К тому моменту в среде йеменских санитаров, тем более военнослужащих-пациентов, мой авторитет был достаточно высок. Я был единственным переводчиком у Группы Советских Военных Врачей, принимал участие в операциях, «мылся», как говорят хирурги, сидел на амбулаторном приеме, участвовал в консилиумах, в общем, был свой. И этим был горд, хотя особо и не важничал. По долгу службы общение с поступающими больными часто начиналось именно с меня, если я попадался им первым на дороге. Так и в тот день, я к своему вящему неудовольствию увидел быстро приближающуюся ко мне группу солдат, но с автоматами, а ношение оружия в Госпитале было строжайше запрещено!!! Я уже собрался привычно прикрикнуть на них: «Так, ребята, в чем дело!!!», как увидел, что и на крышах Госпиталя свободно занимают свои места пулеметчики, снайперы и пр.

«Так. Это опять какая-то фигня в городе. Повременю с замечаниями, пожалуй», — подумал я, и, действительно, буквально через несколько минут в ворота Госпиталя влетело с полдюжины армейских машин, и охранники Президентской Гвардии вынесли из одной из них тело. Президента Гашми. «Срочно, в операционную!!» — скомандовал наш главный хирург полковник Николай Васильевич Гриценко, и — операционный блок был немедленно блокирован десятками до зубов вооруженных йеменцев. Оказалось, утренний взрыв был в Президентском Дворце, специальный посланник Южно-Йеменских лидеров, Али Насер Мухаммада и Фаттах Исмаила, привез Президенту Гашми, якобы, мирный план, и уходя из кабинета случайно оставил под его столом чемоданчик. Этот чемоданчик возьми да и взорвись через несколько минут, после того как Посланник вышел из дворца (что с ним было, я не знаю). Гашми взлетел на воздух, но был доставлен в Госпиталь, благо от него до Дворца — минуты 3 быстрой езды.

Через час с небольшим меня вызвали к операционной. Вышедший Николай Васильевич снимал перчатки и был возбужден:

— Боря, значит так, сейчас отсюда выйдешь, выбирайся из Госпиталя, за тобой вряд ли кто смотрит, мухой в Посольство, и доложи, что Гашми скончался на операционном столе. Диагноз — обширная баротравма внутренних органов, декомпрессия, несовместимая с жизнью… Операция результатов не дала.

Я, сохраняя спокойствие, вышел через центральные ворота, охранявшиеся группой спецназа, не привлекая внимания пошел по направлению к ближайшим лавкам, мало ли что нужно купить, сердце колотилось от осознания важности поставленной задачи. Это сейчас я понимаю, что вряд ли кому в мире, кроме сугубых специалистов-дипломатов, было особо интересно, кто на данный момент является Президентом Северного Йемена, и является ли вообще кто-то таковым. А тогда мне казалось, что я нахожусь в самом центре мирового Действа, в точке Первичного Взрыва Мировой политики, что от моего забега по Сане зависит если не судьба планеты, то уж Йемена точно. Через пару кварталов я побежал, оглядываясь на патрули, которым фигурка долговязого белого парня в йеменской форме без различий не показалась подозрительной, слава богу.

Километр вправо до Тарик-Аль-Матар («аэропортовская»), плавно переходящую в Абд-Эль-Могни («улица Горького»), центральную улицу Саны, потом резко — во дворы и направо — на «26 июля», длинную, ужасно длинную, как мне тогда казалось, улицу, ведущую именно к Посольству СССР в ЙАР. Я бежал около получаса, наверное, это много, я жутко устал, притормаживал на секунду от коли в боку, в общем, все как положено в условиях миссии военного времени.

Посольство усиленно охранялось йеменцами, мне удалось быстро пробраться внутрь, не помню, что я лепил охранникам, но через пару минут я стоял в кабинете Посла и докладывал сбивающимся от одышки голосом про «обширную баротравму», «ампутацию обеих конечностей» и далее по тексту.

Группа руководителей Посольства выслушала меня молча, Посол встал и удалился, видимо, для спецсвязи в какую-то особую комнату. Через несколько минут меня отпустили домой…

….На несколько минут в жизни я был единственным человеком, кто владел информацией, неизвестной практически никому в мире (кроме Хирурга Гриценко, но он не мог ее донести до Советского Правительства, т. к был под охраной!!). Информацией, которая через несколько часов с пометкой СРОЧНО ляжет на ленты всех информационных агентств мира.

Ситуация повторилась, положение Группы Советских Военных Специалистов и Советников вновь оказалось под вопросом, новые политические силы приходили к руководству страной, и их интересы могли вполне пойти вразрез с умеренной политикой балансирования в регионе, которой запомнился Гашми. Южнойеменские ребята, доморощенные марксисты-чегеваровцы, оставили тяжелый кровавый след на йеменской земле, на Юге и на Севере, увы, не без помощи Советского Союза. Москва замаячила вновь, но, как известно, «Родиной нас не запугаешь», и мы продолжали надеяться на лучшее, и оно не замедлило появиться в лице Губернатора Провинции Таизз, бывшего Командующего 6-ой танковой Бригадой, базирующейся в местечке Мафрак, что в 100 километрах от того самого Баб-Эль-Мандебского пролива, подполковника Али Абделлы Салеха, 30-ти с небольшим лет отроду, компромиссного на тот момент политика средней руки… Он правит Йеменом, уже давно объединенным, кстати, уже ровно 30 лет. Вот как бывает в жизни. А тогда ни о какой стабильности мы и не мечтали, думали, чтоб хоть продержался бы Салех до конца нашей командировки, а он вон как выступил!!! Я ему мысленно аплодирую.

….Через несколько месяцев, вы будете смеяться, был еще один переворот, вернее попытка очередного государственного переворота, и это был единственный раз, когда пули свистели где-то рядом, бойцы мятежников прятались за соседними стенами, и, естественно, нам, безоружным, от такого расклада весело совсем не было, а, признаюсь, мне было не по себе, страшно. Очень остро ощущаешь свою бренность, знаете, когда кроме деревянной двери тебя ничего не отделяет ни от канонады близкого танкового боя (восстала одна из «придворных» бригад), ни от не разобравшегося в политике автоматчика-инсургента, ищущего прикрытия от наступающих правительственных войск, почему-то именно в дворике твоего дома…. Но попытка была довольно быстро подавлена, сыграла свою роль и бригада реактивной артиллерии на горе Нугум, расстрелявшая танкистов в пух и перья со своей доминирующей высоты. Недаром, командовать ею был своевременно назначен брат Салеха (он мне потом, через два года, еще часы подарил в знак окончания службы!!! «Ориент» назывались, и я их не сдал Начфину, как того требовала инструкция, а оставил на память, ибо это в высшей степени несправедливо, Салеховские наградные часы отдавать какому — то «роно»…).

После неудавшегося «горячего» переворота, известных мне попыток изменения государственного устройства Йемена, не было, и, стало быть, опасность быть возвращенным на Родину по этой причине отпала. Зато возникла — заткнись, Мефистофель!!! — множество причин иного рода.

Красное море мое

По «вражескому голосу» опять прошла информация про очередной захват заложников на дороге где-то в горах, где не сказали. Пропали то ли канадцы, то ли итальянцы, специалисты гражданские, вождь местного племени чем-то сильно недоволен и применил такой популярный в стране прием для шантажа Центрального Правительства. Новости мы обязаны были слушать ежедневно, записывать и докладывать на политчасах, а перед показом кинофильмов — еще раз всей аудитории Хабуры, включая жен и детей, если таковые у кого имеются.

Ну да ладно, это все иностранцы, советских специалистов, как нам искренне казалось тогда, тронуть не должны — это уж будет верхом наглости. И, кстати, если не считать несколько несерьезных инцидентов, советские специалисты в йеменском плену не оказывались, по крайней мере в мое время.

…..С утробным ревом грузовой ЗИЛ –130 медленно взбирается по серпантину дороги все выше и выше на Западную гряду гор, опоясывающих Сану. Город расположен в долине, вытянутой с севера на юг, но со всех сторон — горы. Над всеми вершинами возвышается гора Нугум, это с востока. С военной точки зрения — идеальный плацдарм для контроля долины и города. Видимо, это было понятно не только нам, ибо именно на горе Нугум, чуть выше подножья, располагалась Президентская спецбригада реактивных батарей, сыгравшая, кстати, свою спасительную роль не раз в последующих политических событиях…

ЗИЛ заползает в горы, начинает появляться какая-то горная растительность: цветочки, травка, жухлая, но зеленая!!! В долинной Сане травы не росло по определению. То есть можно, конечно, было найти лужайку у богатого дома или в дипмиссии, где работала постоянная система орошения, а так — нет. В одном из писем из дома мама моя порекомендовала мне чаще отдыхать: «выдь», мол, на травке полежи… Эта рекомендация вызвала гомерический хохот за очередным переводческим застольем, помню, и долго еще коллеги меня подначивали по этому поводу. Пыль, глина, мусор — это есть в изобилии, а травы — увы, нет.

На глазах плавно меняется климатический пояс. Из пустынной долины мы забираемся в сухие, но субтропики, гор. Появляются кустарники, даже низкорослые деревья и даже трава. В машине трое: водитель Толик Рябов, Начфин и я. Мне выпала огромная честь сопровождать Начфина в Ходейду, на побережье Красного Моря, где нам предстояло получить и оформить так называемый морской кооператив, т. е. груз продуктов для колонии ГСВС, прибывающий морем. Из двух типов «кооперативов», морской, естественно, самый дешевый, хотя и идет дольше.

Помимо огромной чести, для меня поездка в Ходейду — это еще и первые «командировочные», что в материальном плане совсем неплохо! И первый выезд за 9 месяцев за пределы Саны вообще. Иногда мне начинало казаться, что так и просижу все два года в городе и страны не увижу вовсе. Увидел.

Мы миновали перевал, и машина споро покатила вниз, с гор в долину Тихама. Долина Тихама — одна из самых страшных пустынь мира, если не считать большую по площади Сахару, скажем, или наши Каракумы. Проблемы Тихамы в том, что при годовых температурах под 50 градусов влажность в ней, чем ближе к морю, тем сильнее стремится к 100 %. И соль. Всепроникающая, белая, убивающая все живое вокруг соль… По мере спуска машины с гор мои «выходные» джинсы LEE COOPER, хоть и латаные, но новые, постепенно отяжелели на пару килограмм, именно за счет влажности, испарина выступила на лбу, а то ли еще будет…

Стали появляться банановые (!!!) рощи по обочинам и по устьям полуживых каменистых ручьев. Есть я бананы ел, но видеть, как они растут, — никогда.

Где вода — там жизнь. Справа по движению, в живописных скалах, завершающих собой спуск в равнину, я увидел выдолбленные в камне пещеры, огни костров, хижины, покрытые банановыми листьями, и фигурки смуглых маленьких людей.

— Кто это? — удивился я.

— Как кто? Пещерные арабы. «Дикий народ, дети гор», — сыронизировал видавший виды Начфин, а он ездил за «морским кооперативом», как на работу, почти каждый месяц.

«Каменный век», — пронеслось у меня в голове. Эти люди жили здесь, вдоль наполняющихся водой лишь весною горных ручьев, и век, и два, и, наверное, тысячелетия назад. Цивилизация дала им керосин в лучшем случае, ну и, конечно, автомат Калашникова. Совершенно реальные, настоящие, «пещерные» люди провожали нас недобрыми взглядами, и, естественно, останавливаться в этих местах без крайней необходимости не рекомендовалось по инструкции. Не думаю, что кому-нибудь приходило в голову сделать это и без оной, впрочем…

«Каменный век» — это определение можно было легко отнести и ко многим характерным деталям нашего быта в то время, вроде собственно жилья, где стены — из глины и камня, или бани по четвергам для личного состава в помещении армейской помывочной установки, пропахшей соляркой.

Несколько часов по пустыне, по прямой, как правда, дороге, благо рельеф позволял ее так проложить, мы въехали в изъеденную вечной солью и пропитанную рыбным запахом Ходейду — крупнейший морской порт Северного Йемена. На дальнем рейде уже стоял наш корабль с «кооперативом», куда мы и отправились на вечернюю пирушку. Морякам сходить на берег было запрещено, для них общение с «аборигенами» было столь же в радость, как и для нас халявная капитанская выпивка и черный хлеб со свиным эскалопом на закусь. Я тогда этого не знал, но, видимо, начсостав судна имел и прямой материальный интерес — некоторые «колониальные» товары, вроде отрезов кримплена, упаковок дешевых гонконгских джинсов, японской аудиотехники по договорным, низким ценам, им поставляли именно «аборигены», т. е. наши люди в гарнизоне Ходейда, а там исправно проходили службу несколько наших специалистов, военных моряков, и, соответственно, пара переводчиков. Бр-р-р-р, даже врагу своему я бы не пожелал службы в таком месте. Хотя, наверное, врагу бы пожелал.

Потом была еще встреча с советским лоцманом. На берегу жаркого Красного Моря стояло несколько контейнерного вида вагончиков, весьма одиноко, и в них проживали несколько иностранных специалистов-лоцманов, в т. ч. капитан из Одессы, по-моему, имени не вспомню. Дело в том, что у йеменцев большого флота отродясь не было, а подходящие к расширенному в качестве подарка Великого Советского Народа еще при Хрущеве порту, по экономической и военной необходимости должны были подходить вполне современные корабли, и без научной лоции — никак.

