Томми печально покачал головой:

– Ты идешь по скользкой дорожке, сынок. Стыдно.

– Ага, мне даже его жалко, – подхватил второй.

– А мне жарко, – сказал я им, – от этого чертова солнца.

– Держи свой нос чистым, петушок, – предупредил меня Томми. – Запомни, если только мы поймаем тебя с косяком, будешь париться за решеткой.

– Не пугайте меня, дяденьки! – сказал я. – Вы еще Лексингтоном погрозите!

– А ты что, вдруг стал понимать иностранные языки, сынок? – спросил второй коп.

– А вы что, нашли у меня героин? – ответил я вопросом на вопрос. – Вам есть в чем меня обвинить? Если нет, то почему бы вам не спуститься вниз и не порегулировать городским транспортом?

– Ах вы, чертовы наркоманы… – начал было он.

– Что еще за наркоманы? – невинно осведомился я. Второй коп буркнул:

– Ах ты! – и отвел руку назад, словно собрался отвесить мне пощечину.

Томми схватил его и сказал:

– Пошли. Пусть этот негодяй завязнет в этом дерьме, как муха. Я проследил, как они открывают металлическую дверь, ведущую на крышу, а потом выходят на улицу. Я смотрел через кирпичную стенку, пока не увидел, как они усаживаются в свой “воронок”, а потом подошел к той стороне, что выходила на аллею, и посмотрел вниз. Шприц все время лежал у кирпичной стены, должно быть, коп совсем слепой, что не заметил его. Где-то там внизу, на цементе, лежал косячок с героином, поджидая циркового клоуна. Я подумал о косяке, и мои ладони чуть вспотели, но я тут же сказал себе:

– Парень, прекращай себя вести, словно ты пристрастился к наркоте!

Я прошел к той стороне крыши, которая выходила на улицу, вгляделся и увидел полицейскую патрульную машину, которая вливалась в транспортный поток. Я улыбнулся, а потом пошел к металлической двери, вниз по ступеням до первого этажа здания. Когда я оказался внизу, то постучал в дверь квартиры номер 11 и стал ждать.

– Кто там? – спросил женский голос.

– Это я, Джой.

– Что тебе надо? – спросила она.

– Открой, Анни! Ради Бога, открой!

Я услышал шаркающие шаги за дверью, потом дверь приоткрылась, и в дверном проеме появилась Анни, завернутая в шелковый халатик. Она туго запахивала халат на талии, но он впереди все равно распахивался, обнажая длинные ноги Анни, а над талией – кремовые груди там, где их не прикрывал шелк.

– В чем дело, Джой? – спросила она.

Она была блондинкой, Анни, с зелеными глазами, и эти глаза сказали мне, что она под сильным марафетом, в таком состоянии, в каком и мне бы хотелось быть.

– Впусти меня, – сказал я. – Полиция на хвосте. Она отступила назад, не говоря ни слова, а потом, когда я вошел, громко хлопнула дверью и заперла ее на замок.

– Ты под кайфом, сестренка? – спросил я.

Анни посмотрела на меня остекленевшим взглядом. Она почти входила в ступор – просто стоя тут. И отвечать ей было не нужно, потому что ответ был написан на ее лице.

– Еще под каким, парень! – сказала она.

– Ты же вчера вечером была пустая, – заметил я. – Откуда дровишки?

– Оттуда, – произнесла она сонно. – Я что, должна тебе докладываться?

– Ты мне ничего не должна, – возразил я, – ровным счетом ничего.

– А ты не шутишь, мистер?

Анни рухнула на кровать, широко раскинув ноги, халатик оказался под ней, словно шелковая простыня. Она начала вырубаться, поэтому я растолкал ее и спросил:

– Какое из твоих окон выходит во двор?

– А что?

– У меня там косяк. Давай, Анни, очнись!

– Окно рядом со шкафом, – сказала она. – Как тебя понимать? Ты хотел сказать, что твой косяк во дворе?

Я был уже у окна, открыл его и выглянул во двор. И тут же увидел шприц, лежащий на бетоне у стены. До него было еще футов десять. Прямо под окном проходила сточная труба, забетонированная в решетку из спаянных стальных прутьев. Придется прыгать с решетки, и вероятно, мне потребуется помощь Анни, чтобы забраться обратно.

– Ты подашь мне руку на обратном пути? – спросил я. – Тогда мы поделим дурь. Согласна?

Я посмотрел на Анни, лежащую на кровати. Она теперь по-настоящему вырубилась, поэтому я заорал:

– Эй, голова садовая!

Глаза у нее тут же открылись, она посмотрела на меня, а я повторил:

– Согласна?

– Ага, – сонно ответила она. – Конечно согласна.

Тут она снова откинулась на подушки, а я приготовился к прыжку.

Мне бы нужно было свеситься с подоконника, но тогда я не подумал об этом. Я просто прыгнул вниз. Полагаю, мне слишком не терпелось добраться до косяка и шприца. Я не промахнулся – попал на решетку.

