Звонок телефона прервал ее размышления. На экране приборной панели автомобиля появилась надпись «ГАРЕТ», словно бы в ответ на ее мысли, и включилась громкая связь. Она удивилась, потому что муж никогда не звонил ей с работы.
– Да, – даже это короткое слово прозвучало в ее устах предельно холодно.
– Здравствуй, любимая!
У Ребекки тотчас все внутри вспыхнула от гнева: за две недели он не удосужился нормально поговорить с ней, если не считать сбивчивых извинений за опоздание на похороны, а теперь ведет себя так, как будто бы ничего не случилось.
Ребекка молчала, и Гарет спросил:
– С тобой все в порядке?
Она недоуменно покачала головой и уставилась в экран, прожигая его глазами, как будто бы так могла передать всю свою ярость.
– Ты что, издеваешься, Гарет? Как со мной может быть все в порядке?
– Послушай, Бек… – Пауза. – Я же уже извинился.
– Так твое бормотание на поминках – это были извинения?
– Ну да. То есть нет. Я хотел сказать…
Он сбился и замолчал.
– Хотел бы – сказал!
– Я же тебе уже говорил на поминках. Я застрял в пробке…
– Да мне наплевать. Ясно? Неважно, по какой причине это произошло – главное, что ты опоздал.
Ты так и не извинился по-настоящему, последние месяцы мы с тобой почти не общаемся, с тех пор как умер папа, мы даже толком не поговорили, а теперь ты называешь меня «дорогой и любимой», как будто бы претендуешь на звание «муж года».
– Мне так жаль, Бек, но я должен был сдать этот проклятый отчет…
– Отчет? Серьезно?
– Не надо мне было соглашаться сдать его тем утром. Сейчас я это хорошо понимаю. Конечно, мне нужно было быть на похоронах, и опоздание в мои планы не входило. Я правда хотел там быть.
– Но тебя там не было!
– Знаю, знаю. И приношу свои глубочайшие извинения.
Голос его звучал так искренне, что она почувствовала себя сбитой с толку. За одиннадцать лет совместной жизни он никогда так легко не сдавался.
– Почему ты мне звонишь посередине дня? – спросила она.
– Мне так жаль, Бек, – вновь эта дрожь в голосе.
– Что вообще происходит, Гарет?
– Ничего не происходит. Ты расстроена. Две недели назад ты похоронила отца, а я тебя подвел. Извини, что меня не было рядом. Нужно было тебя поддержать, а я, как дурак, вкалывал и вкалывал в ожидании повышения. Теперь мне кажется, что все впустую. Я ведь не просто так брал все эти сверхурочные, а старался для нас с тобой. Ты же у меня достойна самого лучшего! А в итоге только отдалился от тебя…
Ребекка не нашлась что ответить.
– Я хочу, чтобы мы опять с тобой вечерами вместе садились за семейный стол, – продолжал Гарет. – Давай договоримся так: после того как Кира заснет, мы вместе готовим ужин и проводим весь вечер друг с другом. Только ты и я!
Ребекка почувствовала, как ее праведный гнев отступает.
– Ты согласна? – настаивал Гарет.
– Да, – произнесла она, все еще не веря в услышанное. – Я согласна.
Кира задремала, лишь изредка всхлипывая во сне. Закончив разговор с Гаретом и посмотрев на нее, Ребекка подумала, что, как и ее дочь, она так и не нашла настоящего утешения. Ее малышка судорожно сжимала новую игрушку – розового жирафа, а потом ручки ее разжались и жираф упал на сиденье. Ребекка вспомнила, с каким раздражением и злостью требовала от дочери прекратить плакать. Как же омерзительно звучал голос Ребекки в этот момент!
Она не хотела, чтобы Кира помнила ее такой.
Она не хотела быть плохой матерью.
5
Ребекка уставилась на розового жирафа, забытого между двумя пустыми детскими креслами. Хвостик у него был обсосан, а плюшевое тельце в пятнах от детских пальцев.
Она подавила нахлынувшие на нее чувства.
Она не будет больше плакать, ни за что на свете!
Это решение далось ей с трудом. Ребекка посмотрела на детские кресла, на жирафа и поняла, что последний раз видела своих девочек всего лишь сутки назад, но с тех пор, казалось, прошли годы. Как же далеко от детей она оказалась! Как они, наверное, испугались и расстроились, когда она не вернулась за ними. И самое ужасное, что Ребекка не знала ни единого способа связаться с близкими. Телефона у нее теперь не было, машина ее превратилась в бесполезную груду металла – по крайней мере до того, пока она не поменяет колесо… И вообще, никто не знает, ни где она, ни что с ней случилось.
И Джонни куда-то подевался…
С трудом выбравшись из джипа, Ребекка вновь направилась в лес. Нужно найти место археологических раскопок. Если она доберется туда, то окажется в той точке, где она видела Джонни накануне в последний раз. Она шла и шла вперед, но чем больше она кричала и звала его по имени, тем больше она чувствовала, что все это впустую и ее крики бессмысленно тонут в тишине леса.