На то и лоцман. Я и сейчас не очень представляю, как он, бедолага, годами жил там один в алюминиевой коробке, пусть и кондиционированной, изредка лишь встречаясь с соотечественниками, заходящими белым бортом, да под красным флагом, в богом забытый Ходейдский порт. Зато у него всегда было виски, ибо контрабанду, при всей суровости шариата, никто в Йемене не отменял. Помогал ли ему в этом сей факт, не знаю, не думаю. Спивались многие и в Ходейде, и в Сане. Травились всякой гадостью — все от одиночества и безвременья, которое очень хорошо начинаешь ощущать жаркой ночью в пустыне Тихама, или в наряде по штабу в Сане… Тоскливо все-таки быть лоцманом в Ходейдском порту.

Ходейда — город морской, продуваемый мокрым соленым ветром и не знающий иного неба, кроме как пронзительно голубого, с конфоркой испепеляющего солнца вверху днем, и иссиня-черного, с ненашенскими созвездиями, вроде Ориона, ночью. Мы проезжали мимо бедняцких районов, постройки, видимо, того самого «хрущевского» периода, одноэтажных белых домов, и меня поразило отсутствие крыш. То есть стены у домов были, а вот крыш — не было. На изумленный вопрос: «что так?», старожилы мне ответили, что, во-первых, тогда не хватило денег, а, во-вторых, на кой они крыши, если последний раз дождь в Тихаме был лет 20 назад? «Логично», — подумал я.

Быть на море и не искупаться — это нонсенс. Мы не избежали соблазна, отправившись за несколько километров подальше от городской черты, от порта, на пустынные берега Красного Моря. Море, как море, но как писал я тогда в стихотворенье (я тогда много писал стихов: времени-то свободного — завались)



«только вот кораллы прячет
под накатом волн горячих».



Я первый раз в жизни купался при температуре воды, превышающей температуру тела! (теперь об этом знают все туристы, побывавшие когда-либо в Эмиратах.). Около 38 градусов. Это был май, по-моему. Температура воздуха — чуть больше, 40–42 градуса, но на улице есть ветерок, и это ни с чем не сравнимое облегчение после «парного молока» моря. Правда, ненадолго, а так как ветер из пустыни несет с собой и мелкую взвесь пыли, то становится понятным, что «наслаждаться» купанием долго не приходится — скорее в «хабирскую» гостиницу, где есть спасительный кондиционер: ревущий «вестингхауз» еще довоенной постройки или «дженерал» 50-х годов. Техника в Группе СВС обновлялась крайне редко: валюта была в стране на особом учете.

Испытание Ходейдой я выдержал, возвращался в Сану вполне себе героем, с желанным «морским» кооперативом. Героем с массой ран на теле.

Красное Море — одно из самых теплых и красивых по фауне морей мира. Сейчас это сполна познали и русские дайверы, правда много северней — в Египте и Иордании. Тогда же на меня произвело впечатление, не скажу, что позитивное, что а) куда ни ступи — кораллы, а это страшная штука, я порезался раз 20 в кровь, пока не догадался одеть ботинки, хоть это и неудобно в смысле купания, и б) акулы-катраны, о которых сразу честно предупреждают, что ими оно кишит (по словам). Но, слава богу, на нашем мелководье таковые не появились. Мелководье — это когда полкилометра идешь в море, и все по колено, право, надоедает, но лучше уж так, зато катраны не спешат на свежий завтрак.

…Классе в 8–9, в школе, наш Географ Геннадий Николаевич, по прозвищу «Гундос» (это за излишнюю назидательность), распекал меня на одном из уроков: «Позорище, Щербаков, не знать, где располагается Баб-Эль-Мандебский пролив!!!». Он выговаривал это географическое название с каким-то непонятным сладострастием, с причмокиванием, закатыванием глаз. Было видно, что «Баб-эль-мандебский пролив» для него нечто большее, чем просто красивое, но непонятное арабское название. В нем звучала некая оконечность познанного Мира, «Врата Сущего», Седьмая песнь Синдбада, шаманский речитатив… Я еще не один раз потом был на Красном Море, намного южнее Ходейды, в Мохе, почти что в нескольких десятков километров от тех самых «Ворот», где по сути они уже начинаются, а в жаркий день с нашего берега уже были видны берега Эфиопии, Абиссинии, часто в форме отраженного от воды миража. Я мысленно посылал привет Гундосу: вот, мол, теперь не только знаю, но и сижу здесь, работаю…

Песчаные бури

Как и в любой армейской части, гарнизоне, учреждении служивый люд в Сане ходил в наряды. Мой первый наряд не замедлил быть объявленным буквально на вторую неделю пребывания в Йемене, ну, это и естественно — новички всегда получают по полной программе, по максимуму. В наряды по Штабу в качестве помощника Дежурного я ходил исправно два раза в месяц, на 24 часа. И не скажу, что я был в восторге от этого мероприятия, ибо все это вносило элемент крайнего дискомфорта в налаживающуюся вроде жизнь, лейтенантский мой быт.

Начать с того, что наряд начинается в 18.00, т. е. после полноценного трудового дня и не менее полноценной командирской подготовки или занятий с «хабирами» арабским, или комсомольского собрания, в общем, что есть в тот день. А надо сказать, что повинуясь какому-то садистскому уставу, начальство стремилось занять максимум свободного времени советских людей за рубежом, чтоб не отвлекались на многия раздумья или, упаси бог, какую противоправную деятельность.

В то время как все переводчики устремлялись домой или в кино в Хабуру, ты должен был занять боевую позицию в Штабе ГВС вместе со старшим офицером дежурным, и, в общем, сидеть там без какого-то особого смысла и занятия, на тот маловероятный случай, а ну как что случится, и надо будет оповещать Начальство и связываться с Посольством. Сразу скажу, что на моем 3-летнем веку в Йемене ничего такого, что требовало бы присутствия в Штабе двух здоровых мужиков на протяжении 24 часов кряду, не случилось, если не считать мелких инцидентов.

Официальная фабула великого «сидения» — это обеспечение безопасности Штаба и связи на случай чрезвычайных ситуаций. Одной из этих постоянно действующих чрезвычайных ситуаций, как я уже говорил, были постоянные перевороты или попытки оные свершить. Да, даже и в отсутствие какой-либо очевидной опасности, два безоружных сидельца вряд ли могли что-то противопоставить супостату, замысли он какое недружественное действие против советских специалистов, ну, скажем, брось он в окно гранату какую, не дай бог, или пальни из чего… По боевой задаче, мы, вроде как, обязаны были обеспечить сохранность сейфов, документов, имущества, обеспечить связь, иногда — сопровождать «секретчика» с докладом в Посольство, но при этом были абсолютно незащищены сами, и этот факт не мог не тяготить мою юную душу.

Эти долгие 24 часа естественным образом делились на Первый день и Второй — между ними была вожделенная ночь, и это было самое счастливое время наряда, когда не надо поддерживать бессмысленную беседу со случайным, в общем-то, товарищем по наряду, не надо курить, убивая время и собственное здоровье, не надо дергаться на каждый скрип двери — ночью все спят. Наряду по Уставу Караульной Службы, если кто помнит, спать полагается дозировано и по очереди — 2 часа сна, два часа бодрствования.

Сейчас я могу открыть страшную тайну — ни один наряд в Штабе ГВС в Сане не соблюдал Устава Караульной Службы!!! Спать отправлялись оба товарища по несчастью, часов в 11 вечера, когда становилось ясно, что Главный Советник и его замы вряд ли появятся в штабе. Устраивались кто где смог, находясь при этом всегда в готовности (моральной) противостоять «потенциальному врагу». Старшие офицеры — люди, привыкшие к армейским порядкам, а они были на порядок, на два порядка жестче, конечно, в Союзе, часто оставались на первом этаже у телефонов, а вдруг что. Такого уровня ответственности я в себе тогда еще не воспитал, увы, и неизменно отправлялся спать… в кабинет Генерала: там кресла были мягкие, как вариант, да и стол был большой, а ежели на него положить пару одеял, то великолепная кровать получается!!! Одно неудобство: в 6 утра приходит уборщица, и надо сматываться подобру-поздорову, но даже 6 часов прерывистого сна почти хватало, чтоб дотянуть до следующего вечера. Прерывистого, потому что, во-первых, жестко и не очень комфортно на столе-то, а во-вторых, полпятого утра по любому начинает заливаться над ухом муэдзин. К несчастью, Штаб ГВС находился прямо под голосистой районной мечетью!!!

Отдельного «спасибо» заслуживает наряд за то, что именно благодаря ему мне многократно пришлось встречать в Сане рассвет. Я по жизни жаворонок, но не настолько… Рассвет в горах, первые робкие лучи, первые трели птиц — это что-то. Большего духовного единения с Вселенной, чем в те часы, я, наверное, не испытывал никогда. Нужно было за час до рассвета подняться на «фок» и просто стоять, наблюдая за «акварелью» рассвета на глубоком небе (copyright мой — я потом в стихотворенье этот образ зафиксировал), слушать спящую еще Сану, ежась в предрассветном холоде, да еще и от недосыпа… Сладкое ощущение свободы на миг, свободы твоего бренного тела хотя бы на этот краткий миг, когда ты — один в мире.

Помимо «великого сидения», важной функцией переводчика в наряде было слушанье радио, запись новостей и доклад их вечером, перед демонстрацией кинофильма, всему коллективу специалистов и их семей. Семьи сносили ежедневные политинформации о положении в мире и Советском Союзе стоически, т. е. слушали внимательно. Также надлежало давать выжимки из новостей местных радиостанций.

В 18.00 следующего дня — смена караула, и наконец-то путь домой…

Вот так однажды, возвращаясь из наряда вечером, а было это по весне, как сейчас помню, попал я в историю! До дома мне оставалось идти минут 10, но по мгновенно потемневшему небу и усиливающемуся каждую секунду ветру я понял — не успею. Я только подходил к гигантскому городскому оврагу…

Особенность песчаных бурь в Сане состояла в том, что они возникали внезапно, вроде ниоткуда, пролетали Сану с севера на юг по естественному горному коридору и оставляли за собой серьезные разрушения в основном в ветхом, фанерно-кибиточном жилом фонде малоимущего населения, бездомных бедняков. С севера на юг Сану пересекало сухое русло — овраг с понятным каждому названием Сель. Два раза в год, в период нечастых, но обильных дождей, оно наполнялось зловонными водами: вся накопившаяся грязь, мусор, сваливаемый в Сель местным населением для удобства, вымывалась бурным потоком вниз по долине и продолжала гнить где-то за городом. Удобная естественная санация. В обычное же время Сель был полон пыли, мусора, пищевых отходов, собак и коз, самозабвенно жующих по его берегам полиэтиленовые (!!) пакеты и пустые пачки сигарет Rothmans — любимое лакомство. Ну и запах соответствующий.

В тот вечер я не успел дойти до Селя, как концентрация пыли в воющем ветре поднялась до почти ночной темноты. Попытки дышать через шерстяную куртку удавались все хуже, и, то ли от безысходности, то ли от страха, я побежал!!! Пыль забивалась в легкие, глаза лезли на лоб, но я бежал через Сель дальше — на пригорок к дому. Надо было пересечь пару переулков в кромешной темноте, удерживая равновесие при ударах черного ветра, обволакивающего взвесью песка, мелких камней и летающего мусора… Каким-то чудом я все-таки добежал до дома, с трудом открыл дверь, но благодаря отсутствию какой-либо герметичности в традиционных арабских постройках, пелена пыли в доме была лишь чуть реже, чем на улице. Это было неприятным открытием. Тем не менее, если намочить полотенце, то дышать было намного проще, что я немедленно и сделал. Уффф… Буря продолжалась максимум 10 минут, но за это время я, честно говоря, успел распрощаться с жизнью. Когда физически нечем дышать, это, знаете, неудобно. Если бы я не побежал тогда, неизвестно, удалось бы мне пережить эти 10 минут.

Песок из дома: с окон, с мебели, из постели — я выметал и вытряхивал еще несколько дней и потом наглухо заклеил все щели скотчем, на всякий пожарный случай. Но, как обычно бывает, подобного по силе смерча больше в Сане не случалось, значит, мне просто тогда повезло — по дороге из наряда увидеть такое жуткое природное явление. Песчаные бури случались, конечно, в полном соответствии со своим сезонным графиком: дул и самум, дул и хамсин, ветер из пустыни, превращающий небо на полтора месяца («хамсин» — пятьдесят по-арабски) в желтый океан. Это все было каждую весну, но такой концентрации пыли, такой силы ветра — больше не было.

Из природных неудобств в Сане можно отметить еще высокий уровень солнечной радиации. Загорать сильно не рекомендуется, ходить лучше всегда с покрытой головой. Причем, нарушившие эту безусловную рекомендацию, рисковали отправиться домой (и отправлялись, что интересно!!) с малоприятными заболеваниями типа меланомы или лейкемии. Обычно повторять эту рекомендацию дважды нужды не было — любой разумный человек постарается опасности избежать, но, как видно, не любой человек разумен. И впрямь, люди-то были разные, как и в любом обществе, в любом коллективе.