Моя нога проскочила прямо между двумя железными прутьями бетонной стенки сточной трубы, и я упал прямо на задницу, чуть было не разорвавшись надвое.

Сначала боль была настолько сильной, что я просто не мог пошевелиться. Я корчился с открытым ртом, а пах у меня горел огнем. Я не смог бы заорать, даже если бы захотел. А потом, некоторое время спустя, боль в паху исчезла, но ее сменила на этот раз другая боль – боль в ноге. Я попытался было слезть с решетки, но было такое ощущение, словно нога отрывалась при каждом моем движении.

Я заглянул в сточную трубу, и меня чуть было не вырвало, когда я увидел свою ногу. Она была вывернута под странным углом, а кость пробила штанину и торчала вбок. Шерстяная ткань вся пропиталась кровью.

– Анни! – заорал я. – Эй, Анни!

Я подождал несколько минут, а потом снова завопил:

– Анни!

Она не отвечала, и я вспомнил, что она только что укололась и вырубилась. Я подумал, надолго ли ее забрало и через сколько времени она придет в себя.

– Анни! – заорал я еще раз, а потом заткнулся, потому что не хотел, чтобы из окон повысовывались ее соседи.

Я видел шприц в углу рядом с кирпичной стеной, а в паре футов от него – косячок с героином. Анни была на игле, но остальные люди в этой дыре – нет. И если кто-нибудь заметит меня со сломанной ногой, то наверняка вызовет копов. А если копы приедут, они точно найдут шприц и героин, и тогда прощай, Джой!

Мне ничего не оставалось, только ждать, когда Анни придет в себя.

Все было бы не так уж и плохо, если бы нога не болела так сильно. А еще шприц, который лежит совсем рядом! Я попробовал дотянуться до него, но нога отзывалась резкой болью на каждое мое движение. Я не мог вытащить ногу из решетки, не задев прутьев сломанной костью, а для этого у меня не хватало решимости.

Мне нужен какой-нибудь болеутолитель, а косяк с героином лежит в нескольких футах от того места, где я попался в ловушку. А к тому же внизу, на расстоянии какого-нибудь фута, лежит шприц с иглой, а я не могу добраться до них!

Хорошо, что я еще не пристрастился к зелью. Я только шесть месяцев сижу на героине, вот и все. Перед этим немного марихуаны, но всем и каждому известно, что марихуана не вызывает привычки. Я знаю парней, которые перед каждым ужином вместо коктейля накуриваются травкой до одурения. Это все домыслы полицейских, но законники ничего не смыслят в кайфе, поверьте мне. Я сел на героин, потому что мне так нравится, вот и все. То есть я хочу сказать, что между наркоманом и парнем, который принимает дурь для удовольствия, – большая разница. Вот Анни – она пристрастил ас\', это ясно с первого взгляда. Она так долго на игле, что употребляет наркоту в завтрак, в обед и в ужин, а также в перерывах и качестве легкой закуски. Анни – совсем другое дело. Она – самая что ни на есть наркоманка, а я – нет. Анни из тех, кого тянешь в постель, а она даже не понимает, что с ней происходит. Она думает только об игле, а не обо мне. Для меня – это лишь удовольствие, чистое и простое. Я могу бросить героин в любой момент, это мне все равно что чихнуть, но я не хочу. Зачем, если получаешь от этого такой кайф?

Поэтому меня это не слишком-то и беспокоило, то есть я хочу сказать – то, что косяк лежит так близко. Если бы я был наркоманом, то все было бы по-другому, то есть я имею в виду героин. Просто мне нужно снять боль в ноге, потому что она чертовски болит, чтоб мне провалиться! Одному только Богу известно, когда Анни вновь увидит белый день.

Кровотечение остановилось после того, как я сделал жгут из своего носового платка, просунул руку сквозь прутья и перевязал ногу. Во дворе было прохладно, и за одно это уже можно было бы благодарить Бога. На крыше солнце было просто ужасным, то есть я хочу сказать, жара стояла страшная!

Я принялся поносить копов за то, что они привязались ко мне, загнали на крышу и мне пришлось выбросить зелье. Если бы не они, я не прыгнул бы из окна Анни за дурью. Косяк был хорош, я получил его от Гарри по прозвищу Конь, а уж Гарри-то разбирается в героине, как в собственной заднице. Он три срока отбыл в Лексингтоне, и каждый раз ему говорили, что он вылечился, а он выходил из лечебницы и на следующий же день уже каруселил. У Гарри всегда можно купить наркоту. Он – настоящий друг, хотя и наркоман, и он знает, через что приходится проходить человеку, когда у него ломка. Поэтому стоит только подержаться за живот или слегка блевануть перед Гарри, и он выложит тебе косячок бесплатно. Это просто здорово, и ты всегда можешь быть уверен в том, что зелье у Гарри отменное.

Косячка, который лежит здесь, на бетоне, хватило бы на два укола, а мне сейчас просто необходимо уколоться, из-за ноги. Я сидел, проклинал сломанную ногу, и смотрел на блеск от шприца в углу. Ломки у меня не было, вы же понимаете, но я уже запланировал уколоться – так тут появились эти чертовы полицейские! А теперь у меня нога сломана, и все из-за этих копов!

