавшись паузой.
— Года через два, думаю. Обычно дают доучится, а мне еще два курса до окончания. А потом — с приветом на два года, пишите письма, шлите телеграммы. Но до этого еще дожить надо.
— Два года, так долго! — воскликнула Лика.
Она никогда не задумывалась над тем, что однажды Миша пойдет в армию. Ей это просто не приходило в голову. Целых два года — это же вечность!
— Лика, ты чего это решила грустить по поводу того, что еще не наступило? — Тихонов притянул ее к себе и крепок обнял. — Ерунда, пролетят, не заметишь. Давай о чем-нибудь другом поговорим.
— Ерунда, это точно. Говорю, как специалист. Посмотри на Оксану — мы еще до армии поженились. Ничего, ждала, как миленькая.
— Попробуй тебя не жди, по десять писем в день посылал, такого забудешь! — хохотнула Оксана.
— Эх, мне ведь тоже это светит. Наверное, мы с Пухом вместе загремим. Вот бы в одну часть попасть, а, Мишка?
— Размечтался. Да мы там всю часть на уши поставим! Превратим учения в турпоход.
— Армеец, а ты почему не пьешь? — накинулся на Славку Кирилл.
— Я за рулем.
— Вот что, дорогой Славчик, никаких мне сегодня рулей! Ночевать будете здесь! Понял?! Если не понял, проколю колеса у твоего драндулета! Наташик, присмотри за ним, чтобы не увиливал! Итак, последний раз спрашиваю, у всех налито?!
Лика улыбнулась, но легкая тень тревоги так и не сошла с ее лица.
Глава 24
Рабочая неделя, как и лето, перевалила за середину. При плотной загрузке время летело быстро. Еще два дня и опять выходные. Еще два дня, и новая встреча с Ликой. Впрочем, встречи их стали более частыми. Лика все меньше и меньше тревожилась за своего мужа и более свободно позволяла себе отлучки из дому. У Миши мать с сестрой частенько ночевали на даче, а потому квартира распахивала для влюбленных свои объятия. Защита Ликиного мужа была назначена на начало сентября и Лика твердо обещала Мише, что сразу после защиты она собирает вещи и уходит. Они уже присматривались к ценам на квартиры и прикидывали, как они управятся со своим бюджетом. Даже на заводе обстановка изменилась. Перестав скрытничать и прятаться по углам, Лика с Мишей уже не вызывали такое обилие злобных сплетен, скорее, большинство весьма благосклонно относились к их отношениям, волна осуждения спала, только несколько самых яростных поборников нравственности, вроде Касаткиной, все еще злобно шипели им в след, но мало кто уже поддерживал их запал.
На заводе стояла та полуленивая обстановка, какая характерна для любого предприятия летом. Половина сотрудников разбежалась по отпускам, остальная половина маялась от жары и желания поменяться местами с первой половиной. Летом в лаборатории, расположенной на солнечной стороне, стояла невыносимая духота. В дальнем углу из-за груды приборов выглядывала лоснящаяся упитанная физиономия Юрки Варенникова. Он со своей могучей комплекцией очень тяжело переносил знойную летнюю погоду. Чтобы как-то облегчить свои страдания Юрка придумал такую вещь. За его спиной из стены торчали краники со сжатым воздухом, он напялил на штуцера краников полихлорвиниловые тонкие трубки, которые засунул себе в брючины. Когда он приоткрывал краники, трубки под действием сжатого воздуха начинали извиваться как змеи в его штанинах, обдувая вспотевшие полные ноги. Со стороны это было довольно прелюбопытное зрелище, казалось, что нижняя часть его тела существует как бы сама по себе. Все оценили его выдумку, но попробовать на себе не решились.
Миша, разобрав бумаги на своем столе, отнес альбомы с чертежами в архив и на обратном пути заглянул в соседнюю лабораторию. В ней царила гробовая тишина, все сидели, уткнувшись в приборы, по своим углам. Только скучающий Серега Кузьмин сладко позевывал и сонно пялился в окно. Увидев Тихонова, он тут же оживился как паук, к которому в раскинутые сети попала долгожданная добыча.