Сана — древний город. Отдельные постройки, как говорят, датируются первыми веками до н. э. Отдельным жилым (!!!) домам по 2 тысячи лет. Так и стоят века каменные башни высотой в несколько этажей с глазницами глубоких слепых окон. Упомянутый Сель как бы разрезал город на две части: западную, более современную, в основном, и восточную — древнюю, как мир. Именно в восточной части находился и исторический центр города, древние жилые кварталы, где на скользких от помоев узких улицах (в городе не было канализации, убей бог, я не знаю, как санские власти решали эту проблему в масштабах города!!!) нужно было умело уворачиваться не только от мотоциклов и машин, но и от выливаемых на улицу тазиков из-под стирки, например. На улицах старого города сыро и тускло, свет — только с неба, высоченные башни домов создают какую-то средневековую атмосферу, если бы не реклама батареек EVEREADY или генераторов HONDA на столбах.

Мне приходилось бывать в старых санских домах-«многоэтажках», по врачебным вызовам. Понятное дело, что лифтов там нет. Есть крутые ступени вверх. Низкие потолки, еще ниже — дверные проемы, либо завешенные тканевым пологом, либо закрытые резными деревянными дверьми с характерными чугунными или деревянными засовами. В комнатах — почти никакой мебели, только подушки, ковры, полки на стенках, вентилятор на потолке, если есть электричество, совмещенный с четырехрожковой люстрой — последний писк корейского ширпотреба. Вода подается на крышу в гигантские стальные баки и оттуда уже самотеком поступает в жилища. Кое-где есть районные водокачки: огромные металлические резервуары, поднятые на высоту метров 30–40. Вода так же самотеком поступает из них в дома, но по такой схеме водой питаются далеко не все районы, обычно же воду развозят машины-водовозы каждое утро, а качество воды я уже описывал.

Вентиляция в основном естественная — за счет продуваемости помещений и способности камня долгое время сохранять ночную прохладу, что актуально летом. Кондиционеры — это у богатеев.

Встречаются зеленые оазисы из пальм и кактусов, каких-то кустарников, но это только у богатых вилл, как правило, огороженных каменными заборами, утыканными битым стеклом по периметру, чтоб неповадно было.

Именно в восточной части — все крупные народные рынки. Самый известный из которых, конечно, Сук-Эль-Мильх («Соляной»), входом в него служат всемирно известные «Ворота Йемена», Баб-Эль-Йемен, украшенные желто-голубым орнаментом.

Описывать арабские рынки сейчас — дело неблагодарное, ибо многие уже побывали и в Каире, и в Дамаске, или еще в каких арабских странах, где, в общем-то, и атмосфера, и предлагаемые товары (пряности, посуда, сувениры, ткани, обувь и пр.) примерно одинаковые, похожего качества. Да и запахи одинаковые, теперь я могу это точно сказать, побывав на многих рынках.

Вспомню лишь один курьезный эпизод на Суку. Мы с друзьями стояли около продавца посуды: кастрюли всякие, тарелки — живописного дядьки в чалме с босыми ногами, жующего кат, естественно, и переговаривались по поводу товара, перемежая диалог незлобивым матерком, как вдруг продавец встрял в беседу: «Чего ругаетесь, берите, хороший товар».

Все бы ничего, но говорил он это на русском языке, хоть и с акцентом. Ступор.

Оказалось, что он окончил Академию химзащиты в Союзе, но в силу каких-то личных обстоятельств из армии давно уволился и имел свой собственный гешефт на Суку.

Сук для нас был Меккой покупателя. Многие прибыльные покупки (с целью перепродажи в Союзе!!) совершались именно на Суке в так называемых дарзанных лавках. («дарзан» — дюжина по-арабски). Сомнительного качества и подозрительного происхождения косметические наборы PUPO, к примеру, были хитом хабирского «бизнеса» и расходились на ура в Союзе, где, смею напомнить, в конце 70-х вообще мало что было из промышленных товаров, косметики, одежды. Или взять вельветовые джинсы!!! Не помню точно цен, но прибыль на перепродаже пары достигала 500 и более процентов!!! Каюсь, на подарки и так, для возможной продажи, я тоже привез «дарзан». Разлетелось вмиг. Дефицит, однако, хотя и отвратного качества.

Дарзанами покупались майки, бейсболки, ручки-калькуляторы и ручки-часы (это было электронной новинкой!), собственно часы, дешевые тайваньские штамповки, и многое другое. И, конечно, вожделенный союзными модниками тогда «кримплен» (был такой тип синтетического материала, как сейчас бы сказали, «стрейч»).

Чего собственно каяться. Через каких-то десять лет миллионы советских граждан, пренебрежительно названных «челноками», будут осаждать подобные «дарзанные» лавки по всем соседским торговым меккам, вроде Турции, Китая, Эмиратов. Выторговывать оптовые скидки, организовывать переправку в Россию тысячами клеенчатых клетчатых тюков (с той лишь разницей, что в мои годы вся эта экономическая деятельность подпадала под вполне конкретные статьи Уголовного Кодекса СССР…). И советский потребительский рынок оживет, задышит, развернется к человеку, чего никак невозможно было сделать все предыдущие 70 лет!

На мой взгляд, то, что «челноку» памятники ставят сейчас спонтанно по всей стране (вот недавно в Благовещенске открыли), есть честное признание исторической справедливости: эта сфера экономики трудоустроила миллионы людей, из нее вышли практически все наши предприниматели и большая часть того самого «среднего класса» вообще. Появившиеся в 90-е годы клетчатые гигантские сумки, были уже шагом вперед по отношению к коробкам советского времени, я уж не говорю о возможности беспрепятственно пересекать границу, чего мы были лишены аж до 1988 г.

В те далекие годы советские военные специалисты по мере физических и материальных возможностей начинали осваивать профессию «челнока»: посылки со всякой всячиной, в том числе на перепродажу, перевозились всеми членами семьи, передавались на Родину с любой оказией, и редкий случай, что бдительность таможни препятствовала этому товаропотоку. Препоны ставили, конечно, и йеменские таможенники, и наши родные, но остановить процесс они не могли.

Сухой закон

Через пару месяцев пребывания на птичьих правах в Хабуре, мы, четыре переводчика, переехали на первый этаж недавно отремонтированного жилого дома так называемых «Домов Генштаба». Четыре четырехэтажных серых каменных многоквартирных дома обрамляли пыльный пустырь (двор), на котором росло одно перечное дерево, лежали группы полудиких собак и резвились «хабирские» дети за неимением иных площадок для игры.

Мы — это Игорь Фомин, короче Митрич, со стажем уже второй командировки в Йемен (первая была в Южный), кряжистый, владивостокский парень из Института Военных переводчиков; Толик Кушниренко — выпускник того же ВИИЯ, он со мной вместе и прилетел в Сану; Игорь Карнач — «мгимовец», уже год с лишним работающий в ГСВС, спокойный, интеллигентный ленинградец, по прозвищу Абдурабба, не спрашивайте почему, так у него получилось исторически, наверное, кто-то когда-то назвал, так и приклеилось. Ну и ваш покорный слуга.

Наш этаж, по сути, был проходным вестибюлем, по обе стороны от него располагались узкие и тесные комнатки: 3 на 3 метра, кухня, туалет «с ногами». Мне повезло — я въехал в комнату без подселения, так что был волен обустраивать свой нехитрый лейтенантский быт без оглядки на соседей. Фанерный шкаф с облупившейся пластиковой облицовкой, железный офисный стол, один стул и односпальная кровать с панцирной сеткой — это все, что физически могло уместиться в каменный 9-метровый «номер». Но мне и это казалось роскошью после общажного дискомфорта Хабуры. Каменные стены еще сыграют свою роковую роль, именно благодаря им я проснулся в одно утро на 25-м году жизни с тяжелейшим радикулитом, и с той поры неизменно при переохлаждении мучаюсь этой хворью. Специалисты, правда, говорят, что это все от соли, но я точно помню, что пуда соли к 24 годам съесть еще не успел (хотя, может, и выпил с водою…).

Общая на четверых кухня, общий на четверых холодильник и каморка-кладовая, где, в принципе, можно было бы что-то хранить, если ее обустроить. Мы не успели этого сделать: через несколько месяцев объем сваленных в «кладовую» старых грязных вещей, в основном Митричевых, превысил человеческий рост, и идея отпала сама собой. Вскоре там поселилась незлобивая крыса, коих было в подвалах в округе полно, и постепенно «кладовая» отошла ей в качестве жилплощади, хотя периодически попытки изгнать животное из переводческого коллектива предпринимались, в основном на нетрезвую голову, а потому и безуспешно.

После «капитального» ремонта трубы водоснабжения выдержали около полугода, потом из штукатуренного белого потолка в душе (он же туалет) потекла струйка белесой влаги, и в туалет приходилось ходить, надевая плащ или непромокаемую куртку, так как иначе бойкая капель по голове просто мешала сосредоточиться. Самостоятельно разобрать потолок и починить трубу было нереально, заявки на ремонт труб почему-то оставались неудовлетворенными, йеменцы-ремонтники вообще в домах Генштаба не появлялись, хозяйственные вопросы с газом, водой или электричеством приходилось решать либо самостоятельно, либо через технически подготовленных специалистов-соседей. Натуральное хозяйство в чистом виде.

Вода в Сане была более чем своеобразной. Уровень достатка не позволял покупать бутилированную воду, хотя вот это-то было бы абсолютно необходимо тогда: вода в Сане, даже добытая из артезианских источников, по уровню концентрации солей превосходила все допустимые нормы, хотя нам про них и не рассказывали. Абсолютно соленая, густая на вкус, непригодная к употреблению, даже зубы чистить ей, некипяченой, мы остерегались — тонкая, радужная соляная пленка оставалась на зубах. Можно было покупать дорогостоящие фильтры (иностранные, с серебряными пластинами), либо привозить нечто подобное из Советского Союза (отвратного качества «родники», рассчитанные на равнинную чистую воду), и в любом случае, сначала отстаивать ее сутками до осадка, сливать через марлю, потом кипятить по два часа (меньше — бессмысленно).

Дело в том, что температура кипения в Сане — 80 градусов, из-за высоты над уровнем моря. Стало быть, и бактериям раздолье, и соли не успевают осесть на кипятильнике или на стенках кастрюль, чайников. (Через месяц-два все равно приходилось менять и кипятильники и кастрюли, если не удавалось счистить с них коросту соли, накапливающуюся с каждым кипячением) После кипячения воду следовало вновь поставить в банки для отстаивания, еще порция осадка-солей, и лишь потом, пролив через пятерной слой марли можно ставить в холодильник и использовать в приготовлении пищи. Вкус соли, правда, убрать было невозможно. Этот вкус «соленого» чая у меня до сих пор во рту, и очень, очень удивительно, что тот смелый эксперимент над собственным телом, в общем, закончился без серьезных последствий.

Богатые иностранцы покупали бутилированную импортную воду, совсем как мы сейчас у себя на Родине. Богатые иностранцы вообще многое себе позволяли, например, в рестораны ходить в немногих международного класса гостиницах или за границу ездить, в Саудовскую Аравию, или в Кувейт, за дешевой техникой или так, развеяться.

Баня по четвергам, т. е. в предвыходной день (пятница-выходной), была единственной серьезной возможностью помыться, ведь дома горячей воды не было никогда, да и условий тоже. Есть такие, оказывается, армейские установки с автономным котлом и системой подачи воды — используются в полевых условиях. За работу установки, за котел отвечал, как правило, кто-то из опытных служивых, прапорщиков. Нас запускали партиями. Был, конечно, отдельный «женский день» прапорщикам на радость… До сих пор помню этот горячий воздух парной, с легким «ароматом» солярки. После бани полагалось «расслабиться», выпить чего-нибудь, если не идешь в наряд. В общем, баня, почти по русской рекреационной традиции, была всегда немножко большим событием, чем просто гигиеническая процедура.

Потом, когда уже была «своя» квартира в других жилых домах (правда, все равно ванную приходилось делить), можно было обойтись вполне цивилизованным нагревом воды, и ковшичком, ковшичком… А вы думаете, с чего я так легко сношу ежегодные отключения горячей воды в Москве с тех пор? Да мне это просто мед на душу — ностальгия по йеменскому средневековью… А некоторые несознательные граждане, ей богу, возмущаются. Радоваться надо, что цивилизация проникла еще не всюду, есть еще островки быта, ею не тронутые, связывающие нас еще с первобытной природой.

Йемен для нас представлял собой край Ойкумены, и фантазировать на тему путешествий в другие страны даже не приходило в голову — куда ж дальше? Однажды в «запретной» компании со знакомыми американцами — геологами мы встречали девушку-журналистку, только приехавшую из Эмиратов! Рассказы о бедуинах — кочевниках, жаре и крайней отсталости тех стран (это тогда было, еще до нефтяного бума) будоражили воображение, а девушка вызывала даже сострадание, это ж надо в такую глушь попасть! «Свой» Йемен уже казался вполне обжитым краем света. Ну а с точки зрения исторической, культурной, Аравия с Эмиратами в подметки не годилась нашему Йемену!