Не знаю, как долго этот малыш сидел у окна, но я только сейчас его заметил. Он перепугал меня до смерти – сидел и смотрел во все глаза. Его окно находилось прямо напротив окна Анни, и малышу было не больше пяти лет. Светловолосый мальчик с голубыми глазами. Он таращился на меня через закрытое окно, а я улыбнулся ему и сказал:

– Открой окошко, малыш!

Он меня не слышал. Вылупился, словно на какого-нибудь зверя в зоопарке. Я показал ему рукой, чтобы он открыл окно, и он в конце концов понял – поднял оконную раму, не отводя от меня взгляда.

– Твоя мама дома, малыш? – спросил я.

Он отрицательно замотал головой, но ничего не сказал.

– А папа?

Он снова замотал головой.

– Ты один дома, малыш?

– Да, – сказал наконец он. – Они пошли в магазин.

– Хорошо. Хорошо. Послушай, малыш, хочешь конфетку?

– Нет, – сказал он.

– А что ты хочешь, мальчик? Мороженого? Мячик? Змея? Что ты хочешь?

– Ничего, – сказал он.

– Послушай, малыш, видишь вон ту штучку в углу? Вон ту, с иголкой?

– Ага, – сказал малыш.

– Видишь вон ту дверь в стене, малыш? Она наверняка ведет в подвал. Хочешь спуститься в подвал и принести мне вон ту иголку?

– Нет, – сказал он.

Я закусил губу и спросил:

– Как тебя зовут, сынок?

– Майк.

– Хорошо, послушай, Майк, ты приносишь мне иглу и вон тот маленький пакетик, а я куплю тебе большой пакет леденцов. Как насчет этого, Майк?

– Я не хочу леденцов.

– А что ты хочешь? Я куплю тебе все, что ты захочешь.

– Электрический поезд, – сказал он.

– Отлично. Ты его получишь. Спускайся в подвал и принеси мне иглу и… \"

– Я не могу, – сказал малыш.

– Почему? Ради Бога, я куплю тебе этот чертов поезд! Я же тебе сказал! Давай, малыш!

Я ругал себя на чем свет стоит за то, что сразу не разобрался, что дверь подвала ведет во двор. Если бы я только знал об этом, мне не пришлось бы прыгать из окна Анни! Как трудно уговаривать этого мерзкого постреленыша!

– Так что ты скажешь, Майк?

– Мама велела мне сидеть дома, – сказал он.

– Я ей все объясню, когда она вернется. Давай, малыш. Выходи и поищи дверь в подвал, а потом спускайся и открой дверь, ведущую во двор. Ладно, Майк?

– Нет, – сказал Майк.

– Почему же нет, маленький ты негодяй?! Какого черта ты…

– Это ругательства, – сказал Майк. – Моя мама говорит, что это ругательства.

Я заткнулся на минутку и принялся размышлять.

– Послушай, Майк, у меня есть другой план. Тебе не нужно будет спускаться в подвал. Ты ведь боишься подвала, верно?

– Нет, – сказал Майк.

– Послушай, просто выйди и постучись в одиннадцатую квартиру. Это в другом конце коридора, Майк. Просто постучись туда и спроси Анни, а потом скажи ей, что я тут. Ладно, Майк? Сделаешь? И тогда я куплю тебе целую железную дорогу.

– Мама велела мне сидеть дома, – сказал он.

– Почему? Какой вред будет от того, если ты…

– Я простужен, – сказал Майк. – Меня не выпускают из дому, пока я не поправлюсь.

– Тебе же не нужно будет выходить из дому, Майк. Тебе просто нужно будет пройти по коридору, не выходя из здания, и постучаться в одиннадцатую квартиру. Ты не ослушаешься свою маму.

– Не могу, – сказал Майк. – Я должен сидеть дома.

– Ах ты, маленький сукин сын! Как только Я выберусь отсюда…

Я услышал, как хлопнула дверь, и заткнулся. Женский голос закричал:

– Майк! Что ты делаешь у окна?

Я прилип к стене, потом увидел, как чья-то рука схватила Майка и оттащила его от окна. Женщина опустила раму, не взглянув во двор, и я подумал, расскажет ли ей Майк обо мне. Я надеялся, что не расскажет, потому что следующим ее шагом будет звонок в полицию, а я вовсе не горю желанием, чтобы на меня завели дело.

Жаль, что я сдал в заклад свои часы, потому что мне нужно узнать время. Два месяца назад мне очень нужно было купить дури, а Гарри-Конь в то время парился в лечебнице, и я не мог раздобыть зелье в долг. Я попытался было украсть кошелек, но та старуха начала кричать, поэтому в конце концов мне пришлось заложить часы, а это были отличные котлы, черт побери!