— Мишель, иди быстрей сюда! Давно тебя разыскиваю! Вот, просили тебе важную записку передать! — и он извлек из нагрудного кармана белого халата записку, сложенную в узкий пакетик.
— Кто просил?
— Секрет! — заулыбался загадочно Кузя.
«Лика!» — промелькнуло у Тихонова в голове. Он протянул руку, взял сложенную бумажку из рук весело смотрящего Кузи и стал ее разворачивать. И вдруг в бумажке что-то живое зашевелилось и затрепыхалось. От неожиданности Миша выронил записку, из которой выскочила согнутая алюминиевая проволочка с резинкой и насаженной на нее пуговицей. По мере того, как распаковывали бумажный пакетик, пуговица начинала раскручиваться на резинке, производя ошеломляющий эффект на клиента.
Кучерявый Кузя заржал от удовольствия, что его прикол удался. Миша чертыхнулся и бросил «конструкцию» в Кузю.
— Никак не уймешься? Мало тебе шеф недавно всыпал?
— А что я? Сам виноват!
Миша подумал, что Емельяненко вряд ли согласился бы с Кузей. Последней каплей, переполнившая терпение начальника лаборатории, стала последняя выходка Кузьмина. Проходя мимо молодого инженера, начальник обратил внимание, что на лабораторном столе лежит список с фамилиями членов лаборатории, а рядом кусок желтого пластилина. Алексей Григорьевич машинально взял в ладонь пластилин и стал его разминать, при этом интересуясь:
— У кого-то день рождения? Кому собираем?
И тут он почувствовал и увидел, как между пальцев потекли фиолетовые чернила. Сияющий как медный таз, Кузя, торжествуя, шариковой ручкой внес в список еще одну фамилию: «Емельяненко». Крепко выругавшись, пострадавший, направляющийся на важную встречу с начальством завода, отправился в туалет мыть руки с мылом. А на следующий день устроил так, что Кузин прибор оказался бракованным, за что Кузе влетел выговор.
— Кузя, если ты скоро вылетишь с работы, я не удивлюсь. Ты уже столько очков заработал своими шуточками, на всю жизнь хватит.
— Я же не виноват, что народ у нас шуток не понимает! Прямо сообщество жирафов, честное слово!
День перевалил за половину, Миша в том же ленивом темпе дорабатывал рабочие часы. От нечего делать задумался, глядя в окно, о своих планах на вечер.
— Михаил Сергеевич, Вы, чем сейчас заняты? — поинтересовался Федор Федорович, не выдержавший вселенской несправедливости, что кто-то в его отделе так откровенно бездельничает.
— Думаю.
— Вы, наверное, голубчик, решили, что в Японии живете? — поинтересовался Белов.
— А причем тут Япония, Федор Федорович?
— Спрашивает, при чем тут Япония? — фыркнул начальник. — Да при том, дорогой батенька. Там в компаниях есть категория сотрудников, которых называют мадохивадзоку, что переводится как «смотрящие в окно». Только к вам, дорогой, это ну никак не может относиться. Молоды Вы еще слишком, чтобы торчать у окна.
— Не мадохивадзоку, а мадонивадзоку, — отозвался, выглядывая из-за приборов, «ходячая энциклопедия», Борис Иванович.
— Какая разница, пусть будет мадонивадзоку, — поправился Белов.
— Интересно, что это за сотруднички такие, которые вместо работы пялятся в окно? — удивился Юрка Варенников.
— Это, Юрий Иванович, так называемые ветераны компаний, которые отдали лучшие годы и силы для процветания компании. И им после многолетней безупречной службы по статусу разрешается ничего не делать и пялиться, как ты говоришь, целыми днями в окно, и, кстати, могут молодых специалистов послать купить сигареты или принести чашечку кофе. И молодые не обижаются, потому что знают, что когда-нибудь и они будут вот также стоять и смотреть из окна.