Ресторан нам заменяла Столовая в Хабуре, где готовили женщины, «хабирские» жены, из доступных на имеющийся коллективный бюджет продуктов, в основном, конечно, субпродуктов, мясо мы потребляли по праздникам, дороговато будет… Надо сказать, что пирожки из куриных потрошков некоторым даже нравились, а борщ — он и в Африке борщ, была б сметанка. Сметанки не было, но густые английские сливки были, так что было похоже.

Дома в выходные суп коллективно готовился из пакетиков. Югославские пакетики, кто помнит, были лучшие, ибо давали ни с чем не сравнимый аромат куриного бульона. Podravka. Какое приятное, душевное слово, Podravka…

За 1,5 риала на улице можно было рискнуть съесть «шаурму» — мелко рубленное баранье мясо, заправленное острым йогуртом и овощами в разрезанной пополам вдоль длинной не очень чистой на вид булке, по-йеменски, или скорее по-индийски, как оказалось — «рути». Делалось все это прямо на улице, собиралось по частям с алюминиевого лотка руками. Жутко вкусно, но не менее антисанитарно, спасала только высокая степень проспиртованности организма в тех вечерних походах по Абд-Эль-Могни, когда шаурма шла как деликатес.

Из гастрономических изысков вспоминаю еще неожиданную в Аравии… вьетнамскую кухню!!! Ни за что не отгадаете, почему именно вьетнамскую. Исторический факт победы Северного, коммунистического Вьетнама над Южным в 1975 г., по-моему, привел к появлению так называемых «boat people», т. е. людей в лодках, переплывающих из «освобожденного» Сайгона в близлежащие страны, беженцев, по сути. Так вот, эти «люди в лодках» ухитрялись правдами-неправдами добираться аж до обоих Йеменов, плавно мигрируя вдоль берегов Индийского океана на запад. И погибло их много, конечно, это вселенская была трагедия.

Часть осела в районе Таизза и наоткрывала домашних ресторанчиков, под крышами из гофрированного оцинкованного железа и с коробками вместо стен. Главный Санитарный Врач Всея Руси Онищенко был бы вне себя от такой антисанитарии, а людям нравилось. Так вот, именно в таком вьетнамском «ресторанчике» я впервые попробовал вьетнамские блюда: супчики всякие, шашлычки с овощами жареными. Ничего подобного в Йемене не готовили. Кухня йеменская — типичная арабская, с хомусом, тахиной, пережаренным мясом и в лучшем случае тушеной бамией. Это тоже, конечно, вкусно (иногда), но вьетнамские супчики у меня оставили просто — таки неизгладимое впечатление, память на всю жизнь. А может я просто был тогда такой голодный? В пехотной бригаде, где я накоротке служил, подменяя, уехавшего в отпуск парня, у нас по контракту был «стол», т. е. командование должно было нас либо кормить в бригаде, либо финансировать обеды в городе. Конечно, мы выбирали финансирование!!!

Моя мама, отправляя меня в дальнюю, неизвестную страну, успокоено приговаривала: «Слава Богу, там хоть «сухой закон», без спиртного-то оно лучше…». В Йеменской Арабской Республике и впрямь действовал полный запрет на торговлю спиртными напитками, включая пиво.

Одновременно бутлеггерство и контрабанда расцветали пышным подпольным цветом. Почему-то проще всего было приобрести виски в… парикмахерской. Регулярные законные «кооперативы» с Большой Земли не оставляли ни малейшего шанса на трезвый образ жизни. В какой-то момент Генерал-майор Филиппов, Главный Военный Советник наш, своей властью стал даже ограничивать выписку спиртного по Внешпосылторгу. Тем не менее ящики со спиртным почти всегда хранились под кроватями, и река эта не пересыхала.

Помимо своей основной функции, водка могла, кстати, выполнять и совсем незаконную — служила эквивалентом стоимости и могла быть обменяна даже в некоторых городских лавках на всякие нужные в хозяйстве товары вроде часов или термосов. Стоимость вещи в «попугаях», конечно, требовала согласования с дуккянщиком, но явная выгода для обеих сторон помогала быстро найти компромисс.

Особо страждущие дополняли «меню» бражкой, авиационным или медицинским спиртом, не всегда проверенным, поэтому часто смертельно опасным (у меня на глазах погибло несколько человек, наших специалистов, русских и йеменцев, так и не отличивших этиловый спирт от метилового…)

В свой первый год я работал переводчиком в Центральном Военном Госпитале, в Лаборатории. Советник по лаборатории подполковник Павел Иванович Шишкин обучал меня премудростям лабораторных анализов, подсчета эритроцитов и лейкоцитов, и вскоре я уже готов был самостоятельно «считать кровь», работать с микроскопом. Я до сих пор не понимаю, как специалист с высшим химико-биологическим образованием, с таким опытом работы в лабораториях военного ведомства, как Павел Иванович, мог однажды на праздник выпить разведенного спирта, оказавшегося метиловым, и практически ослепнуть. В тяжелом состоянии он был отправлен в Союз, а у меня вскоре появился новый начальник. А потом я стал мигрировать по медицинским специальностям, помогал на амбулаторном приеме у терапевтов, стоматологов, дерматолога, переводил обходы, конференции, даже стоял на операциях, хотя чего там особенного переводить-то, но инструменты подавал хотя бы. Учил термины, и знания эти до сих пор отягощают мою память. Не думаю, что кто-то знает, например, что «кохер» по-арабски будет «бия». (Это из инструментов хирургических).

Дело молодое, всякого рода казусов, связанных с неумеренным употреблением алкоголя, тоже, конечно, было предостаточно. Замечу, что в СССР того периода «сухого закона» не было. Напротив, существовал культ общественного пития, когда мало какая кампания, встреча, празднование события обходились без горячительных напитков: день рождения, приезд из Союза, отъезд в Союз, праздники, естественно, да и просто выходной день и хорошее настроение.

Начальство при официальном порицании пития, тем не менее, принимало участие во всех общественно значимых мероприятиях и наравне с обычными сотрудниками глушило горькую. Видимо, поэтому сор из избы в Союз выносился крайне редко и лишь в тех случаях, когда скрыть событие не представлялось возможным.

Еще в день отлета в Йемен в свой самый первый раз я обратил внимание на живописную группу «моряков» в баре, летевших куда-то в Сенегал менять экипаж корабля. Ребята еле держались на ногах, и у меня тогда зародилось сомнение в том, смогут ли они самостоятельно долететь до далекой африканской страны… В Йемене был такой аналогичный случай: прилетевший в Сану сотрудник, не помню какой специальности, не смог самостоятельно выйти из самолета по причине крайней степени алкогольной интоксикации и остался лежать где-то между креслами. Его нашли все-таки и попытались из самолета извлечь. Но когда сотрудники Посольства доложили об инциденте Послу, тот распорядился сотрудника не выгружать, а сразу отправить обратным рейсом на Родину, что, на мой взгляд, было логично.

Были случаи белой горячки с поиском американских шпионов под кроватью, были «дружеские» потасовки, несколько разбитых машин — жизнь била ключом! Хорошо это или плохо, но «сухого закона» в йеменских реалиях категорически не получалось.

Как-то раз наш эпидемиолог доктор Фаузи, весельчак из Узбекистана, притащил целую банку медицинского спирта и неделю всех нас угощал, приговаривая, что спирт — де проверенный, мин нет. То, что, скорее всего, так оно и есть стало ясно после первой же пробы — он отвратительно вонял бензином. Йеменские врачебные власти решили таким образом отвадить потенциальных любителей спиртного от воровства нормируемого продукта. Не тут — то было, доктору Фаузи удалось значительно снизить концентрацию бензина какими-то реагентами, но, к сожалению, добиться полного отсутствия запаха бензина не удалось даже добавлением всяких ароматических добавок. Тошнило, но пили.

Бражка была наиболее доступным средством алкоголизации — сахар и дрожжи продавались свободно и повсеместно, так что для умельцев не составляло никакого труда замесить десяток-другой литров, была б посуда. И желательно, для умеренной герметизации, хирургическая перчатка сверху на горлышко. При брожении перчатка надувалась, и бутыли делались похожими на тонущих солдат в перчатках, вздернувших руку в прощальном салюте.

Коллега по переводческому цеху лейтенант Жданов в результате эксперимента с более плотной герметизацией продукта брожения получил интересный результат, зафиксированный одной из ночей даже соседями. Прилетевшая к нему жена аккуратно развесила свои выходные платья в шкафу, не зная, очевидно, что там ей на беду «парилась» очередная порция горячительного напитка, чрезмерно плотно укупоренного, как потом оказалось. Ночной взрыв бутыли в одну из жарких ночей привел к полной порче содержимого шкафа… Не повезло или перчаток тогда не достал что ли?

По телевизору передавали показательное уничтожение очередной партии контрабандного виски — солдаты железными палками вдребезги разбивали десятки ящиков с запрещенным напитком. За кадром оставалось то, что командование части всегда откладывало несколько ящиков на «представительские нужды». Это я узнал много позже, в Таиззе, когда служил уже в Мафракской Танковой бригаде, той самой, которой когда-то командовал будущий Президент Салех. Нам, например, перепадало с каждого контрабандного конвоя, захваченного танкистами в пустыне. Тогда же я впервые увидел живых контрабандистов…

Перед очередными праздниками личный состав Таизского гарнизона Группы Советника в Таиззе, что почти на границе с Южным Йеменом, снарядил экспедицию за контрабандным виски, вскладчину предстояло купить несколько ящиков. Втроем: подполковник Савицкий, майор Лишик и я, переводчик, мы отправились в один из дней, после работы, благо это было намного ближе, на побережье Красного Моря, в городишко Моху, на своем армейском джипе Toyota Land Cruiser.

Моха — это абсолютно белый, выбеленный солью и безжалостным солнцем поселок, десятки глинобитных домишек, купола небольших минаретов, пыльные улочки, на которых резвятся местные детишки в компании кур и собак. Ощущение — мы улетели на пару веков назад, куда-то в век 18-й. Это ощущение я для себя сформулировал, как «Тамань какая-то».

По указанному ориентиру мы обнаружили дом, наглухо задраенные голубые ворота и условным стуком вызвали хозяина. Навстречу вышел самый настоящий контрабандист — черная повязка на одном глазу, кривой кинжал на поясе, длинный плащ-голобея и какой-то бесформенный тюрбан на голове. Поздоровались, сослались на контактное лицо в Таиззе, общего знакомого, давшего рекомендацию. «Едем», — жестом пригласил нас контрабандист, но свою машину приказал оставить здесь, у двора. Мы пересели в его открытый джип-вездеход и началось ралли по пустыне, что твои гонки на квадроциклах. Как он находил дорогу в однообразных барханах, было известно только ему, мы же сразу ориентацию потеряли, главное было удержаться на сиденье.

Наконец мы подъехали к огромному квадратному шатру, часть которого представляла собой деревянную дощатую будку. Из будки вышли двое арабов в традиционных юбках и с автоматами Калашникова наперевес. Дальше последовала сцена почти из «Кавказской пленницы»:

— Значит так, нам нужно пять ящиков виски, какие есть, по 20 риалов за бутылку, — сказал на беглом «хабирском»-арабском главный переговорщик подполковник Савицкий. Лучше бы он этого не говорил.

— 25 риалов и ни филса меньше, цены выросли, — жестко отрезал одноглазый, а его собратья по бизнесу зачем-то передернули затворы.

— 20, 20, — с неразумной настойчивостью повторял Савицкий, меня уже бросало в пот от этого торга. Не по чину, но я счел своим гражданским долгом (все-таки нам еще надо было выполнять интернациональный долг, а лучше это делать живыми…) встрять в дискуссию, которая переставала быть доброй. Мне пришлось включить весь свой запас убедительности, дескать, мы согласны, о чем разговор…

В конце концов, 25 риалов за бутылку первоклассного английского виски, это ж сущие пустяки, особенно когда ты находишься посреди дикой пустыни в сотне километров от ближайшего жилья в компании столь радушных покладистых хозяев.

Несколько ящиков они споро погрузили в джип, и одноглазый, отсчитав полученные деньги, ровно по 25 риалов за каждую бутылку, согласно кивнул своим сообщникам по незаконному бизнесу, дескать, «все нормально, отпускаем», и помчал нас в Моху. Назад мы ехали молча: незапланированная материальная потеря, видно, угнетала и подполковника Савицкого и его коллегу майора Лишика. Не секрет, что на подобных «заказах» порученцы-покупатели наваривали по сотне-другой риалов за счет разницы цен. Мне же, наоборот, жизнь казалась такой радостной и вообще удивительной. В конце концов, задание коллектива-то мы выполнили, и живые и здоровые возвращались в Таизз по петляющей по горам дороге. Но как потом оказалось, именно меня оба потом обвинили в срыве переговоров.

Наши отношения еще больше ухудшились после того, как советники мои стали часто оставаться после работы на всякие внеплановые задания в бригаде, вроде покраски трибуны или сварки труб. В мои переводческие обязанности, безусловно, ни то, ни другое не входило, но что прикажете делать, если сами они, советники, самозабвенно занимаются этой непрофильной работой, а от дома вас отделяют 70 километров по пустыне и горам? Ясное дело, оторваться от коллектива не удастся. Так что трубы электросваркой я могу теперь варить запросто…

Причина задержек в бригаде после работы оказалась тривиальной — в час дня в бригаде подавали обед. Офицерский паек включал в себя значительные порции баранины, горячую похлебку и овощи — в целях экономии средств мои «хабиры» с удовольствием подписывались на любые хозяйственные работы, лишь бы дотянуть до вожделенного обеда.