Сейчас наверняка довольно поздно, потому что копы привязались ко мне около трех, и к тому времени, как они забрались на крышу, прошло еще добрых полчаса. Приплюсуем еще тридцать минут, которые я провел в этом чертовом дворе. Возможно, сейчас около четырех. Стоит сентябрь, поэтому я могу рассчитывать, что еще, возможно, часа три будет светло.

Но сколько времени Анни будет находиться под кайфом?

Вопрос так вопрос!

И как долго я еще смогу терпеть боль в ноге?

Я снова посмотрел на шприц, и у меня в желудке возникло это странное ощущение, какое у меня всегда возникало перед уколом. Я ведь кололся просто ради удовольствия, но даже у меня возникало определенное ощущение перед тем, как вонзить иглу. Я представил, как игла втыкается мне в руку, попадает прямо в пульсирующую синюю вену, я давлю на поршень шприца, и героин смешивается в шприце с моей кровью, а потом я отправляю его в вену, снова и снова давя на поршень.

Меня слегка прошиб пот. Нога здорово опухла, а штанина от засохшей крови заскорузла. Я совсем не чувствовал ногу ниже колена, если бы не эта проклятая боль! Я стал думать, что мне повезло, что я не покалечился еще сильнее, упав так на задницу. Я попытался дотянуться рукой до косячка героина, но малейшее движение приносило адскую боль, к тому же я никак не мог до него достать, несмотря на то, что почти наполовину сполз с решетки.

Я думал о том, как все хорошо сложилось бы, если бы копы не устроили облаву. Я заглянул бы к Перри и, возможно, поделил бы косячок с ним, а может быть, завалился бы к Анни и поделился с ней дурью и побаловался бы кое-чем еще, несмотря на то, что она становится невменяемой, когда дело доходит до постели. Хотя кто сказал, что она должна получать от этого удовольствие? В мире есть только один человек, который что-то значит для Джоя Анджели – это сам Джой Анджели. И даже если Анни лежит бревном, она сложена словно резиновая кукла и гораздо лучше тех, кто под тобой извивается и пытается тебя вытолкнуть. Я стал думать об Анни, о ее теле, о ее сонном взгляде и о том, как у нее раскрываются губы, когда она втыкает иглу.

Я стал думать об этом, и через некоторое время боль в моей ноге прекратилась. Теперь я чувствовал лишь онемение ниже колена, словно у меня там совсем не было ноги. Только онемение и еще сильную пульсацию, словно что-то билось внутри о череп. Довольно приятный ритм: бум-бум! И я прислушивался к этому биению и не сводил глаз со шприца, который своей острой иглой указывал в противоположную от кирпичной стены сторону. И размышлял, что мне сейчас просто необходима очередная доза.

***

Когда я проснулся, уже стемнело. В окнах домов, выходящих во двор, горел свет, словно свечи в церкви. Я посмотрел на окно Анни, но оно было темным. И тут я заметил, что оно закрыто.

Закрыто!

Кто-то закрыл это проклятое окно, пока я спал. Анни, вероятно, закрыла его и вышла на поиски наркотиков. Я обозвал себя безмозглым болваном, потому что позволил себе заснуть, в то время как мне нужно было следить за Анни. А теперь вот она ушла, а я остался совершенно один в этом проклятом дворе в полной темноте! Ощущение было такое, словно ногу ниже колена мне отрезали. Я взглянул вниз, чтобы удостовериться, что она все еще на месте.

Без света из окна Анни решетка сточной трубы была погружена в темноту, и я был благодарен за это – по крайней мере никто с верхних этажей меня не увидит. Широкий луч света падал на шприц на бетоне, я посмотрел на него и облизнул губы. Сейчас нога у меня совсем не болела, только пульсировала и онемела, но внутри меня была боль иного рода, и я понял, что прошло чертовски много времени с последней дозы. Слишком много времени. Я укололся около полудня, но доза была слишком маленькой – только одна капсула, да и дурь была не очень хорошего качества, так всегда бывает, когда берешь у случайных продавцов. Но мне нужна была заправка, а Сэм сказал, что есть один человек, поэтому-то я его и нашел. Мне пришлось заложить свой портативный радиоприемник, чтобы получить капсулу, а когда зелье почти не подействовало на меня, я был готов задушить этого грязного негодяя, который всучил мне подделку. Позднее, когда я раскатал Гарри-Коня на бесплатную порцию, то забыл об этом говенном торговце и действительно был готов из шкуры выскочить, когда нагрянули копы.

Значит, прошло двенадцать часов, и один Бог знает, сколько теперь времени. Судя по поту у меня на лбу, было довольно поздно, черт побери! По дрожи в руках, твердому комку в желудке и тику, который начинал дергать уголок моего рта, по зуду в спине можно было судить, что прошло довольно много времени. Словно обезьяна начинала скрести своими когтями, точно, обезьяна! Она весила двадцать пять фунтов, сидела у меня на плечах и царапалась, и единственный способ стряхнуть эту обезьяну – ввести косячок героина, лежащий на бетоне, шприцем, который примостился с ним рядом в углу, блестя иглой в луче света.