— О, Юрка, не сбегаешь за сигаретами? — оживился Миша. — А то последнюю скурил.
— Еще чего? Если я на два года меньше тебя здесь работаю, так ты себя уже мадонивадце возомнил?
— Да не манонивадце, а мадонивадзоку, — поправил вновь Ушаков.
— Да хоть мандариноку, лишь бы кто за сигаретами сходил! Ну сходи, Юр, ну что тебе стоит? Я угощаю.
Ушаков пошарил в карманах и обнаружил, что его пачка тоже пуста.
— На правах заслуженного мадонивадзоку я присоединяюсь к самозванцу Тихонову и убедительно прошу тебя, Юрий, сходить за сигаретами.
Иванкин, вздохнув, взял деньги и пошел вниз.
— Хорошая система, — проговорил ему вслед Белов. — Мы должны серьезно подумать об обмене опытом с японцами.
Рабочий день таки подползал к своему завершению. После работы Миша должен был встретиться с Ликой, он договорился с хозяйкой одной из квартир, что они подъедут после семи посмотреть на ее «двушку» на окраине, за удобоваримую цену и в приличном состоянии. Он уже начал прибирать бумаги на столе, и тут совершенно некстати Федор Федорович в конце рабочего дня вспомнил, что они не отнесли в цех измерительный прибор, который брали под расписку только на полдня.
— Тихонов, хочешь не хочешь, а прибор надо отнести в цех. Бегом!
Миша посмотрел на часы. Без пяти шесть. В цех и обратно — не меньше получаса. Как пить дать опоздает на встречу с Ликой. Это, ну никак не входило в планы Михаила, он опаздывал на встречу с любимой. Он не на шутку расстроился.
— А где вы раньше были?! — зло огрызнулся он, повысив голос на шефа.
Белов от неожиданности даже присел, открыв рот, не зная, что ответить.
— Извините, Федор Федорович, — поспокойнее добавил Миша. — Просто я опаздываю на важную встречу. Позарез надо успеть.
— Отнесешь прибор, и иди, — пробурчал Белов и хлопнул дверью.
Фраза, брошенная Мишей Белову в порыве отчаяния, позже стала в отделе крылатой.
— Как говорит Тихонов, а где вы раньше были? — задавал частенько вопрос Белов, устраивая кому-нибудь разгон.
А в тот вечер Тихонов, матерясь, поплелся вдвоем с Витькой Алексеевым тащить тяжеленный прибор вниз. Когда он вышел к автобусной остановке, Лика терпеливо ждала его, но вот хозяйка квартиры уехала, не дождавшись.
— Да ладно, еще раз позвоним ей.
Лика заглянула в глаза расстроенному Мише.
— Это ведь не последний наш вечер.
— Но вопрос с квартирой надо решать, Лика. Нам надо где-то жить.
— Найдем уголок, не переживай ты так из-за этого. Еще не начал семейную жизнь, а уже из-за каждого бытового пустяка так расстраиваешься.
— Ничего себе, пустячок! Жить негде, а она — пустяк.
— Ну, хочешь, я с тобой у твоих поживу какое-то время?
— Еще чего. У нас и на нас троих еле места хватает. Нет, я свою любимую девушку в такую тесноту не собираюсь приводить. Лоб расшибу, но найду нам жилье.
— Не надо ничего расшибать, Малыш. Найдем мы квартиру и без жертв. Сегодня же я позвоню хозяйке этой квартиры и договорюсь на завтрашний вечер, идет?
— Надеюсь, Белов не придумает какую-нибудь очередную подлянку под конец рабочего дня.
На следующий день смотреть квартиру Лика поехала одна. Мише пришлось вновь задержаться — снова в цехе регулировщики аппаратуры умудрились сорвать сроки. И было уже далеко за восемь, когда он наконец-то отложил в сторону последний из настроенных блоков. Миша выключил свет, закрыл лабораторию и направился в проходную. Там он наткнулся на Геру Лисицкого, которого заботливо поддерживал под руку Славка. Походка у Геры была странная, двигался он словно робот, расставив широко ноги, создавалось впечатление, будто он полные штаны наложил и боится сделать шаг.