Следующей темой материальных разногласий с ребятами была закупка всякого рода материалов для постройки трибун, ремонта классов и пр. Руководство бригады доверяло им закупку досок и труб, чтоб не отправлять интендантов в далекий город. Поиск наиболее дешевого материала и наиболее сговорчивого продавца мог длиться часами, во внерабочее, естественно, время, с понятной целью сэкономить сотню-другую риалов на разнице рыночных цен в свой карман.

Как сейчас помню, обрезная доска из красного дерева называлась у торговцев красивым именем «зангафура» (это Сингапур в вольном арабском изложении, т. е. оттуда)… Так вот один раз из-за этой самой «зангафуры» я просто вспылил и с полдороги пошел пешком, переругавшись с майором Лишиком на повышенных тонах, отказавшись участвовать в бесконечной торговле в счет своего свободного времени. Они тщательно скрывали факты ценовой подтасовки, хотя все было шито белыми нитками.

А после этого инцидента задержки на работе в бригаде стали вообще показательно-многочасовыми. В назидание за строптивость.

Люди гибнут за металл. В прямом и переносном смысле. Хотя, трудно обвинять в стяжательстве и неразумной экономии людей, впервые волею случая попавших за рубеж, ибо, скорее всего, у них это была первая и последняя возможность заработать хоть немного денег в те «голодные» советские годы.

В отпуск!!!

В первый свой отпуск почти через 11 месяцев я летел на крыльях свободы, вновь обретенного достатка и безмерного ощущения исключительности собственной персоны: как же, из-за границы, небось, возвращаюсь в родные пределы!!! И на самом деле, при столь жестком отрыве от Родины, столь нерегулярной почтовой связи и отсутствии других средств связи в то время, оторванность чувствовалась жуткая, ностальгия по рекам и долам вполне физиологическая, не говоря уже об острой нехватке общения с родными и близкими. А это был первый для меня опыт столь длительного «автономного плавания». Как на подводной лодке почти плавали, даром что посуху.

В новых джинсах Lee Cooper и копеечной пластмассовой майке (но красной!!!) Oregon State University (да, на суку купил, по случаю) я был неотразим. Я взахлеб рассказывал о чудных йеменских горах, минаретах, рынках живописных, о людях, их обычаях, о быте нашем. Мой дядя Миша, никогда кроме Ашукинской никуда не выезжавший, слушал рассказы, сидя на даче, качал головой и переспрашивал:

— Ишь ты… А кошки там есть?

Видно, в его представлении обычного земного на том краю Земли было немного. Но я, усмехаясь наивности, отвечал:

— Есть, дядь Миш, есть.

— О, как. А собаки, стало быть?

— И собаки есть, только драные все…

Приготовления к отъезду в отпуск начинались с поиска… коробок. Это сейчас все летают с объемными китайскими сумками, да с чемоданами, а тогда до такой роскоши нам было не добраться: и дорого, и лишний вес. Вес был ограничен стандартными 20, по-моему, килограммами, 80 — это только по завершении командировки. Ну, что можно впихнуть в 20 кг после года лихорадочной скупки кассет и джинсов? Немного, прямо скажу я вам. Поэтому крафт — картонные легкие прочные в достаточной мере коробки, обычные короба из-под сигарет, всяких там MARLBORO & ROTHMANS шли на ура. Кстати, именно последние были особо популярны в силу своей чрезвычайно высокой доли рынка, позволяющей некоторым наблюдателям назвать Йемен «страной Ротманс». Козы очень любили сигаретные пачки этой английской фирмы почему-то, но это из другой оперы).

Умелые хабиры, вернее их жены, обшивали эти коробки плащевым водостойким материалом, так что и какая-никакая дополнительная безопасность достигалась, да и эстетика отправления значительно улучшалась. Я тоже пытался, но у меня криво получилось, и я отказался от идеи….

Потом следовало договориться с кем-нибудь из коллег-отъезжающих на предмет возможного перевеса. Действительно, не платить же дорогие тугрики вредному «Аэрофлоту», ей богу. Хорошо, когда отъезжала семья с детьми, да по окончании командировки — там всегда почти оставался вес, можно было приткнуться. Еще идеально подходили для проноса допвеса дипломаты. Их вообще не проверяли, но у меня в тот период с дипломатами знакомыми было негусто. В общем, говоря языком простым, проблемы с перевесом во время отпуска — это вечный геморрой. Но как-то же их решали…

Во второй отпуск, зимой (это когда в Москве было минус 38, но я не застал эти дни, слава богу), я летел уже вдвоем с молодой женой, (в первом отпуске я женился), а стало быть — уже все 40 килограммчиков, не забалуешь!!! Но все равно не хватало, барахла набиралось много, и ведь все по большей части никчемное, мещанское барахло. Время такое было, на безрыбье и рак щука, так что везли все, что могли: в Союзе достать было нельзя ни открывалки для вина, ни посуды, да еще небьющейся, ни диковинных пневмотермосов, ни одежды приличной — ничего.

Падок, ох падок был на иностранщину наш советский человек, проявлял идеологическую нестойкость, разменивался на ширпотреб. «Сегодня носит Адидас, а завтра Родину продаст». Опасность такого поворота событий, хоть и ничтожная, но существовала! А Родина меж тем запускала космические корабли в безвоздушное пространство, варила сталь, для новых танков в основном, и совершенно забывала, что для того, чтоб откупорить советскому человеку бутылку вина, нужна немудреная открывалка…

К тому моменту все реформы (косыгинские так называемые) в легкой промышленности были давно похоронены, и страна прочно села на импортный ширпотреб, являвшийся вожделенным дефицитом для советских граждан. А тут вот он, лежит себе, родимый, на полках в лавках, и хошь тебе Wrangler джинсы, хошь кримплен в рулонах на выходное платье — все в пределах доступности, и совсем не по талонам, не по блату. Ну, скажите, как можно от возможности все увезти с собой, — и плевать на двадцать килограмм!! — отказаться? Решительно никак.

Первые свои джинсы, именно Wrangler (это обязательная история любого взрослого человека из СССР, it’s a must, извините!!), я купил, конечно, с рук у однокурсника с факультета МО Димы Казимирова. У него папа был высокопоставленным дипработником и жил безвылазно в разных заморских странах. Мне было 20 лет. Мы с Димой писали песни вместе (я стихи, он музыку), именно у него я слушал первые релизы Uriah Heep и прочих кумиров детства. Ну, не подошли ему очередные джинсы, куда ж их девать?!

Мать, выдавая мне 70 целковых, строго-настрого предупреждала не говорить отцу, на что я потратил такие немыслимые деньги.

Без джинсов же в Институте было появляться уже просто неудобно. Моя сокурсница Маша Романова, у которой тоже снабжение одеждой было организовано не с базы «Мосшвейторга» какого-нибудь, даже спрашивала меня как-то, ничтоже сумняшеся:

— Щербаков, а ты почему никогда джинсы не носишь?

Ну как я мог ответить ей, что джинсов этих у меня просто нет!!! Жуткий юношеский комплекс неполноценности по тем временам. Я его компенсировал в Английском Клубе, было такое неформальное объединение в рамках факультета, редактируя стенгазету, ставя спектакли и выступая на сцене в роли звезды, ну и, может быть, отчасти, почти безупречной учебой. Хотя, конечно, все это не то. Вот джинсы — это круто, как бы сейчас сказали.

Так и получилось, что большую часть отпускного багажа и составляли именно всякие джинсы и другие джинсовые изделия — психологическая компенсация за голодное «безджинсовое» детство. Сейчас уже забылись анекдоты той поры, а ведь, помните, про грузина, который на вопрос дантиста: «Какой тебе зуб вставлять, на выбор — золотой, алмазный или сапфировый?», не раздумывая отвечал: «Вставляй джинсовый, дарагой!!».

Первый глоток московского воздуха по выходе из самолета — это сказочно!!! И не говорите, что в Шереметьеве дышать нечем, это в Сане дышать нечем, там реальная нехватка кислорода, а у нас просто коктейль какой-то кислородный. Тогда еще из самолетов не выходили сразу в «трубу», а спускались по трапу. Отпускной воздух пьянил с первого жадного глотка.

Ну, и тем более, что в те стародавние времена вокруг Шереметьева были еще почти девственные леса, минимальный пассажиропоток (а куда летать — то, и кому?) и, соответственно, не столь высокая концентрация этилированного высокооктанового бензина в воздухе, как сейчас.

Кстати, Ш-2 еще не был тогда построен, я в него прилетел только по окончании командировки, и зело был поражен хайтековским дизайном и не нашими какими-то материалами, нездешними запахами даже. Его только построили к Олимпиаде и еще не успели низвести до уровня позора нации, коим он стал в 90-е годы.

Помню, «знатоки» говаривали, что, дескать, построен он по образцу и подобию Франкфуртского аэропорта. Свидетельствую: наглая ложь. Но так как никто в те годы знать не мог, как он выглядит, Франкфурт, то и это сходило за правду. Сейчас исправляется, но медленно все, медленно… Слава богу, недавно убрали с потолка эти безумные коричневые стаканы, тележки появились бесплатные, даже вон недавно линию железной дороги проложили, почти доходит до терминала, пусть и ущербный пока сервис, но все же.

Я вот что совершенно не понимаю: визитка же государства, неужто не приходит в голову вложиться в основной аэропорт, как в приоритетный национальный проект, чтоб не терять реноме на входе? Не осталось в мире стран, кроме Бурунди, наверное, или Киргизии, да простят меня их дружественные народы, чьи «основные ворота» столь непрезентабельно убого выглядят. Ну, не по чину совсем, не по грандиозности страны. А мы говорим еще «Россия встала с колен»! Стыдно, товарищи, когда в главном аэропорту государства (я не беру в пример возродившееся из небытия Домодедово, там другие резоны, другие владельцы, частный бизнес), нет эскалаторов!!! Один единственный, что был на прилете, перед таможенным контролем, работал за мою 25-летнюю историю путешествий, ОДИН раз. Остальное время он стоял. Пока лет пять назад его просто не демонтировали за ненадобностью. Теперь там хоть простая честная каменная лестница. Взамен построили, как насмешку над людьми, политкорректный лифт для инвалидов. Или-или. Как в перестроечные времена говорили, «либо руки с мылом, либо чай с сахаром».

Неужели мы столь бедны, братцы? Не видно что-то по бесстыжим от роскоши московским улицам, по восстанавливаемым дворцам и мега-стройкам…. Так хочется, чтоб хоть Путин (Медведев?) один раз прошли там и устыдились неподобающей нищеты главного аэропорта великой страны. А может, они там и проходили когда, да забыли уже… Тоже бывает.

Возможность тратить деньги, нимало не задумываясь о стоимости услуг, — еще одно яркое воспоминание об отпуске. Переводчики друг другу бахвалясь любили рассказывать, как они «не поверишь, с пачкой чеков, из карманов вываливаются, а я такой..», ну, и в этом роде. Часто такие истории заканчивались потерей этих пачек, трагедиями местного масштаба, но денег было, действительно, физически много. Пачки купюр выдавались в финчасти, и с ними надо было доехать до дома, желательно, без особых потерь. Лет — то нам было по 20 с небольшим, чего еще, кроме глупостей, можно было ожидать? Пронесло.

С Открытого шоссе я ехал через весь город на Юго-Запад, на такси, естественно, упиваясь возможностью влегкую платить за такой вояж аж 5 рублей, синенькая такая бумажка, кто не помнит. Пьянило по-молодости.

При первой же возможности я пригласил друзей в ресторан «Арагви», где на троих было бесстыдно потрачено 30 рублей, причем коньяк лился рекой. До Йемена поход в «Арагви», да и в другой какой пафосный, как бы сейчас сказали, ресторан, не рассматривался в качестве возможной формы досуга. В общем, два положенных на рекреацию месяца пролетели, как сон.

Как бы ни был сладок отпуск, и ему приходил конец. Надо было собираться обратно, и, честно говоря, перспектива эта не вдохновляла. Хотелось, чтоб жизнь была как здесь, дома, в Москве, а зарплата была, как в Йемене. Увы, так не получалось. За свою длинную профессиональную карьеру я это четко понял, что так не бывает — деньги с неба не падают, платой за их количество всегда остается твое время, твои нервы, здоровье и самое жизнь.

Как и в первый раз «экипировали» меня родители по полной программе: тогда ведь все необходимое по возможности везли из Союза, в целях экономии валюты. Сырокопченая колбаса (дефицит!!), супы, кисель в пакетиках, гречка, конфеты, даже зубная паста, и, конечно, спирт.

Разрешенная норма провоза спиртного была, по-моему, 2 литра, но крепость напитка, вроде, в приказе каким-то чудом не была указана. И наш сообразительный народ почти всегда вез спирт, а не просто водку, идя на всевозможные ухищрения. Разведешь по приезду один к одному, и на тебе, чем не водка? Воняет, правда, но продукт надежный. Не то чтобы таможенники были настолько глупы, что не видели, как под камуфляжем трехлитровых банок с вишневым компотом (?) хабиры везут крашеный спирт. Скорее всего, они просто закрывали глаза на это безобразие из сочувствия к соотечественникам, вынужденным на долгие месяцы лететь в басурманскую страну с негуманным «сухим законом».