Если бы я был наркоманом, то с ума бы сошел оттого, что вижу этот желанный косячок и не могу до него дотянуться. Ко мне потихоньку начала подкатывать тошнота, а потом стал прошибать пот, горячие липкие капли стекали у меня по подбородку, по шее и по позвоночнику. Я не мог сидеть спокойно, но и двигаться тоже не мог из-за того, что нога моя, застрявшая в решетке, была словно свинцовая. Я стал чесать спину, потом лицо, у меня зудело все тело, а комок в желудке начал переворачиваться. В конце концов рвотные массы вырвались у меня изо рта прямо на решетку сточной трубы, на штанины. От омерзительной вони меня снова вырвало, только на этот раз в желудке у меня уже ничего не осталось, и тело мое сотрясалось от тщетных рвотных позывов, пот лился ручьем. Ощущение было такое, словно я заболел малярией.

Через некоторое время это состояние прошло, как обычно. Однако я знал, что оно не исчезло навсегда, потому что обезьяна все еще сидела у меня на плечах и царапалась, и у меня клацали зубы. Я попытался поддержать нижнюю челюсть, но, черт побери, не смог. Я думал, что, услышав щелканье моих зубов, все жители близлежащих домов бросятся к окнам, и все время благодарил Бога за то, что я не наркоман, потому что тогда мне бы несладко пришлось.

Я пытался собраться с силами, прислонился спиной к стене. Моя нога теперь так распухла, что ни за что не пролезла бы через прутья решетки. Я прислонился спиной к стене и посмотрел вверх на освещенные окна, занавешенные шторами, на которых видел танцующие тени, словно образы в наркотическом сне, как те тени, что я наблюдал однажды, когда один фрукт из другого района угостил меня опиумом. Вот это, я вам скажу, было ощущеньице! Только у того фрукта были такие желтые зубы и кожа как пергаментная. Я подумал и решил после того вернуться к доброму старому героину. Но все-таки это было клево, со звуками которых я никогда прежде не слышал, как будто классный оркестр дул в свои трубы и бил в свои барабаны, и звуки были ясные и чистые, я даже мог различить нежный разговор труб и низкое подвывание тромбонов. А еще там были цвета, словно они танцевали в ритм со звуками, – ярко-красные вспышки, отчаянно-алые и нахально-желтые. Они так и мелькали у меня перед глазами. Этот опиум был силен, я вам скажу, лучше, чем понюшка кокаина, который я однажды попробовал, и даже лучше морфия, который Гарри-Конь давал мне давным-давно.

Я наблюдал за тенями на занавесках, а потом за одной тенью, которая не была тенью вовсе. Оконные занавески были незадернуты, и девушка стояла перед окном. Это была высокая, темная мулатка с изящным гибким телом в шелковом платье, которое облегало ее выпуклые груди и натягивалось на плоском животе.

Она взялась рукой за подол своего платья, а потом стянула его через голову, и я слегка подался вперед, не спуская с нее глаз. Окно находилось на втором этаже, и я мог видеть все совершенно ясно. Я сидел, прислонившись к стене в темноте, смотрел и знал, что девушка не может меня видеть, и от этого у меня возникло приятное чувство, словно она раздевается только для меня одного.

На ней была розовая комбинация, и темный цвет ее тела казался мягким на фоне шелка. Она сняла комбинацию через голову. Я не сводил с нее глаз. Она подошла к окну и долго там стояла, и ее груди тяжело вздымались каждый раз, как она вдыхала в себя воздух. Девушка смотрела вниз, в темноту, ее взгляд был устремлен прямо на меня. Я зажмурился, чтобы белки глаз не выдали меня в темноте, а когда открыл глаза снова, то занавески были уже задвинуты, а за ними мелькала лишь ее тень.

Меня снова прошиб пот. Такой оборот дела снова заставил меня вспомнить об игле, лежащей в углу. Я попытался высвободиться из решетки. Я тянул ногу, пока, опухшая, она не застряла между прутьями, а потом резко опустился лицом к бетону.

Я вытянул руку, и мои пальцы потянулись к косячку героина. Я видел целлофан, почти ощущал сладковатый вкус порошка в пакетике, почти чувствовал, как он разливается по моим венам. Но я не мог прикоснуться к нему. Мои пальцы скребли бетон, но я не мог дотянуться до героина. И я начал ругаться про себя, а потом без сил снова лег на стену.

Я лежал, тяжело дыша, и смотрел вверх на зашторенное окно, в котором раздевалась та сучка. Я размышлял, видела ли она меня, а потом удивился, почему это ей вздумалось раздеваться у открытого окна, и отметил про себя, что нужно будет заглянуть к ней, когда выберусь из этой ловушки.

Когда дверь подвала открылась, я все еще размышлял об этой шлюшке. Я услышал скрип петель, и страх пронзил и расколол мне череп. Позади здоровенного мужика, стоящего в дверном проеме, горел свет. У него были широкие плечи и массивная грудь, а руки сжаты в кулаки. Он ни минуты не колебался. Закрыл за собой дверь, а потом подошел прямо к тому месту, где томился я, пойманный решеткой.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответил я ему.