— Вы чего, словно гомики, обнимаетесь? — засмеялся Миша. — Поддали на работе?
— Мишка, помоги! Понимаешь, Герке поясницу прострелило.
— То-то, я гляжу, он как-то странно передвигается.
— Сроду такого со мной еще не случалось, — пожаловался, морщась от дикой боли, Лисицкий.
Миша подошел и подставил плечо опереться.
— Как тебя угораздило-то? Что-нибудь тяжеленное поднял?
— Какое там. Поспорили мы с ним, — стал рассказывать, как ни в чем ни бывало, Славка. — Я ему говорю, ты, Гера, слабак, каких поискать. Спорим, и ста раз не присядешь. А он с дуру стал демонстрировать свою выносливость, ну и… После шестидесяти приседаний у него и вступило… Вот, тащу его домой, самостоятельно-то передвигаться не может.
— Ну, вы и учудили! Нет, ну Славка кого угодно на слабо возьмет, это известный факт, но ты-то, Гера, куда смотрел? Нашел, кого слушать!
— Это все чепуха, Мишель! — простонал Лисицкий. — Главное, что Емельяненко еще не знает. А узнает, представляешь, что будет?
— Он с нас живьем шкуру спустит, скальп в один миг сдерет, — мрачно произнес Зайцев.
— С чего бы это?
— Да с того! В конце рабочего дня из цеха звонили. Вопят благим матом. Там полный завал. Типовые испытания накрылись. Гера-то должен завтра с утра в цехе быть, разгребать всю эту кашу. А теперь…
— А теперь разгребать будешь ты, Зайцев! — прошипел Гера.
Миша усадил Геру на такси, а его домой подбросил Славка на своем мотоцикле. Правда, Миша сто раз пожалел о том, что сел, потому что тот, по своему обыкновению, выкидывал по дороге такие трюки, что Миша уже думал, до дому живым не доедет.
Поздно вечером позвонила Лика и сообщила, что квартира ей понравилась.
— Она сказал, что с сентября, если мы внесем залог сейчас, квартира будет в нашем распоряжении. Там, конечно, надо слегка прибраться и кое-что подкрасить, но в общем — очень мило!
Ликин голос звучал счастливо.
— Представляешь, Мишка, мы уже можем завозить туда кое-какие вещи. Наша квартира!
— А почему с сентября?
— А до этого у нее племянница приезжает, поступать будет в университет. Если поступит — переедет в общежитие, нет — уедет обратно домой.
Казалось невероятным, то их планы скоро осуществятся. Миша окинул взглядом свою комнату. Что-то можно взять отсюда, кое-что придется купить. Лика говорила, что ничего не станет забирать из квартиры мужа, и правильно. Надо будет мать попросить помочь перебрать все вещи дома и отобрать, что им не нужно здесь, а может пригодиться на съемной квартире. Мать все время говорила, чтобы они жили здесь, у нее, но Миша твердо решил, что не станет этого делать. Лика нравилась матери и с Катькой у них сложились неплохие отношения, но дружить — одно, а жить одной коммуной — другое. Ничего хорошего из этого не выйдет. Конечно, финансы не дадут разбежаться на первых порах, ну ничего, дело наживное. Главное — они будут вместе и очень скоро.
Закон параллельных миров гарантирует, что без проблем человеку существовать долго не суждено. Закон этот был открыт Кузьминым после его второго рождения. Как-то в помещение с выпученными глазами стремительно влетел белый, как смерть, начальник соседней лаборатории Емельяненко.
— Что случилось, Алексей Григорьевич? — вскочил встревоженный Белов.
— Нет, я так больше не могу! Что хотите со мной делайте, я так больше не могу! Он меня до тюрьмы доведет!