Ну, нам это было только на руку.

Evita

Вы, конечно, слышали рок-оперу EVITA, ту, что Эндрю Ллойд Веббер с Тимом Райсом написали? Ну, хотя бы это — «Don’t cry for me, Argentina!!». Конечно, ничто и никогда не сравнится с великой и вечной уже их же рок-оперой «esus Christ Superstar», но тогда, в 1978 г. мне катастрофически хотелось получить «Эвиту», я жадно ловил все новинки рок-музыки и от очередного произведения Веббера с Райсом ждал безусловно потрясения, сравнимого с эффектом их первой совместной оперы, услышанной нами, студентами начала 70-х. Но «Эвита» в Сане не появлялась по непонятным причинам, а копий ее в музыкальных дуккянах не было: ни плохих, ни хороших, — никаких. Заговор дуккянщиков не мог иметь никакой политической подоплеки, это много позже «Эвита» вызовет критику в самой Аргентине, в других латиноамериканских странах, но при чем тут арабский Восток?


^{И все-таки запись «Эвиты» я получил, считай, из «первых рук», то бишь прямо из Америки!!!}


….В один из дней нас всех, переводчиков первого этажа из дома Генштаба, вызвали в Штаб. Молодой офицер «особист», татарин Шаукят, понятное дело, из каких служб, последовательно и неназойливо провел с каждым из нас беседу с глазу на глаз, задавая один и тот же вопрос: «Ничего странного ночью не заметили, не видели, чтоб кто из товарищей ваших отсутствовал?». Как на духу, отвечали мы, ничего не заметили, никто не отсутствовал.

Прошло какое-то время, беседы забылись, но в один прекрасный день «раскололся», не помню сейчас под воздействием каких обстоятельств, а, может, просто распирало поделиться потрясающей новостью, сам виновник тех допросов, мой коллега Толик, с которым мы когда-то в первый раз вместе летели в Йемен.

Оказалось, волей случая в музыкальном магазине он познакомился с… (не падайте!!!) АМЕРИКАНЦЕМ. Живым американцем Джоном, работающим здесь по какому-то сельскохозяйственному (ирригационный проект) контракту, снимающему квартиру, кстати, совсем недалеко от нашего дома.

Сейчас трудно себе представить, что для нас был американец в те далекие годы, — очень близко к инопланетянину и не менее опасно!!! Вылететь из страны пребывания за это дело можно было в два счета, как нам удалось этого избежать, до сих пор загадка… Слово за слово, тогда знакомство Толик продолжил в гостях у Джона, благо жил он рядом, дружба была тут же зацементирована капитальной порцией виски, потом водки, потом еще чем-то…. в общем, к сожалению, на работу на следующий день выходить было просто некому: ни с русской стороны, ни с американской. Пропажа человека была бдительными особистами замечена, Толик, по возвращению в родные пенаты, был с пристрастием допрошен, но его версия ночных бдений была столь неубедительной и фантастической, что потребовалось дополнительное расследование, которое, однако, тоже тогда результатов не дало. Дело спустили на тормозах.

СССР и США внешне состояли в развивающемся партнерстве, официально придерживались политики «мирного сосуществования», уже слетали в космос «Апполон» с «Союзом», даже сигареты такие выпустили, но в вопросах идеологических мы оставались непримиримыми противниками, в вопросах человеческих контактов — причем с обеих сторон — действовали жесткие ограничения.

Смешно сейчас представить, но американские инженеры, специалисты, с которыми мы случайно знакомились в городе, улепетывали от нас поскорее подобру-поздорову на другую сторону улицы, как только видели компанию русских знакомых вдалеке: не дай бог начнут разговоры, пиши потом объяснения… А объяснения, рапорта о случайных (или, случалось, даже санкционированных!) встречах, на приемах, совместных мероприятиях у йеменцев, обязаны были писать все, и мы и они — это они сами потом мне подтверждали, уже в эпоху победившего капитализма, в 90-е, после третьей рюмки. Ну, наверное, бывало, что и манкировали такой обязанностью, тоже с обеих сторон… Чисто человеческое желание свободы, никакого «шпионского» флера, на моей памяти у нас в Йемене вообще не было инцидентов, связанных с политическими статьями, никаких «политических убежищ», никаких «невозвращенцев», это было даже трудно себе представить (и смешно, ей богу), просить политическое убежище в Йемене.

Военная техника, поставлявшаяся в Йемен тогда, никакого интереса для западных спецслужб тоже не представляла, если только раритетный даже по тем годам танк Т-34, на котором мне потом, кстати, довелось «покататься»….

Хабиры — военные, может быть, и могли бы рассказать какую «военную тайну», вроде дислокации своего гарнизона в степях Украины, из серии «кто есть твой командир», но на иностранных языках они совсем не говорили, да я думаю, что и эта информация для американцев секрета и большого интереса не представляла. А мы, переводчики, вообще были девственно чисты с точки зрения информации, что и подтвердилось вскоре…

Особисты представляли из себя, вот уже действительно, касту особую — не то, чтоб их боялись, но некая аура загадочности, риска в общении с ними была. Они и не скрывали своей принадлежности к структурам, ГРУ или ПГУ, для нас тогда и разницы большой не было, все было за семью печатями секретности. Но, бог мой, какая секретность для наблюдающих спецслужб, если сразу по приезду особист получал личный автомобиль (это по тем-то временам!!!), снимал отдельную виллу, когда все остальные селились строго в общагу или, на худой конец, «коммунальный дом» на три-четыре семьи??…В общем, белыми нитками была шита вся их секретность, но страху на нас они нагоняли умело, и опасность представляли вполне реальную.

Кто тогда сдал нас и кто прикрыл — вряд ли сейчас это так интересно, важно, что несанкционированный контакт с представителем потенциального противника, как тогда говорили, не привел к массовой нашей депортации, т. е. высылке на Родину, а ведь мог.

Сейчас бы я, наверное, не обратил на него внимания, ну американец и американец, чего тут такого. Тогда же он казался, честно, существом с другой планеты, даже внешне: «ленноновские» очечки, волосы чуть длиннее, чем разрешено (не «битлз», но все же!!) нам, какая-то внутренняя свобода, интеллигентный говорок западного побережья. Джон пригласил нас всех в гости!!! Мы готовились всю неделю, планировали «акцию», а надо было незаметно для остальных «пропасть» на несколько часов в небезопасной близости от вечерних маршрутов движения хабиров в Хабуру, в город и обратно.

Я наслаждался возможностью говорить на английском языке!! Слишком долго я его учил (с 8-летнего возраста), слишком много вложил своих сил и времени, самостоятельно изучал американскую историю, интересовался индейским вопросом, в общем, считал себя почти специалистом по Америке — и тут, на тебе, — живой американец. Который, кстати, не смог перечислить всех президентов США. (Как же я был горд, что я его в этом переплюнул!!! К его несчастью, буквально за полгода до Йемена я нарочно выучил их всех на спор.) Мне дали на какое-то время почитать редкую иллюстрированную книжку про всех американских президентов, ну вот я и почитал.

Помню, нас поразил аскетизм «приема»: вода, соленые орешки, виски со льдом (который в арабских странах употреблять небезопасно по причине крайней антисанитарии в его приготовлении — воду-то замораживают самую обычную, что называется, из под крана!!)…Сидение по-арабски, на подушках в плохо освещенной комнате…. Какие же это «гости», ей богу??!! Подмывало сыграть в «алаверды», пригласить к нам, показать, как умеют принимать гостей русские, пельмешков наварить, борща, да под гармонь… Но в этом мы, разумно, вовремя остановились. Переводческая вольница и так была притчей во языцех среди хабиров, они бы не преминули «заложить» всех, и тогда — прощай Йемен, здравствуй Родина.

Буквально на следующей встрече уже присутствовали «друзья» Джона, из Посольства. Просидели скучно в углу весь вечер, проболтали на ни к чему не обязывающие темы («прощупывали»!) и удалились… и больше не появлялись. Как оказалось, для «црушников» мы интереса не представляли. И слава богу…

По моей просьбе, из очередной командировки домой, в США, Джон привез-таки вожделенную «Эвиту»… Ну, и как обычно это бывает, когда чего-то долго ждешь и надеешься, разочарование меня постигло серьезное. Нет, это не esus Christ!!! (А никто и не обещал, впрочем.) Справедливости ради, надо сказать, что несколько арий, музыкальных тем из оперы крутятся в голове с регулярностью до сих пор, так что все-таки хорошая опера, добротная.


^{Вот тут как раз и жил наш американец}


А потом Джон пропал, в его доме поселились какие-то другие люди, где он и что с ним, никто не знал. Окно в другой мир приоткрылось и захлопнулось, а память о посиделках с орешками в качестве основной закуски осталась. И самописная копия рок-оперы Тима Райса и Э.Л. Веббера «Эвита»….

Коммуникации

В 1977 г. не было мобильных телефонов и Интернета, хотя в это сейчас нелегко поверить. В СССР за использование радиотелефона могли вполне впаять срок, и слово «компьютер» поражало воображение космическим, неземным звучанием, насквозь иностранным, и потому тоже запретным. Коммуникации 1977 г. в Йеменском исполнении выглядели весьма примитивно.

Газеты и журналы, особо политические, все сотрудники ГСВС обязаны были выписывать за свои кровные риалы, независимо от того, что срок доставки был гарантировано двухнедельным. ВО «Межкнига» бессовестно выполняло план зарабатывания валюты на нас, бессловесных. Для «толстого» журнала (сейчас уже забытый формат; это были такие литературные журналы, публицистические, которые в отличие от еженедельных выходили раз в месяц или в два и служили своеобразной духовной пищей в условиях полного отсутствия какой-либо свободы слова в прессе и СМИ вообще) — две недели опоздания — это не критично, для ежедневной прессы — как-то даже бессмысленно. Но так как в советское время никаких особых новостей из газет все равно ждать не приходилось, то и с этим можно было смириться. В самом деле, какая разница, прочитаешь ли ты заметку о перевыполнении комбайнером Пронькиным заданий ХII — ой пятилетки в день выхода этой потрясающей новости, либо через 2–3 недели после нее — ей богу, непринципиально. Вневременные Постановления ЦК КПСС и Президиума Верховного Совета, обязательные для изучения на политзанятиях, тоже не успевали терять своей исторической сущности за какие-то две-три недели. А уж вечные ценности, вроде незабвенной «Малой Земли» Л.И.Брежнева, так они вечными и мыслились, тут спешка не нужна вовсе….



Письма, по сути, являлись единственным каналом эмоциональной связи с родными, друзьями, оставшимися в Советском Союзе, или работающими где-то за рубежом, как и я. Стандартные две-три (если надо везти куда-то вне Саны, например, в Ходейду или в Таизз) недели на доставку обеспечивали принципиальное устаревание любой новости, кроме отсутствия оной. Письма привозили, естественно, самолетом, раз в неделю, перед этим их накапливали, собирали со всего Союза, в «экспедиции», отделе корреспонденций МИДа, в Москве, на Смоленской площади в течение нескольких дней. Москвичам было много проще — можно было подъехать к МИДу, подгадав срок отправки очередной партии, и твое письмо гарантированно уходило, улетало адресату день в день. Еще быстрее было передать письмо с отъезжающими командировочными — сбор писем представлял собой обязательный ритуал для отъезжающих, и в ту и в другую сторону, отказать в передаче письма родственникам, знакомым, считалось неприличным, несмотря на то, что перевозка вещей, равно как и писем, принадлежащих другим лицам, через границу была строжайше запрещена.

Правило перлюстрации действовало во всю силу, но даже таможенники на границе, обнаружив пачки перевозимых писем, редко шли на принцип и выбрасывали их из багажа — все понимали, что тонкая нить с Родиной рваться не должна, пусть и в таком, не поощряемом Органами, варианте, действительно, не Война ведь!!!

Письма с рейса привозились в Хабуру и вываливались на теннисный стол, кучей, внавал, вездесущие активисты споро сортировали их по группам, и вот уже расползается по углам и норам присмиревший служилый народ, жадно вчитываясь в вести из родных мест, от родных людей. Ожидание вознаграждено, эмоции в воздухе, потом начинается обмен информацией, связь времен и народов восстановлена на ближайшую неделю. До следующего четверга.

Йеменское телевидение нам было почти недоступно, в силу отсутствия телевизоров в «колонии» (так в обиходе называлось сообщество всех советских работников и членов их семей, проживающих на тот период времени в Сане и других городах Йемена). У друзей-йеменцев, военных летчиков, соседствующих с нами по «жилдому» в Домах Генштаба, куда мы переехали через пару месяцев по приезду, телевизоры были, но, ей богу, смотреть там было категорически нечего, кроме скучных новостных программ, бесконечных национальных песнопений и военных хоров, или ужасающих египетских мелодрам. (Только один раз, помню, мы с удовольствием смотрели с ними какой-то международный футбольный матч, Чемпионат Мира, по-моему, но это было один раз!). Даже нам, советским телевидением не избалованным, такой адский набор телепрограмм казался «каменным веком». Впрочем, телевизоры нам все равно были просто не по карману.