– Ты что, застрял? – спросил он. – Джуни увидела тебя из окна. Говорит, ты тут застрял.

В темноте его лицо казалось бледным. У него были голубые глаза и копна рыжих волос на голове.

– Не можешь сдвинуться с места, а? – сказал он, и тут же у него на лице появилась улыбка, которая мне совсем не понравилась, как и прищур его глаз.

– Послушайте, – сказал я, – не могли бы вы позвать мою подружку? Квартира номер…

– А копов тебе не позвать? – спросил он, все еще улыбаясь.

– Не надо, – поспешно ответил я хриплым голосом. – Нет, копов не надо.

– У тебя неприятности с полицией?

– Нет. Но полицию вызывать не надо.

Он улыбнулся, размахнулся и вмазал мне по лицу.

– Эй, какого черта…

– Заткнись, сопляк! Заткнись или получишь еще!

– Ну что за…

– Говорю, заткнись!

Он оттянул мою голову за волосы и ударил ею о цементную стену, а потом начал шарить у меня по карманам.

– Эй…

– Молчи! – сказал он, снова ударив меня. – Где твои деньги?

– У меня их нет.

– Где они, придурок?

– Это что, ограбление? Вы ошиблись номером, мистер. Вы…

– Как ты тут оказался?

– Прыгнул.

– Зачем?

– Я.., это не ваше дело.

– Ты сюда что-то обронил?

Он пристально посмотрел на меня, разозлившись, потому что у меня не было при себе денег.

– Так? Ты уронил сюда что-то ценное? Я ничего не ответил.

– Значит, точно. Ну, давай посмотрим.

Он принялся искать во дворе, осматривая бетон. Я следил за ним взглядом, а одним глазом смотрел на шприц, лежащий в углу, и изо всех сил надеялся, что он его не найдет. Он обыскал бетон, потом заметил блестящий металл и сказал:

– Ясно. Теперь понятно. Наркоман проклятый! Он поднял шприц и положил его себе на ладонь, иглой направив на меня.

– Ты за этим сюда полез, наркота? За этим?

– Отдайте мне шприц, – выдавил я из себя. Он засмеялся, а потом сказал:

– У тебя есть то, что идет в комплекте со шприцем?

– Нет. – Я неуверенно замотал головой.

– Дурь тоже тут внизу, а? Бросил сюда, а? Так вот почему ты не хочешь встречаться с копами, а?

Он снова стал искать на бетоне, и не прошло и двух секунд, как он нашел косячок.

– Ну-ну, – сказал он. – Может, в конце концов, это и не такая уж ценность. Сколько мне за это дадут? Пятерку? Десятку?

– Послушайте, – сказал я. – Отдайте это мне! Мне очень нужно, поверьте. Я.., я вам заплачу. Я.., я все сделаю, что вы скажете.

– Говоришь, тебе очень нужно, а? Так ты без этого не можешь, сынок?

– Черт, конечно же могу! – возмутился я.

– Тогда зачем тебе?

– Я просто…

– Я собираюсь разобраться с этим порошком, – сказал он. – Тогда мы с Джуни сможем сходить и посмотреть какое-нибудь шоу. Тебе понравилась Джуни, мальчик? Она сказала, что ты пялился на нее, когда она раздевалась.

– Послушайте, мистер, пожалуйста! Отдайте мне порошок, и я…

– Заткнись! – рявкнул он.

Он взял шприц и отнес его к кирпичной стене, а потом всадил иглу прямо в кирпич, согнул и перекрутил ее.

– Не надо! – умолял его я. – Не надо! Вы же… Он закончил калечить шприц, а потом швырнул его на дальнюю стену двора, и я услышал, как разбилось стекло, когда шприц ударился о кирпич.

– А теперь я это продам, – сказал он. – Ты знаешь, наркоманам это может понадобиться?

– Ах ты, негодяй! – прохрипел я. – Грязный, вонючий, гадкий сукин сын, мерза…

Тут он меня ударил ногой, и я упал на бетон, все еще обзывая его. Он прошел к двери в подвал, и на какое-то мгновение свет опять заполнил двор. А потом дверь со скрипом захлопнулась, и он ушел с моим героином, а мой шприц остался лежать во дворе, разбитый на мелкие кусочки.

Я начал плакать, а когда перестал, меня снова начало рвать, и я давился от рвотных позывов до тех пор, пока солнечный свет снова не залил двор, и именно тогда меня нашла Анни.

***

Чтобы вытащить меня из решетки, пришлось распиливать прутья. Доктор загипсовал мне ногу и сделал укол, чтобы не развилась гангрена. Когда он ушел, я лежал на кровати и смотрел на Анни в ее голубом шерстяном платье, и снова думал о том рыжеволосом гаде и о его девчонке Джуни, и прикидывал, за сколько он продал мой героин.

Но сейчас это не имело никакого значения. Похоже, ничего вообще уже не имеет значения. Потому что Анни держит в руке ложку, с верхом наполненную героином, а спичка под ложкой горит маленьким желтым огоньком, помогая смешивать героин с водой.