Она старалась не думать о том, почему брат ей не отвечает, не могла позволить отчаянью завладеть ею. Вместо этого она заставила себя идти быстрее, чтобы согреться на ходу. Последние полчаса Ребекка провела в джипе с работающим двигателем, сидя перед обогревателем, исправно подававшим теплый воздух и включенным на полную мощность, а сейчас почувствовала, что мерзнет: стоял последний день октября, и, хотя на почве заморозков пока не случилось, воздух был уже холодным. Зима надвигалась неотвратимо… «Будет в сто раз хуже, если я не смогу выбраться с этого жуткого острова», – пронеслось у нее в голове.
И тут что-то отвлекло Ребекку от невеселых мыслей.
Впереди среди деревьев появился просвет.
Она побежала, лавируя между стволов, чтобы не упасть, и через минуту уже стояла на опушке в верхней части простиравшегося вниз голого склона.
Карьер. Раскопки!
Она их нашла!
Вниз шли террасы высотой примерно по двадцать футов каждая. Здесь не было ни травы, ни деревьев. Не было ничего, кроме голой земли, которую перекопали, осторожно просеяли и которая в ответ открыла людям то, что было скрыто в ее глубинах. Место раскопок было огорожено тонкой красной лентой, бившейся на ветру. Кругом валялся инвентарь землекопов.
– Джонни!
Она огляделась по сторонам. Участок располагался в чаще леса. Зовя Джонни по имени, она начала спуск вниз, переходя с террасы на террасу.
– Джонни, это я, Бек! Джонни, ты меня слышишь?
Ответа не было.
Войдя в лес за раскопками, она пошла той же дорогой, которой они шли с братом двадцать четыре часа тому назад, а потом вдруг остановилась как вкопанная на краю оврага. Прямо под ней из склона торчали оголенные корни дерева.
Она тотчас узнала место – под корнями виднелась свежевскопанная земля.
6
Ребекка двинулась дальше, продолжая звать брата. Картинка со свежевскопанной землей под корнями дерева так и стояла у нее перед глазами. Не Джонни лежал под теми корнями, но то, что там произошло, навсегда отложилось в ее памяти.
Вдруг она остановилась: прямо перед ней под защитой ветвей старого сучковатого дуба на земле виднелся безукоризненно четкий отпечаток ботинка.
Она тотчас узнала характерный зигзаг на подошве.
На секунду она позволила себе понадеяться, что отпечаток свежий. Но потом увидела цепочку следов Джонни, идущую прочь от того места, где она стояла, и свои старые следы рядом и поняла, насколько нелепой была ее надежда. В переплетенье отпечатков обуви отразились лишь их передвижения накануне.
Она издала крик, затерявшийся в чаще леса, крик боли и ярости, задохнулась от подступивших эмоций, а потом, попытавшись успокоиться, посмотрела на часы.
Вот только часов у нее теперь тоже не было.
Гарет в свое время купил ей шикарные «Морис Лакруа» на третью годовщину свадьбы. Он отдал за часы месячную зарплату, но последние шесть месяцев они без дела лежали на дне шкатулки, в которой Ребекка хранила свои драгоценности. Перестав носить наручные часы, она проверяла время по мобильному телефону, но часто ловила себя на том, что по-прежнему поддергивает рукав и смотрит на пустое запястье.
Сколько времени она провела в лесу? Час? Два?
Этого Ребекка не знала, но поняла, что снова замерзла, что рана на лице болит и пульсирует и что скоро наступит вечер. Небо над ней пока оставалось ясным, но превратилось из голубого в темно-пурпурное.
Шагая обратно к карьеру с раскопками и задыхаясь от усталости, Ребекка подумала, что сильно сглупила. Фонарик остался в магазине, где она ночевала. Если она быстро не найдет дорогу из леса, то точно заблудится.
Волна тяжелого липкого страха захлестнула ее.
Она побежала, оскальзываясь на грязи, страшась того, что здесь, посреди чащи, ее застигнет ночь. В ушах от напряжения зашумело так, что ей послышался топот ног невидимых преследователей. Добежав до раскопок, она не почувствовала себя победительницей, потому что ей предстоял долгий путь до опушки по тропе, заваленной деревьями. В который раз подступили слезы страха и разочарования.
Она споткнулась, упала, оттолкнулась от земли, пятная ладони в грязи, и продолжила свой бег. Ветви хлестали по лицу и шее, сорвали с нее капюшон толстовки, лезли за воротник. Спина сначала покрылась холодным потом, а затем мурашками. Лицо заледенело. Марлевая повязка на ране промокла и частично отлепилась, закрывая ей обзор.
Она сорвала повязку и на бегу выбросила ее в кусты.
«Я не смогу найти дорогу обратно, я останусь здесь навсегда…» – стучало в голове.