Мы слушали радио. Нет, не музыку FM, тогда такой просто не было… Мы обязаны были ежедневно слушать радио, радиостанции были распределены между разными переводчиками, кто-то ловил Саудовскую Аравию, кто-то — по заданию, вполне легально! — Голос Америки, чаще — местные радиостанции (местную прессу обязаны были читать все дежурные для подготовки политинформаций), отчет о новостях поступал замполиту и начштаба, по-моему, по их усмотрению — входил в ежедневную политинформацию коллективу. Советские радиостанции по определению являлись основой информационного пространства каждого текущего дня.

Несколько раз мне удавалось тайком купить, или достать где, Newsweek, TIME, и это было откровение, там печатались ошеломительные по откровенности, как мне казалось, статьи про зверства Красных Кхмеров в многострадальной Камбодже, про массовое самоубийство сектантов в Южной Америке, про геронтократию в Советском Союзе, все с картинками, с пояснениями… Непривычным был даже формат изложения.

….Встреча Нового 1978 года. Весь состав Группы Военных специалистов в Сане, во главе с Генералом Филипповым, за длинными, по советской традиции, как бы сейчас сказали, «корпоративных» застолий, столом, буквой «П», в столовой Хабуры, отмечает праздник. Народ уже порядком навеселе, ведь в соответствии с географией и временными зонами, хабиры начали встречать Новый год по мере его продвижения, многие служили и на Дальнем Востоке, в Западной Сибири, в Средней Азии. «Новый год шагает по планете», говорили тогда официальные дикторы. Связисты колдуют над фиксацией частоты радио, она сбивается, все-таки мы далеко от родных рубежей, но голос диктора слышен, с помехами, но различить слова можно. К 12 часам ночи бьют куранты, нас наполняет гордость за свою страну, такую далекую и могучую, что мы даже здесь, в Йемене можем слышать этот величественный звон.

«Дарагие таварищи…», — звучит столь узнаваемый, характерный голос Генерального Секретаря ЦК КПСС, пламенного борца за дело мира… и так далее, в общем, «лично» Леонида Ильича Брежнева, мы замерли с рюмками, к горлу подкатывает ком счастья, чувства единения с Родиной… И вдруг, далее по тексту: «а так же те, кто несет свою нелегкую службу вдали от наших границ, выполняет свой интернациональный долг…» — боже, да это он о нас!!!!! Громогласное «Урраа!!» прокатилось по Сане. Вот что такое было радио… Сейчас такие эмоции испытать трудно.

Разговор по телефону с родственниками был возможен, однако: а) следовало за месяц письмом предупредить людей в Москве, в какой день, когда ты можешь неотрывно сидеть у штабного телефона (а других просто не было) вечером, обычно это было возможно только «в наряде», а днем бы никто и не разрешил, и б) в Москве загодя заказать международный разговор на этот телефонный номер, минуты 3–5 обычно, (ибо дорого очень, рублей 7 за минуту), на этот день. Точного времени разговора заказать все равно не удавалось, операционистки обычно ссылались на загруженность линий и предоставляли таковую «по мере возможностей» в течение дня или ночи. Какая такая могла быть загруженность международных телефонных линий с Саной в конце 70-х годов, для меня загадка до сих пор. Почти сутки ждать приходилось и той, и другой стороне, и, если в наряде все равно 24 часа делать решительно нечего, кроме как ждать, то представляю, насколько удобно это было для людей на московском конце провода. Видно, совсем маленькая была пропускная способность телефонных проводов и коммутационных станций в то время. Но линию давали почему-то всегда глубокой ночью, видимо, для конспирации. Я лично разговаривал с Москвой, с женой всего один раз за три года. Второй раз сорвалось, видно, линии были перегружены любителями ночных разговоров.

Сообщение о рождении дочери в июне 1980 г. я получил «срочной» телеграммой через 5 дней после радостного события, и это когда мне ее зачитали по телефону из Саны, а физическую копию ее я получил еще через неделю, раньше в Таизз машины не было…. А вы говорите — Интернет…

Культурная составляющая информационного пространства была, несомненно, намного более богатой, чем политическая. Вырвавшись из тухлой атмосферы музыкального застоя 70-х (если кто не помнит ансамбли «Лейся песня», или Льва Лещенко с незабвенной «Лайлой», где «ты помнишь, плыли по реке», или хит вроде «Малиновки заслышав голосок»), мы вдруг обнаруживали, что весь музыкальный мир — у наших ног. Пиратские, отвратительного качества компакт-кассеты в буквальном смысле лежали всегда под ногами, ибо продавались часто с тротуарных раскладов. Популярностью пользовались и музыкальные «дуккяны», лавки, забитые свежими поступлениями пиратских копий, в основном производства Малайзии или Гонконга, Тайваня и прочих будущих «азиатских тигров». Выбор был огромен, даже по моим искушенным мгимовским меркам, а надо сказать, в институте музыкальный обмен был интенсивным, и новинки появлялись почти одновременно с выходом на Западе, ведь у многих ребят родители безвылазно «сидели» в Торгпредствах и Посольствах по всему миру.

Сейчас об этом стыдно вспоминать, но бывало, прикрываясь фиговым листком безденежья, втихую и сопрешь пару кассет из моря неучтенного пиратского богатства. Чаще, конечно, законопослушно покупали, иногда неплохого качества печати и записи, всех известных и любимых на тот момент исполнителей, а у меня в фаворитах ходили The Beatles, Uriah Heep, Deep Purple, Pink Floyd, Simon &Garfunkel, ohn Denver, уже в Йемене я для себя открыл Rick Wakeman, Smokey, Ean Michel arre с его Oxygene-ом и многое другое. Покупка кассет превращалась в вид национального переводческого спорта, тонны этих артефактов эпохи до сих пор мертвым грузом лежат на антресолях, не только у меня, видно, либо магнитофонов, способных переварить такое качество пленки (да и старая она уже…) пожалуй, не осталось в мире. Интересно, что если сложить стоимость всех приобретенных мной тогда кассет, получилась бы аккурат стоимость однокомнатной кооперативной квартиры, но приоритеты были другими!

Недавно я тут себе купил проигрыватель виниловых дисков, диковинку по нынешним временам, а тогда это был обязательный предмет культа у каждого, себя уважающего меломана: выпиской «винила» по каталогу из Сингапура мы занимались целый год. Это была целая операция с конвертацией валюты, заполнением счетов, отсылкой банковского чека, сложнейшая операция, но охота пуще неволи, и несколько десятков настоящих «фирменных» дисков с моими любимыми группами заняли почетное место в моей коллекции. В Союзе купить «фирменный» диск я не мог — цена доходила до 200 руб. за «пласт», мыслимое ли это дело!!!

Как говорится, «сейчас об этом уже можно говорить»… В один из вечеров, наш коллега по переводческому цеху, Игорь Фомин по прозвищу Митрич, вернулся с работы возбужденным:

— Исмаил из Европы вернулся… — шепотом сообщил он нам за ужином.

— ???? — мы все знали, что Исмаил — это его йеменский коллега, начштаба войск Связи, большой бонвиван и гедонист.

— Ну, что ну…Привез пленки — закачаешься.

Слово «порнография» тогда употреблялось исключительно в негативном звучании, как ругательство, но не юридически выверенное определение качества продукции, впрочем применительно к упомянутым фильмам этот термин и впрямь можно было отнести с большой натяжкой — это оказались короткометражные игровые фильмы «про это», более чем скромные по нынешним-то меркам. Естественно, без звука, но уже цветные. Исмаил был готов на какое-то время отдать их нам для просмотра!!!!

Все было бы ничего, но где взять 8 мм проекционную установку??!! На совете решили, что эту задачу могу решить только я. Вожделенный проекционный аппарат точно был у моего пакистанского коллеги, Ильяса, терапевта из Госпиталя.

— Ильяс, слушай, не мог бы ты мне одолжить проекционный аппарат, знаешь, по работе нужно, учебные фильмы переводить, — пряча глаза назавтра я выпрашивал технику у Ильяса. С Ильясом у меня были вполне приятельские отношения, ему просто не с кем было говорить по-английски в коллективе, так что я был очень кстати. Задача была решена. Теперь предстояло, соблюдая все мыслимые меры конспирации, аппарат вынести из Госпиталя и каким-то образом, не привлекая внимание донести до Жилдома, при том, что с работы и на работу все врачи, и я с ними, ездили только вместе, на микроавтобусе Toyota Dyna. Как мне это удалось, не помню, в сумке какой-то, не вызвавшей больших подозрений у любопытных коллег, но аппарат был доставлен в комнату Митрича и Толика и опробован в холостом режиме. На один из вечеров был запланирован запрещенный просмотр, естественно, с выпивкой для души. Риск был приличный, за просмотр «клубнички» в Союзе в это время люди получали вполне реальные тюремные сроки.

Первая же проверка показала, что чудовищный стрекот аппарата слышен на весь коридор, какая тут конспирация!!! Решение по созданию звуковой изоляции было найдено тут же — несколько тяжелых шерстяных армейских одеял наглухо запечатали дверь, и теперь наш стрекочущий проекционный аппарат был почти не слышен. Одновременно, на кухне, с другой стороны коридора включалась музыка, как отвлекающий фон, и таким образом, проходящие по коридору хабиры, военные специалисты — наши соседи по дому, ничего не должны были заподозрить. Ну, играет музыка в кухне у «переводяг», ну и что, обычное дело. В комнате, правда, стало нестерпимо душно, но искусство требует жертв.

Естественно, через несколько же минут после начала просмотра в дверь постучали. Нас охватил ужас — «Замполит!!!». Но нет:

— Мужики, соли не дадите… — настойчиво стучал сосед сверху, Жора Чертов, заподозривший, чертяка, подвох с музыкой в пустой кухне….

Пришлось выдавать и ему «билет» на просмотр, к счастью, он оказался не треплом и нас не сдал.

Фильмы вызвали у меня шок. Пуританская советская мораль никак не предполагала, что можно и в целях развлечения показывать откровенную голую натуру, а не только в Музее Изобразительных Искусств им. А.С. Пушкина, прикрытую фиговым листком. Западный мир тогда уже успешно пережил первую сексуальную революцию и смело двигался к эре видео, которая и наступила успешно буквально через пару лет — я еще застал в Йемене, у местных богатеев, первые видеомагнитофоны, и смотрел первые в своей жизни видеофильмы, все насквозь запрещенной тематики — «венгерские события» 1956 г., и, ясное дело, эротика, невероятно плохого качества, но тем более завораживающая. Потом, как известно, именно видео сыграло свою роковую роль в пробитии бреши в Железном Идеологическом Занавесе….

Ходить в «кино» в Йемене позволяли себе, в основном, только переводчики. Помимо чисто языкового барьера, нахождение в среде йеменских зрителей ограничивало простых советских людей (а в кино было принято ходить под ручку парой, ежели кто женат), крайней антисанитарией и оголтелым хулиганством. Шелухой от семечек мгновенно покрывался весь пол, хруст и свист стояли на протяжении всего сеанса, периодически полицейские врывались в зал и выводили «из фильмы» особо распоясавшихся аборигенов, усмиряя оставшихся длинными палками, в общем — экзотика для большинства советских людей. Да и фильмы были все старые голливудские боевики, да цветистые, слезливые, индийские трагедии, или столь же бессмысленные комедии, не вызывавшие у нас большого интереса. Но вот когда вышел «новый» — 1979 года — «Кинг-Конг», то, естественно, я на него устремился в первую же неделю. Но такого везения я больше не припомню, кинопрокат в Йемене нас не баловал новинками.

Кстати, будет уместно также сказать, что самовольное посещение кинотеатров администрацией было запрещено, существовало понятие режима, и выход в город без сопровождения и вне группы вообще являлся нарушением оного, хотя в большинстве своем народ активно эти правила нарушал. Уж переводчики-то в первую очередь, но формально за несанкционированные походы в кино, или просто отлучку из Жилдома во внеурочное время, можно было вполне схлопотать выговор, или даже быть отправленным на Родину (ну, это в особо циничных случаях, а такие тоже были).

Советские кинофильмы демонстрировались в Хабуре почти ежедневно (в Сане, в центральном нашем гарнизоне, в других гарнизонах — как бог на душу положит), с каждым рейсом Аэрофлота нам доставляли свежие копии выходящих в СССР «блокбастеров», типа «Пираты ХХ века» или «Мимино», или даже первый советский фильм катастроф «Экипаж». Мы смотрели все. Своеобразная эмоциональная подпитка в условиях ограниченного круга общения и избытка свободного времени, не всегда используемого с толком, а часто и совсем без толку, в бесконечных посиделках-застольях.

В фильмах о Родине была Трава. Там были полные, могучие реки и много воды, леса, луга — другая, настоящая жизнь с эмоциями через край, с привычными даже зрительно городами и селами, березками, в конце концов, от которых комом вставало в горле чувство «Большой Земли», мы оказались оторваны от нее на годы и годы.

Про кат

Вообще-то, я хотел сразу назвать эту книгу как-то вроде «Йемен-секс, наркотики и насилие», чтоб позабористей было, это привлекает читателей.