– Ты многое перенес, Джой, – сказала она.

– Неужели? – Наблюдая, как растворяется горка героина, я облизнул губы.

Она нажала на шприц, чтобы вытолкнуть воздух, а потом набрала зелье, а я смотрел, как молочного цвета вещество поднимается по размеченному шкалой стеклянному цилиндру.

– Хочешь, беби? – спросила Анни.

– Ты спрашиваешь, хочу ли я дышать?

– Парень, ты точно влип. Завяз по самые уши.

– Кто? Я? Да я могу бросить в любой момент! – сказал я.

– После всего, что тебе пришлось пережить, ты должен бы ненавидеть эту дурь. Тебе бы захотелось плевать каждый раз, как только ты ее видишь. Ты подсел на иглу, дружок.

– Только не я! – возразил я. – Я могу бросить, если будет нужно.

– Тогда почему не бросаешь?

– А чего ради? – удивился я. – Кому от этого вред? Эй, так ты дашь мне или нет?

Она принесла набранный шприц к кровати и вколола так, как только Анни умеет ввести наркотик. Она наполняла мою вену зельем до тех пор, пока у меня глаза чуть не вылезли из орбит. И я позабыл и о сломанной ноге, и о том, что произошло во дворе. Я думал только о героине, вливающемся в эти набрякшие толстые вены, и радовался, что не сижу на игле, потому что парень, который сидит на игле, просто никуда не годится.

И тогда я стал вырубаться. А потом принялся прикидывать, где раздобыть новую дозу, размышляя, созрел ли Гарри-Конь до того, чтобы пожалеть меня и опять дать героин бесплатно.

Преследователь

Он опять шел за ней вечером.

Она заметила его краем глаза сразу же, как только сошла с автобуса, но когда обернулась, он – высокий молодой человек с широкими плечами и узкими бедрами – нырнул в черную тень большого дуба на углу улицы.

В этот вечерний час было еще не совсем темно, но приближалась осень, и она знала, что через несколько недель темнеть будет рано. Она быстро шла в сгущающихся сумерках, стуча каблучками по тротуару и слыша позади себя шаги парня, отдающиеся в такт ее шагам тихим эхом. От автобусной остановки ее дом отделяло пять многоэтажных домов и пять заброшенных, поросших сорной травой участков. Растущие на них громадные деревья отбрасывали огромные, зияющие чернотой тени.

В этот вечер она чуть ли не бегом миновала последние два дома, прислушиваясь к звукам шагов, ускорившихся позади нее, как только она пошла быстрее.

Она рывком открыла дверь, вбежав в дом, захлопнула ее за собой, а потом прижалась к двери спиной. У нее даже ладони вспотели от страха. Дрожь спускалась по позвоночнику, словно капля холодной воды. Но, почувствовав крепость двери за собой, она глубоко вздохнула и прошла в гостиную.

– Это ты, Элла? – спросил Боб из своего кабинета.

– Да, дорогой.

Она положила пальто на подлокотник кресла, бросила перчатки и сумочку на сиденье. Остановилась перед продолговатым зеркалом над кушеткой, взбила волосы, а потом вошла в кабинет.

Боб поднял глаза от стола, а она подошла к нему и легонько чмокнула в щеку.

– Эй, разве так здороваются с любимым мужем?! – пожаловался он.

Он притянул ее к себе, усадил на колени, поцеловал в губы, а потом отстранился и с удивлением посмотрел на нее.

– Что-нибудь случилось, милая?

– Нет-нет, – поспешно ответила она и заметила, как его брови нахмурились, притушив синеву его глаз. – Ну ладно, Боб. Кое-что случилось. Я.., ты подумаешь, что это глупость, но…

– Снова тень? Она резко встала.

– Не смейся над этим, Боб!

– Прости, Элла. Что произошло на этот раз?

– Он.., он опять был здесь.

– На автобусной остановке?

– Да.

– И?..

– Снова шел за мной. Он.., он шел следом всю дорогу.

– Всю дорогу до дома?

– Да.

Боб отодвинул стул и высвободил ноги из-под стола. Потом прошел мимо Эллы в гостиную. Остановился у окна, раздвинул полоски жалюзи. Элла взволнованно наблюдала за ним.

– Не вижу снаружи ровным счетом никого, – бросил он через плечо.

– А ты что думаешь, он всю ночь будет тут торчать? Боб глубоко вздохнул и отпустил жалюзи.

– Нет, не думаю.

– Боб, мы должны что-то с этим делать. Через каких-то пару недель будет темнеть рано, а я.., я боюсь, он может со мной сделать что-нибудь.

– Элла, – сказал Боб, – не глупи, милая.

– А что в этом глупого? Я молода и.., ну, довольно привлекательна, и…

– Ты просто красавица! – поправил ее он, потом подошел к ней и взял за обе руки.

– Милая, я бы и сам шел за тобой следом!

– Но здесь реальная опасность, Боб! Разве ты не понимаешь этого?