Вдруг словно по волшебству она выскочила из леса и оказалась на парковке.
Она остановилась, согнувшись и упершись руками в колени, восстанавливая дыхание, со свистом вырывавшееся из груди.
Рядом с ней поднявшийся ветер с тихим шелестом покачивал джип. Этот звук вернул ее к реальности: она находилась в четырех милях от магазина – от единственного места, где она сможет укрыться, когда стемнеет. Про остальную часть острова она ничего не знает, кроме тех скудных сведений, которыми Джонни поделился с ней накануне. Вполне вероятно, что можно было провести ночь где-то еще, найти пищу или теплую одежду, но без машины это невозможно.
Еще одну поездку на велосипеде она просто не выдержит.
Она должна срочно поменять колесо на своем джипе.
Ранее
Ребекка и Гарет продержались три месяца – ровно столько удалось им следовать новому распорядку дня, о котором они договорились.
Ребекка сотрудничала с двумя больницами неподалеку, но не состояла у них в штате и выходила на дежурства тогда, когда ее приглашали. Она старалась строить свой график так, чтобы проводить как можно больше времени с Кирой, учитывая те вечера и ночи, когда Гарет был дома или когда ее лучшая подруга Ноэлла могла посидеть с ребенком. Но внезапно в одной из больниц в травматологическом отделении случилась резкая нехватка персонала, и Ребекка стала брать все больше и больше дежурств. В то же самое время Гарет начал чаще задерживаться на работе в погоне за возможным повышением, которым его босс как морковкой помахивал у него перед носом. Поэтому, хотя сначала им удавалось вместе садиться за ужин, смотреть по вечерам фильмы и ложиться в постель в одно и то же время, их совместное времяпрепровождение постепенно сходило на нет.
Были и другие «тревожные звоночки».
Чем реже им удавалось бывать вместе, тем чаще Гарет сердился, находя, впрочем, для этого разные предлоги. Однажды вечером, когда у него сорвалась какая-то важная сделка, он явился домой пьяный и в ярости швырнул в стену стакан с виски. В другой раз ему захотелось близости, но Ребекка только-только вернулась с дежурства, всю ночь до этого провела с Кирой, была вымотана до последней степени и потому сказала «нет».
– Прекрасно, просто прекрасно! – процедил Гарет сквозь зубы и выбежал из спальни, хлопнув дверью. Когда в следующий раз у них был секс, он вдруг показал другую свою сторону, доселе Ребекке неизвестную: был молчалив, агрессивен и думал только о собственном удовольствии.
Больше приступов гнева не наблюдалось, но Гарет отдалился от Ребекки. Теперь, когда он приезжал домой, из него слова клещами было не вытянуть и он быстро исчезал в спальне. Иногда от него пахло виски, иногда табачным дымом, хотя давным-давно, когда они с Ребеккой только познакомились, он утверждал, что бросил курить. Однажды вечером она уловила аромат чужих духов, ускользающий и слабый, и тогда она вспомнила, как он позвонил ей в машину. Вновь и вновь прокручивала она в голове их разговор, вспоминая, как они решили перестроить свою жизнь. То, с какой легкостью он тогда извинился, было совсем на него не похоже. Действительно ли он переживал из-за того, что опоздал на похороны и подвел жену, или дело было в чем-то другом? Может быть, он тогда позвонил, чтобы сознаться совсем в других грехах, но потом передумал?
На следующую ночь Ребекка дождалась, когда муж заснет, и, презирая себя, прокралась вниз и включила его телефон, чтобы как следует порыться в нем.
Ничего подозрительного там не было.
* * *
В начале июня – почти через четыре месяца после похорон отца – ее начало тошнить по утрам.
Она пошла в аптеку за тестом на беременность, но могла бы этого и не делать. Она уже знала, что с ней, и мочиться в баночку для этого не было необходимости. Но она сделала тест, получила ожидаемый результат и тем же утром, когда везла Киру на целый день поиграть с дочкой коллеги, позвонила своему доктору из машины, чтобы записаться на прием.
И чуть не разбила свой любимый джип!
Завершая звонок, она на долю секунды отвлеклась от дороги и, когда подняла глаза, успела увидеть внезапно оказавшийся перед ней внедорожник, появившийся буквально ниоткуда. Ребекка ударила по тормозам.
Она почувствовала, как что-то упало на ногу, нажимавшую на педаль.
– Ах ты сволочь! – заорала она, но вторая машина уже унеслась вперед.
Левин выслушал меня спокойно.
Водитель на соседней полосе покачал головой и послал ей сочувствующий взгляд. Она пожала плечами и потянулась вниз, чтобы поднять то, что ударило ее по ноге.
К ее величайшему удивлению, это оказался мобильный телефон, который она никогда раньше не видела.
- Но пойми, - сказал он, - никто не знает, что это за поле такое. Может быть, мысли переносятся вовсе не полем.