— Да, в чем же дело?
Сотрудники отдела развернулись к Емельяненко.
— Алексей Григорьевич, объясните!
— Кто?
— Кто? Кто? Кузьмин! Черт его дери!
— Чего он там еще отчубучил?
— Двести двадцать вольт перекусил бокорезами! Вот чего! Вы это можете себе представить?
— Что с ним?
— Живой?
— Куда он денется?
— Крепко стукнуло парня?
— Слава богу, нет! Того идиота ничего не берет! Видит бог, я сам ему настучу! Так настучу! На всю жизнь запомнит!
Оказалось, решили в соседней лаборатории сделать косметический ремонт, вытащили мебель и сейфы из помещения в длинный коридор. И начальник перед тем, как будут строители штукатурить и красить ободранные стены, поручил Кузе оборвать всю старую телефонную проводку. Кузя, недолго думая, вооружился бокорезами, стал щелкать все провода подряд, которые ему попадались на пути. Так он добрался до сетевого кабеля. Тут-то и бабахнуло, отразившись громогласным эхом на всю пустую комнату, в которой находились только Емельяненко и Кузьмин. Емельяненко в это время, поглощенный работой, что-то писал в рабочей тетради за единственным оставшимся в комнате столом. Когда Кузя перекусил провод, находящийся под напряжением, начальник чуть не подскочил до потолка от прогремевшего выстрела. Кромки бокорезов оплавились. Кузя не то, что не пострадал, он даже не успел испугаться. Осоловелыми глазами он удивленно пялился на закопченный изуродованный инструмент, вертя его в руках.
После этого случая Кузя сообщил Мише, что сделал открытие.
— Мишка, я открыл Закон Параллельных миров!
— Что еще за закон такой?
— Понимаешь. Я долго над этим размышлял и пришел к выводу, что параллельные миры существуют независимо от человека и действуют, создавая для него проблемы на протяжении всей его жизни с разной интенсивностью.
— Любопытно, — отозвался Миша, особо не проявляя интереса к изысканиям своего коллеги.
— Я даже вывел теорему.
— Ну-ка, ну-ка, давай выкладывай, чего ты там открыл.
— Вот слушай! Если в какой-либо момент времени у человека нет проблем, значит в этот момент времени в параллельном мире для него уже создана хоть одна проблема.
Очень скоро закон Кузьмина проявился в жизни Миши во всей красе. Проведя выходные за заботами обустройства нового жилья, к вечеру воскресения Миша ощущал себя совершенно уставшим, но абсолютно счастливым человеком. Словно перед свадьбой или не менее важным событием. Было около полуночи, когда его разбудил телефонный звонок. Разбился Славка Зайцев. На мотоцикле, за городом. Свидетелей происшествия не нашли. Заметили его тело несколько часов спустя, когда помочь уже было невозможно. Разбился на такой трассе, где не было ни крутых виражей, ни каких-либо других серьезных препятствий. Такой ас, как Зайцев, не мог разбиться на ровном месте в абсолютно трезвом состоянии. Но доказать это казалось невозможным.
На похороны Миша пошел вместе с Ликой. Кирилл был в отъезде, на открытии персональной выставки в Розарио, в Аргентине. Миша смотрел на Славку, лежащего в гробу и вспоминал, как много они вместе пережили. Их совместные походы в горы. Сплав на байдарках. Ночные костры, и песни под гитару. Он крепко сжимал Ликину руку. Она плакала. Неужели он погиб? Этот сероглазый общительный парень, совсем еще мальчик. Почему такая несправедливость? Перед глазами у Лики стояла площадка летнего кафе, от которой на ревущем мотоцикле на одном заднем колесе уносится от них прочь улыбчивый бесшабашный Славка.
— Я обязательно найду, кто это сделал, — повторял Миша, как загипнотизированный. — Я даже знаю, кто это, и я докажу, обязательно докажу это. Славка, я обещаю тебе, я их найду, я им головы оторву.