– Элла, если бы я счел, что тебе грозит опасность… – Он замолчал и неожиданно отпустил ее руки. – И где же этот твой таинственный подросток? Когда ты мне сказала о нем в самый первый раз, я тут же бросился на улицу и обыскал все окрестности. На улице не было ни души, за исключением старика соседа, мистера Джегера.

– Это никакой не мистер Джегер! – твердо сказала она. – Это мальчишка. Ему не больше девятнадцати.

– Хорошо, милая, – искренне сказал он, – но кто же он? Где он? Я трижды встречал тебя с автобуса, с тех пор как ты предположила…

– Предположила? Ты не веришь мне, Боб?

– Конечно же верю! Я просто неточно выразился. Я просто хотел сказать.., ну, каждый раз, как я встречал тебя с автобуса, я не видел никого, кто бы прятался или просто выглядел подозрительно.

– Это еще ничего не значит. Возможно, он увидел, что ты ждешь меня, и просто ушел.

– Возможно. Но в последний раз, когда тебя встречал, я появился за три секунды до прибытия автобуса. У него определенно не было времени выследить меня и удрать. Если только он не живет в одном из многоэтажных домов рядом с автобусной остановкой. Милая…

– Может, он просто не пришел в тот вечер. Ты же знаешь, он появляется не каждый раз.

– Дорогая, – сказал Боб, – а не можешь ты просто о нем забыть? Разве ты не понимаешь, что все эти газетные статьи о подростках, конечно, удручающие, но…

– Как это можно забыть?! – закричала она. – Как я могу забыть о нем, если слышу его шаги за собой? Боб, он пугает меня до смерти! Как подумаю, что скоро станет рано темнеть…

– Ах, малышка, малышка, – ласково сказал он и обнял ее. – Давай больше не будем об этом. Послушай, как только станет рано темнеть, я буду встречать тебя на остановке каждый вечер. Как ты на это смотришь?

– А как же с твоей работой? Ты же так много должен делать вечерами, – нерешительно начала она.

– Не думай о моей работе! Вместо нее я буду тебя встречать, хорошо? Может быть, это просто тень…

– Ты опять шутишь, – сказала она.

– Но не о том, чтобы встречать тебя. Я буду на остановке каждый вечер. Тебе от этого лучше? – Он приподнял ее лицо за подбородок согнутым указательным пальцем. – Лучше?

– Да, – призналась она.

– Прекрасно. Давай поедим. Я умираю с голода.

***

Зима наступила быстро, стало рано темнеть, и Элла испытывала леденящий душу страх. Боб встречал ее каждый вечер, и они болтали всю дорогу, пока шли мимо пяти многоэтажных домов к себе домой.

Они не замечали ни души.

Тротуар рядом с пустырями был безлюдным, и звуки шагов, которые они слышали, принадлежали только им. Теперь она начинала чувствовать себя в ужасно глупом положении, особенно когда Боб, по обыкновению, начинал над ней шутливо подтрунивать. Тем не менее она не могла позабыть свои прежние страхи. Боб не жаловался. Он регулярно встречал ее каждый вечер, несмотря на то, что терял ценное рабочее время, которое ему приходилось наверстывать по ночам. Она часто об этом думала и неоднократно боролась с соблазном сказать ему, чтобы он больше ее не встречал.

Но одну неделю сменяла другая, а она так и не могла забыть молодого человека, как он ловко исчезал из виду, когда она оборачивалась. Она до сих пор помнила шелестящий хруст подошв его башмаков по асфальту и ужас, который душил ее, пока она проделывала в одиночестве путь по пустынным улицам от остановки до своего дома. Страх не покидал ее до сих пор, и поэтому она не могла сказать Бобу, чтобы он перестал ее встречать.

Они больше не говорили о ее страхах. Когда недели сложились в месяц, а потом в другой, встречи на автобусной остановке с Бобом превратились в ритуал, почти в ухаживание, поэтому она с нетерпением ждала каждого вечера. Она надеялась, что он уже забыл причину, по которой встречает, что и он с таким же нетерпением ждет вечерней прогулки с ней.

До января не произошло ничего.

Однажды Боб позвонил ей на работу. Небо хмурилось и обещало снег, гряды зловещих туч кучились на горизонте. Когда она услышала его голос, Боб почти мгновенно развеял ее меланхолическое настроение.

– Дорогой! – сказала она. – Какой сюрприз!

– Привет, милая! Как ты себя чувствуешь?

– Мне немного грустно, но в остальном все прекрасно. Она замолчала, а потом в тревоге спросила:

– Что-нибудь случилось, Боб?

– Ну, не то чтобы случилось. Но может случиться кое-что очень даже хорошее.

– И что же, Боб?

– Мне сегодня нужно увидеться с вице-президентом фирмы “Томас Пол и сыновья”. Они думают о том, не воспользоваться ли нашими услугами.

– Это же замечательно!

– Конечно, если мы сумеем подсуетиться. Вот почему я и звоню, милая. Мне придется пойти туда прямо из конторы. Я не смогу встретить тебя с автобуса.

На линии повисло продолжительное молчание.