7
Ребекка включила задний ход, позволила джипу немного проехать назад, а потом тронулась вперед. Машина сначала послушалась, но потом задвигалась рывками: стоило спущенному колесу начать пробуксовывать, автомат принимался то включать, то отключать полный привод. Не зная, как управлять машиной со спущенным колесом, Ребекка раз за разом жала на тормоз, надеясь, что чем медленнее она поедет, тем легче ей будет совладать с автомобилем.
- А чем же? - спросил я.
Ей удалось добраться до выезда с парковки: ухабистая грунтовка вела сначала вниз, а потом вверх из лощины Симмонса на главную дорогу.
Пока дорога шла вниз, Ребекка позволила «гранд чероки» двигаться вперед на нейтрали. Получилось! Потом она переключилась на «движение вперед» и слегка нажала на газ – хотя машину чуть заносило, она поехала более или менее нормально, даже когда пришлось карабкаться в гору и уклон увеличился. Ребекка приноровилась нажимать попеременно то на тормоз, то на газ и каждый раз старалась делать это не слишком резко. Малый ход позволял справляться с вихлянием машины по дороге.
- Не знаю, - ответил Левин, улыбнувшись.
А потом она въехала в яму.
Джип дернулся так, как будто выбоина была глубиной все тридцать футов, и угрожающе завалился вправо. Ребекка в панике вдавила в пол педаль тормоза. «Всё в порядке!» – попыталась она убедить себя, почувствовав, что «чероки» встал намертво. Она посмотрела в зеркало заднего вида, чтобы оценить, сколько ей уже удалось проехать, а затем вперед, прикидывая расстояние до главной дороги. Перекресток просматривался четко: коричневый цвет грунтовки контрастировал с серым асфальтом.
Он встал в позу наставника, трезвого и объективного. Что я мог противопоставить \"незыблемым физическим канонам\", \"усилиям большой группы специалистов, работающих над исходной проблемой\"?
«Все хорошо. Ехать осталось всего ничего…» – успокоила она себя.
Аккуратно, почти нежно она нажала на газ.
Я сделал то, что всегда делаю в таких случаях: кивнул головой и сказал:
Колесо забуксовало в рытвине.
Пришлось тормозить.
- Ты прав, - повернулся и пошел.
«Ну, пожалуйста!» – прошептала Ребекка и опять нажала на газ, но ничего не получилось.
«Давай, родная, не подведи!» – она в третий раз утопила педаль в пол.
Левин догнал меня.
Колесо завертелось с мерзким воющим звуком. Посмотрев на другую сторону дороги, Ребекка поняла, что там нет обочины, грунтовка резко обрывается, а потом идет крутой склон. Если ей даже удастся выбраться из ямы, но джип занесет не в ту сторону, она полетит с дороги вместе с машиной вниз футов на пятьдесят прямо на деревья.
«Нет, только не это! Черт бы их всех побрал, я должна отсюда выбраться!»
- Брось, старик, - хлопнул он меня по плечу. - Ты мог бы увековечить свое имя любым другим способом. Только не этим. Заканчивай лучше статью, о которой ты говорил. Выводи приближенные формулы, строй графики. Зарабатывай на хлеб...
– Дава-а-ай! – Ее отчаянный выкрик потонул в реве двигателя. Машина рванулась вперед, вильнула при выезде из выбоины, но Ребекка смогла ее выровнять, сама не понимая, как это у нее получилось.
Через полминуты она уже катила по главной дороге.
Кто знает, возможно, Левин был тогда прав. Сегодня он принес пластмассу. Он сделал это потому, что относится хорошо ко мне, но не к моей идее. Жаль.
Почувствовав под колесами асфальт, она затормозила. Сердце билось так, как будто бы сейчас выскочит из груди. Голова болела. Она посмотрела в зеркало заднего вида на рану на лице, мысленно фиксируя, что выглядит ужасно, перевела взгляд на детские кресла на заднем сиденье, а потом и на шоссе позади: оно разворачивалось серой лентой в сторону южного побережья перед тем как свернуть налево.
С той стороны безжалостно наступали сумерки, день быстро догорал и облака собирались над горизонтом. Она посмотрела на часы на приборной панели.
Вот уже минут десять я ищу электромагнитный экран и не нахожу. Как сквозь землю провалился. Иду ругаться с матерью. Сколько раз говорить, чтобы на моем столе ничего не трогали?
Уже почти пять.
Она нажала на газ и поехала в сторону заправки.
- Я ничего не трогала, - оправдывается она.
8
По пустому шоссе Ребекка поехала быстрее: джип довольно бодро катил по асфальту, несмотря на спущенное колесо. У нее появилась возможность внимательнее посмотреть на ряды заброшенных зданий с обеих сторон, мимо которых она проезжала.
- Но тогда куда все исчезает? - спрашиваю я.
Джонни сказал ей, что остров пребывает в состоянии запустения с тех пор, как ураган «Глория» пронесся над ним в 1985 году. Раньше этот клочок земли усиленно рекламировали как нью-йоркскую версию Мартас-Винъярд
[4]– возможность побега на лето от тягот жизни мегаполиса для «богатых и знаменитых». Но сейчас Ребекка видела только обломки облицовки домов прямо на дороге, выломанные либо заколоченные окна и забитые мусором сточные канавы.
- Ведь на столе беспорядок, настоящая свалка, - говорит она. - Я только стерла пыль.
Похоже, что ураган «Глория» произвел здесь поистине библейские разрушения.
Доехав до заправки, Ребекка затормозила у двора, где возвышалась гора покрышек. Станция была совсем небольшой и состояла только из двух колонок с отключенными на зиму насосами и домика с окошком оператора. Ребекка вспомнила, что брат рассказал ей о том, что центральное электроснабжение на острове оставалось только на главной улице городка и в районе гавани. Все остальные дома получали электричество от автономных генераторов.
- Глупости, - настаиваю я. - Никакой свалки. Исчезла металлическая коробка.
Она запарковалась и подошла к зданию заправочной станции.
- Никакой коробки не видела, - говорит она.
Через окно она увидела внутри пыльный кассовый аппарат и полки, где с лета осталось совсем немного товаров для автолюбителей: канистры с маслом, упаковки с автомобильными аксессуарами. Но никакой еды, воды или одежды… Она отошла от окна и обошла здание. Сзади оказалась запертая дверь, а еще – генератор в железной клетке под замком.
«Что ж, займемся колесом», – мысленно приказала себе Ребекка и вернулась к машине. Она присела на корточки перед спущенной покрышкой и увидела сбоку цифры, составлявшие что-то вроде серийного номера. По идее, это должно помочь ей найти подходящую замену.
Я нашел экран в своем портфеле. И как он туда попал?
Постаравшись запомнить номер, она подошла к горе шин рядом с заправкой и принялась просматривать все покрышки, оттаскивая в сторону ненужные. Некоторые из них были такими старыми и изношенными, что номера стерлись, другие оказались совсем спущенными. Однако тщательные поиски были вознаграждены, и Ребекка нашла покрышку с похожим номером, которая показалась ей вполне подходящей по размеру. С усилием она откатила ее в сторону от общей кучи. Солнце зашло, на остров опускались сумерки, и все тело Ребекки нестерпимо болело. Господи, как же она устала!
На улице заметно стемнело. Щелчок тумблера - и в контрольной лампе моего усилителя загорается красный огонь. Свет тускл и зыбок - розоватое колеблющееся пятно на стене, и темнота за окном становится от этого плотней и гуще.
Вместе с усталостью подступили и сомнения в собственных силах.
Полил было сильный дождь и быстро утих. Двор, деревья, крыши, подоконники почернели и заблестели. Звуки стали глухими, какими-то влажными, в воздухе повисла водяная пыль, сквозь которую дальние фонари видны, как через матовое стекло. Неведомо откуда донеслось шипение и легкий резиновый удар, словно сошлись двери вагона метро.
Перед ней стояла трудная задача – смена колеса. Она знала, как это делается, и не только в теории, но очень давно ничем таким не занималась. В свое время отец настоял, чтобы Ребекка освоила базовые навыки самопомощи на дороге перед тем, как сдавать на права. Ребекка вспомнила, как он стоял у нее за плечом, когда она ставила запаску, и следил за тем, чтобы она все сделала правильно. Все последующие годы уже Ребекка выступала в роли наблюдателя, глядя, как за нее работает механик автосервиса.
И вдруг на память пришли слова отца, которые прозвучали именно тогда, много лет назад. Эти слова он потом часто говорил всем своим троим повзрослевшим детям.
Уже очень поздно. Мои поговорили, поговорили и легли спать. Мне тоже пора. Может быть, сегодня приснится отец. Ночь поглотит годы, оживут в памяти старые тени. Маленькая подвижная бабка с умным лицом будет и ласково и сердито трясти за плечо: \"Вставай, вставай, в школу пора!\" Отец встанет у книжного шкафа, чтобы полистать наши книги. Он будет рассказывать, я - слушать. Подумать только, впервые в жизни услышать о ледниках и спиральных туманностях, об опыте Плато и волнах Герца, о кроманьонцах и новозеландских растениях-овцах! И это можно испытать снова и снова, но только во сне. На минутку книга застынет, успокоится в отцовских руках, словно тысячекрылая птица. Тогда я захочу говорить, я заспешу рассказать отцу о себе - и тут же проснусь.
«Не стыдитесь тяжелой работы! – вполголоса повторила Ребекка. – Наоборот, гордитесь ею!»
И подкатила колесо к джипу.
Так бывало всегда. Всегда - это значит в те три или четыре ночи, когда я встречался с отцом во сне. И было это давно.
Ранее
Наверное, бабка все-таки хоть чуточку заразила меня своим неверием в то, что отец погиб. \"Мало ли их, сердешных, кого из-за границы не выпускают, кто контужен да покалечен, может, и дорогу домой забыл, разное бывает. Его могли задержать люди, обстоятельства, а потом ему уже некуда было возвращаться\". Мне-то отец нужен и покалеченный. Так я думал и думаю сейчас, по привычке, в настоящем времени.
«Никогда не стыдитесь тяжелой работы…»
Отец Ребекки имел в виду не только тяжелый физический труд. В его понимании тяжелая работа могла означать и признание собственных ошибок, сопровождающееся искренними извинениями, и умение проявить милосердие и верность долгу даже тогда, когда это нелегко.
Слышен голос диктора: \"Московское время двадцать три часа тридцать минут. Передаем...\" Хлопнуло чье-то окно. Еще раз хлопнуло. Это уже не окно, а дверь вагона в метро. Но не могу же я слышать хлопанье дверей под землей, в самом деле! Какая ерунда! Но тогда что это?
Последнее для него было особенно важным.
Стрелка на моих часах громко отсчитывала секунды: двадцать, тридцать, сорок... Я снял часы с руки - так удобней наблюдать за циферблатом... Восемьдесят, сто двадцать, сто пятьдесят. Удар. Опять двери. Две с половиной минуты - в среднем как раз то время, которое нужно электричке, чтобы пробежать расстояние между станциями.
После возвращения в США Генри поступил в полицию Нью-Йорка и начал свою службу в 68-м участке, что в северо-западном Бруклине. Район его патрулирования по площади насчитывал не более четырех квадратных миль, но это был его город, населенный теми, кому он поклялся «служить и защищать», и он совершал свои обходы с гордостью. Иногда, когда Ребекка и ее братья уже выросли и он после смены встречался с детьми в своем любимом ресторанчике на Макдональд-авеню, дочь спрашивала, почему он продолжает служить патрульным теперь, когда ему уже шестьдесят. В принципе у Генри Мерфи были все возможности пойти на повышение – он даже сдал экзамен на детектива – но ответ у него всегда был один и тот же:
Теперь я слышу жужжание колес: электричка уходит со станции, рельсы вторят убегающим колесам, звуки тонут, исчезают в тоннеле. Снова тишина. Живая тишина, из такой иногда рождается гром.
– Не стыдитесь тяжелой работы! Гордитесь ею!
Я начинаю догадываться, в чем дело. Усилитель включен, вот оно что. И на этот раз, кажется, работает.
И еще такой тяжелой работой стала для него преданность семье, постоянные усилия по воспитанию детей, по контрасту с тем, как мало преданности, уважения и даже обыкновенного небезразличия выказывала их мать. При этом Генри никогда не критиковал Фиону. Наоборот, он старался, чтобы ее имя вообще не всплывало в семейных разговорах на эту тему. Ребекка восхищалась отцом – она бы на его месте обязательно дала волю своей горечи и разочарованию, тем более что их мать давала этому все возможные поводы. И Ребекка, и Джонни почувствовали это еще сильнее, когда за год и месяц до кончины их отца Майк не справился с управлением своей «теслой» на автомагистрали, проложенной над Хатчинсон-Ривер
[5]. Его машина слетела с дороги на такой скорости, что приземлилась на крышу в одном из водохранилищ в ста футах от шоссе.
Он умер еще до того, как спасатели смогли добраться до места аварии.
Преобразователь ловит неизвестное поле, превращает его в электрическое напряжение, оно усиливается и опять рождает поле, а в результате два человека (один из которых я, другой - кто-то неизвестный в метро) связаны ниточкой, каналом, свободно передающим мысли и ощущения. В такое нелегко сразу поверить. Нелегко, потому что я слишком долго ждал этой минуты и боюсь ошибиться.
Гибель Майка не осталась незамеченной: он был создателем популярного приложения для соцсетей, о нем часто писали в газетах и приглашали на телевидение, у него был красивый дом в идиллическом пригороде Уайт-Плейнс, и он был богат. Настоящая знаменитость! Их мать, где бы она ни находилась, не могла не услышать о гибели своего младшего сына. Кроме того, роковая авария произошла в его тридцать пятый день рождения. Но даже в этом случае та «тяжелая работа», о которой говорил отец Ребекки, оказалась Фионе не по плечу. Когда Майка не стало, она даже не позвонила.
Она прислала открытку. Всего лишь открытку…
Я немного теряюсь и становлюсь рассудительным - наверное, потому, что только так можно противостоять фактам. И чувствую, что напрасно теряю время. Жужжание колес пропало. Все стихло. Но это, по крайней мере, вполне достоверно. Я понял, что связь была. Раз она прервалась, значит, была. Вот когда я захотел повторить это еще.
– Ты давал ей свой адрес? – спросила Ребекка у отца, когда узнала об этом. – Ты общаешься с ней, папа?
– Нет, – был категоричный ответ.
Я собрал нервы бережно, струна к струне, и они словно зазвенели, готовые отозваться на чуть слышную мелодию. Мои губы высохли, по вискам прошла быстрая теплая волна. Я узнал станцию метро. Вестибюль и ступени эскалатора мелькнули, как на цветной полупрозрачной картине, на мгновение заслонившей черный от дождя двор. Мелькнули и пропали. Опять видны слепые блестящие окна, мокрые деревья и ломтик луны, отрезанный краем тучи. Далекий свисток, неизвестно откуда взявшийся, погасил шорохи, с минуту стояла тишина, в которую я жадно вслушивался. И я услышал.
– Тогда как она, черт возьми, догадалась, куда послать эту проклятую открытку?
– Не знаю, Бек. – Голос Генри звучал устало, он выглядел сломленным и глубоко несчастным.
Эскалатор бежал вверх и поднимал человека, руками которого я прикоснулся наконец к влажной плотной двери. Очень знакомы были осторожные движения этих сильных рук. Я чувствовал их почти так же хорошо, как если бы это были мои собственные руки. Я услышал легкий ночной ветер и холодные одинокие капли, срываемые с тополей. Свет пропал. Осталась ночь и мокрая улица. И человек, идущий к нашему дому.
– Наш адрес – не секрет, – ответил ей тогда Джонни. В своей обычной манере он старался разрядить ситуацию. – В интернете масса подробностей о смерти Майка. В новостях было сказано, что его семья живет в Дайкер-Хейтс
[6].
Их мать прислала еще одну открытку, когда умер Генри, – на вид почти такую же, как и предыдущая. Простой белый прямоугольник с бледно-розовой розой… И в этот раз Джонни попытался оправдать ее, заявив, что это лучше, чем ничего. Но Ребекка была с ним категорически не согласна. Не прийти на похороны бывшего мужа – это одно, но как не проводить в последний путь сына?
Он шагал по улице, а я считал шаги, которые оставались и тонули за его спиной в лужицах на асфальте и те, которые еще разделяли нас.
– Что это за мать, которая не соизволила появиться на похоронах своего ребенка? – повторяла она.
Он шагал, как бывало, легко и быстро, и ему оставалось пройти немного по соседней улице, свернуть налево и выйти на нашу улицу - всего метров триста, не больше. Но он свернул раньше - он так ходил когда-то; даже в пятидесятом я сам еще бегал в школу тем же путем, через проходной двор. Я помог ему, показал дорогу без тупиков, короткую дорогу к дому, - ведь я знаю там каждый камень, каждую ямку.
Джонни только пожимал плечами. Из них троих он единственный верил в прощение и искупление.
Когда он оканчивал школу, он встречался с девушкой по имени Джулиза, которую боготворил. Их роман продолжался шесть месяцев, а потом она ему изменила. Поступила совершенно непростительно, о чем Ребекка и Майк твердили ему в один голос. Но Джонни без колебаний возобновил с ней отношения, стоило только девушке раскаяться в своем поступке.
Он вошел во двор и направился к нашему подъезду - маленькая темная фигурка со свертком или чемоданчиком в руке. Он торопился. Я хотел получше рассмотреть его и не смог. Потому что от далеких фонарей вдруг пошли во все стороны желтые влажные лучи и ничего не стало видно, кроме этих лучей. ...Дверь подъезда скрипит так громко, как будто хочет закричать. Быстрые шаги на лестнице кажутся нескончаемыми. Он поднимается... один этаж, еще один... еще. У меня холодеют виски, я встаю, чтобы открыть ему дверь. Как долго он не приходил! Но ведь он знает все. Он прошел огни и воды. И если не приходил, значит, так было нужно.
Ребекка навсегда запомнила их с братом телефонный разговор на эту тему. Она позвонила ему из Лондона, вернувшись с национального легкоатлетического чемпионата школьников, в котором участвовала, поскольку была весьма разносторонней спортсменкой и старалась не ограничиваться только плаванием. Тогда на дистанции 1500 метров она показала время хуже, чем за неделю до этого. Она возвратилась в интернат расстроенная, смертельно усталая, а тут еще и заявление брата… Одним словом, их разговор закончился тем, что Ребекка перестала деликатничать и прямо сказала, что он, Джонни, ведет себя как тряпка и Джулизе ничего не стоит вновь и вновь подло обманывать его.
Ответ Джонни ее поразил.
Звонят.
– Ты не права, Бек, – спокойно сказал он. – Просто я даю ей шанс поступить правильно.
Такой вариант Ребекке даже в голову не мог прийти.
Рвется какая-то невидимая ниточка. Нужно открыть дверь отцу - и трудно поднять руку, трудно шевельнуться. Случилось что-то непоправимое. Я цепляюсь ногой за провод - в моем усилителе гаснут лампы. Исчезли розоватые блики на стене. Из полураскрытого окна дохнуло сырым холодом от застывших на небе туч - выпуклых, неподвижных.
Что касается их матери, Джонни дал ей все шансы. Во всяком случае – мысленно.
Возможно, так было потому, что Джонни помнил Фиону лучше всех остальных ее детей, хотя скорее всего на самом деле в его памяти хранился не образ реальной женщины, а некий выдуманный им миф. Кто знает? Впрочем, когда малолетняя троица собиралась там, где отец не мог их услышать, Джонни принимался красочно описывать Ребекке и Майку их мать. Как позже поняла Ребекка, то знание о своей матери, которым, как ей казалось, она обладает, на самом деле исходило от Джонни.
Бегу к двери. Щелкаю замком. У порога стоит точильщик ножей, я успеваю заметить, как гаснут его глаза под широким влажным шрамом на месте бровей.
Разговоры всегда велись по одному и тому же сценарию:
– Как она выглядела? – задавала свой любимый вопрос Ребекка, которая по возрасту не могла вспомнить о своей матери ничего, кроме легких шагов и летящих прядей волос цвета осенних листьев.
- Извините, - с трудом выговаривает он. - Я хотел спросить, не нужно ли вам поточить ножи?
И Джонни всегда терпеливо отвечал: «Она была высокого роста, примерно пять футов девять или десять дюймов. Знаете, сколько это?» Ребекка и Майк неизменно качали головами, и тогда Джонни шел к шкафу в комнате Ребекки. «Примерно вот досюда», – говорил он и вставал на цыпочки, чтобы показать, пока подростком не дорос до того самого места. «И она была очень стройной», – добавлял он.
– Мама была красивой?
– Очень красивой. Папа говорил, что она – само очарование! И лицо у нее было очень бледным, но при этом она не казалась больной. Оно как будто бы светилось в темноте, как у Анжелы.
Анжела была одной из кукол Ребекки.
Ребекка тогда спрашивала: «У нее были рыжие волосы, правда?» – хотя знала, что ответом будет «да». Ведь это было то единственное, что она действительно помнила о своей матери.
– У нее были волосы цвета осени, – мечтательно произносил Джонни.
«Уже тогда было ясно, что он станет писателем!» – думалось Ребекке впоследствии, в пору их юности. К этому времени разговоры о Фионе почти совсем прекратились, а если вдруг и случались, то велись совсем в другой тональности.
– Чтоб она сдохла! – восклицал Майк.
– Майки, прекрати!
– Почему нет, Джон?
Они называли брата полным именем только тогда, когда речь шла о чем-то очень серьезном.
– Она – твоя мать!
– Нет, Джонни, она мне не мать. И тебе не мать! Она перестала ею быть, когда бросила нас. Пусть у нее и волосы цвета осени, как ты говоришь. Ты и дальше будешь втирать нам всякую херню, как мы сидели кружком и как она с нами играла. Но скажи мне, для чего она это делала? Чтобы через десять минут встать, уйти и выкинуть нас из своей жизни?
– Мы не знаем, почему она ушла.
– А зачем нам это знать, Джонни? Важен результат – она нас бросила! Только это и имеет значение.
– Ты не прав!
– Она никогда не вернется, Джонни, и в этом все дело. Неужели ты не понимаешь?
И тогда все замолкали, а Джонни и Ребекка обменивались многозначительными взглядами. После этого на какое-то время о Фионе забывали.
Но не совсем…
Полностью вычеркнуть ее из памяти у них не получалось…
9
Строптивый гаечный ключ, как живой, выскользнул из рук Ребекки.
– Вот дерьмо! – в сердцах воскликнула она.
Машина находилась под навесом заправочной станции, а Ребекка стояла на коленях рядом с колесом. «А вот и тяжелая работа, которой нужно гордиться», – подумала она, погружаясь в который раз в мир воспоминаний, помогавших ей в самые трудные времена.
Ее семья, ее дочки, ее дорогие девочки…
«Я должна, нет, просто обязана вернуться домой! Иначе они решат, что я их бросила».
Мысленно проговорив эти слова, она вновь взялась за гаечный ключ и принялась отвинчивать последнюю гайку, которая никак не хотела поддаваться. В это же время воспоминания одно за другим разворачивались в ее сознании, как пленка семейного видеофильма. Вот она собирает пышные кудри Киры в пучок на макушке, и они превращаются из водопада, свободно спадающего на спину, в фонтан, а дочка вновь и вновь хватается руками за свою новую прическу…
И тут Ребекка снова вернулась к реальности – на заправку.
Она осознала, как темно стало вокруг, даже несмотря на то, что фары джипа были включены. За пределами площадки перед заправкой стояла непроглядная тьма.
Стиснув зубы и напрягая все мышцы, она вновь взялась за работу и постаралась отогнать беспокойные мысли, порождаемые темнотой, но поймала себя на том, что вглядывается в окружающий ее мрак. Она знала, что прямо напротив станции находятся какие-то старые здания, за ними – океан, город справа от нее, а лес – слева, хотя ничего этого сейчас видно не было.