Но с сексом вот никак не получалось найти хоть малейшую зацепку, кроме стыдливых первых просмотров «клубнички» на 8-мм тарахтелке, с насилием вовсе плохо (нельзя же, ей богу считать серьезно насилием пару фингалов по пьяни, поставленных неуравновешенным майором Любичевым своим сослуживцам?), — а вот наркотики, тут дело тонкое!

…Таможенники в Шереметьево-2 были озадачены. Целая группа йеменских студентов ввозила с собой в Москву пышные зеленые веники.

— Это что у вас? — поинтересовались таможенники.

— Да это вроде чая, мы у себя в Йемене завариваем, традиция такая, — «честно» ответили йеменцы.

— Ну раз чай, ладно, но что-то много его…

По первости йеменский «чай» в 70-ые годы, еще имел шансы пересечь границу СССР. Огромные полиэтиленовые мешки, в которых упакованы настоящие веники лиственного кустарника под названием «кат». Только чаем назвать этот кустарник мог только очень находчивый — и веселый студент, ибо по любой международной классификации, а сейчас это уже общеизвестно, кат относится к легким наркотическим растениям. Традиции жевания ката в Йемене много веков, в этом студент не погрешил против истины. Жуют и на другой стороне Баб-Эль-Мандеба, в Эфиопиии, но столь увлеченно и категорично, только в Йемене!

В первый раз я увидел жующего кат на санской улице в первую же неделю командировки. Регулировщик-полицейский, казалось, поражен какой-то болезнью, его правая щека раздулась до невозможных размеров, лицо было желтым, в общем, мне показалось, что парень серьезно болен, может флюс какой или гепатит в такой форме… Но тут же я увидел и водителя старенькой Toyota мини-вэна, с точно таким же флюсом, и не менее желтым на лицо. И даже некоторые подростки на улице, боже мой, были желтыми и у них раздулись щеки!!! Старожилы позже объяснили мне, молодому, что граждане Йемена вне зависимости от возраста и положения, повсеместно и ежедневно, если позволяет доход, жуют кат, листья наркотического кустарника, здесь же в йеменских горах и произрастающего. Жевание ката имеет свой термин — «тахзин», что в переводе означает «хранение», «складирование», ну да, за щекой складируется пережеванная масса, ферментируется слюной, и вот он кайф!!!

За века культвирования кат вытеснил с не сильно плодородных горных терасс большинство «приличных» культур вроде кофе, родиной которого (сорт «арабика») Йемен, собственно говоря, и является. Кат возделывается везде, где только можно, ибо спрос на него — огромный.


<sup>Террасы ката



Впалые обвисшие щеки — характерная черта йеменцев, жующих кат</sup>


Пятница, день выходной в арабских странах, Центральный Рынок Саны, исторический Сук-Эль-Мильх (т. е. «соляной рынок», это дань средним векам, когда соль была на вес золота), рано поутру открываются сотни лавок, на прилавки выкладываются, на крыши развешиваются «веники» ката, особо ценятся (как в чае, кстати!!), первые листья, свежий сбор. Тысячи людей устремляются на рынок для покупки свежего ката для пятничного отдыха c «тахзином», а это недешевое удовольствие, кат стоит по 50 и более риалов за пучок. Государство в сферу потребления ката не вмешивается, народная традиция, с незапамятных времен не подлежит ни осуждению, ни тем более преследованию, кат, хоть и является по сути наркотическим средством, общественно признан и легализован.

Советские люди кат не «тахзинят», да это и непросто чисто физиологически!!!

«Ты жевал кат?» — об этом обязательно спрашивали все, кто слышал о такой традиции в Йемене, не ответить на него было бы нечестным.

Мой йеменский друг Муса, терапевт из госпиталя, женился и пригласил меня на традиционную сельскую свадьбу, недалеко от Саны, но в горах, в своей деревне. По правилам, ехать куда-то в одиночку, без разрешения высокого начальства, Главного Советника к примеру, я категорически не мог, не имел права, но отказаться от такой возможности приобщиться к национальной культуре я тоже не мог, — да простит меня Генерал Филиппов!!

Свадьба в Йемене — это мероприятие раздельное, мужчины празднуют на своей половине дома, а женщины — на другой, и невесту никто в глаза не видит, кроме подруг и родственниц женского пола. Жених и невеста (полностью закрытая чадрой), медленно, под бесконечные песнопения и барабанный бой проходят, в час по нескольку шагов, расстояние в несколько сотен метров до дома мужа, и потом раздельно расходятся каждый по своей половине. Мне этот ритуальный путь длинной в несколько часов порядком надоел, но, что ж делать, такова традиция. Мужчины, образуя коридор, танцуют с джамбиями, мне тоже пришлось подвигаться в такт ритмам «зарубежного фольклора», к удовольствию местного населения. Иностранец на свадьбе, по йеменскому пониманию — к счастью, тем более, если он участвует в ритуале. Женщины кидают на новобрачных цветы, сладости и пшено, по-моему, верещат во весь голос, довольно противно и визгливо, без умолку, изображая таким образом радость.

На ночь был запланирован праздничный «тахзин». Предстояло высидеть несколько часов, разжевывая зеленые листики ката, пока щека не раздуется до размеров теннисного мячика. Что, кстати, довольно некомфортно, даже больно, но йеменцы, постоянно жующие кат, тренирующие мышцы щеки ежедневно, такой проблемы не имеют, однако ж обвисшие щеки в этой ситуации — почти повсеместное явление. Во время «тахзина» гости слушают музыку, бесконечные народные песни под аккомпанемент местного «гитариста», дергающего три струны на какой-то национальной домбре. Довольно скучное занятие, но йеменцы живо реагировали на куплеты, видно они были на злобу дня, не без юмора, но я, к сожалению, ничего понять не смог, только глупо улыбался и жевал, жевал, жевал проклятый кат. Во время «тахзина» предписано пить много воды, идет обезвоживание организма засчет воздействия наркотика, засчет обильного слюноотделения. Часам к 4 утра народ впал в транс, в возбужденное состояние, о сне не было и речи, праздник только начинался. (Говорят, что после хоршего «тахзина» люди не спят по нескольку суток!!) Увы, я ничего похожего не почувствовал, и радость «тахзина» разделить с компанией не мог, как видно, без обычного для любого наркотика привыкания, жевать кат было бесполезно. И невкусно. Больше я кат не жевал, честно!! В общем, что называется, «и я там был, мед-пиво пил, по усам текло, да в рот не попало».

Кстати, многострадальный йеменский кофе, столь безжалостно вытесняемый катом со склонов гор, еще можно было встретить на живописных террасах по дороге из Саны в Таизз. Кофейные деревья, я тоже, естественно, видел тогда в первый раз, и зеленые их мелкие плоды совсем не показались похожими на кофе, кто ж знал, что технология предполагает их сушку и обжарку до характерного коричневого цвета.

Дорога до Таизза занимает около 4 часов, большая ее часть проходила по горам, и потому крутые повороты на 180 градусов — обычное дело, не столь опасно для легковушек, если не разгоняться, но хорошая ловушка для перегруженных грузовиков, вдоль дороги, в ущельях часто попадались остовы сгоревших неудачников, а однажды на дне я видел целую машину «Кока-Колы», не вписавшуюся в сложный поворот.

Проезжали экзотические древние города — горный Ибб, равнинный Домар (в 1985 году, по-моему, почти полностью разрушенный в результате землетрясения)… Йеменские селенья и города исторически, для обеспечения большей безопасности, строились на горах, дома в форме вертикальных башен, все из камня и глины, с виду — крепость. Дома-башни доходят до десятка этажей, высота горных стен, на которых они строились — сотня метров, так что вполне себе крепость. Очень симпатично раскрашены охряно — голубым орнаментом. Не ясно, как они, жители-аборигены, туда на такую верхотуру добирались когда еще не было машин. Говорят, высокой горной проходимостью обладают ослы.

Племена, населяющие горные районы Йемена всегда жили достаточно автономной жизнью, не сильно полагались на центральную власть маликов, или президентов, а в основном на свою, на местную власть шейхов, власть почти абсолютную, феодальную, не сильно политически изменившуюся за тысячелетия такого уклада жизни. Шейхи контролировали свои земли жестко, ответственно, муха не пролетит, даже правительственные военные базы, расположенные на какой-либо исторической территории племени, суверинитетом пользовались постольку-поскольку. Закон племени обладает приоритетом на его территории.

Однажды, наши советские специалисты, были вынуждены укрыться в одном из гарнизонов, после случайной аварии, повлекшей человеческую жертву — племя взяло гарнизон в осаду и только после личного вмешательства Президента и солидной компенсации разрешило вывезти виновника инцидента, инженера Юру Дымова, в аэропорт, откуда он немедленно улетел в Союз. Семья последовала за ним через неделю.

Шейхи содержали даже собственные небольшие армии, иногда с парком бронетехники, с радиостанциями, с небольшой артиллерийской группой. Наших специалистов иногда приглашали что-нибудь починить, и те, по разрешению йеменских властей и Главного Военного Советника, естественно, иногда отправлялись в горы для ремонта техники. Такие командировки считались весьма прибыльным делом, ибо щедрые подарки шейхов за проделанную работу никуда не сдавались, и никем не контролировались, да это и невозможно было сделать.

А уж обильные обеды, по рассказам, были просто царскими. Правда после одного такого халявного обеда, в Таиззе, Митрич наш заболел брюшным тифом, вот ведь угораздило, мы о таких болезнях только из хроники гражданской войны и слышали…


^{Утренние очереди за свежим катом}


Коммуникации

Сегодня я иногда даю студентам одной московской бизнес-школы так называемый «мастер-класс» по «Кросс-культурному менеджменту», есть такая дисциплина. Смысл ее в том (по-моему), чтобы изначально понять, что все народы — разные, понять, принять и научиться управлять мультинациональным коллективом, учитывая эти различия, это, пожалуй, самое главное. Проблема в том, что заставить себя принять, согласиться с тем, что культуры оказывают гигантское влияние на формирование личности, а, стало быть, не могут не сказаться на особенностях поведения человека в различных ситуациях, на особенностях принятия решений им, на управляемости, в конце концов. А это очень трудно, гораздо проще убедить себя в том, что твой народ, твой путь, твой опыт — единственно верный, и чего с ними цацкаться, с иноверцами. Американцы страдают такой болезнью особенно остро.

Историко-культурный аспект кросс-культурного управления чрезвычайно важен для построения эффективной команды, работы вообще. Те, кто слушает такие курсы в теории, часто недооценивают значение фактора историко-культурной разницы народов. А зря.

Мне в этом смысле повезло, я сразу имел возможность окунуться в совершенно другой мир, настолько другой, что сомнений в разнице культур не возникало с первого дня. Помимо чисто внешних проявлений (одежда, оружие, архитектура, пища, да мало ли), поведенческие особенности йеменцев не давали шанса усомниться в их инакости. Огромный отпечаток на народ оказывает доминирующая религия, как бы не противились этому сторонники политкорректности. Ислам — воздух, пища, смысл и основа жизни для подавляющего большинства йеменцев, особенно сельского населения. Можно отнести ритуальную часть ислама к традиции, привычке народа, но от этого ситуация не изменится — все и вся меряется по канонам, меркам слова Аллаха. К этому надо привыкнуть, оставить иногда возникающее раздражение кажущейся несуразностью аргументов, отсталостью взглядов, ничто делу не поможет, только внимательное, уважительное отношение к порядкам, исламом регламентируемым.

Можно по — разному относиться к религии, но не учитывать ее в жизни, в работе в Йемене не удастся. И лучше принять и понять почему пол-двенадцатого утром, например, все офицеры, солдаты без обсуждения и малейшего сомнения прерывают занятия и отправляются по свои углам, совершать полуденный намаз («сала-аз-зухр»). Почему нельзя есть на улице днем, в светлое время, в священный месяц Рамадан, плавно сдвигающийся каждый год на две недели примерно, в соответствии с хиджрийским календарем (а то еще могут и навалять за святотатство!). Почему женщинам очень не рекомендуется ходить в обтягивающих джинсах по старому городу. А если ходишь, то велика вероятность получить камень вдогон, или, как у нас в гарнизоне было один раз, получить выстрел в зад из пневматической винтовки, что очень неприятно, говорят.

Нельзя ругать религию, спорить с основными постулатами («Аллах велик, он един, Магомет пророк его»), нельзя рисовать Пророка — все это может закончиться очень плачевно, что и показывают недавние события вокруг датских карикатур (однозначно — глупость со стороны датчан).

Я арабист, но не мусульманин, и это надо было признать сразу, безоговорочно, не претендовать на религиозную близость к йеменцам, не пытаться «сойти за своего», что еще хуже, да это, впрочем, и невозможно, слишком глубока культурная пропасть между белым христианским миром и исламом (тут я опять не могу не вспомнить карикатурные сцены из телефильма «Русский перевод», в которых юный герой-переводчик шпарит назубок суры из Корана, высказывается на религиозные темы с легкостью, будто всю жизнь провел под минаретом… Так не бывает, и не дай бог вам перейти эту тонкую грань между языком и религией, опасно). Совместно с моими йеменскими друзьями мы нашли приемлемый вариант названия, моей квалификационной категории, объясняющей мой языковый и культурный статус — «мустаслим», близкий к исламу, «исламизированный», но не мусульманин. Даже тут было много лукавства с моей стороны, это слишком высокий статус, и уж точно претензий на большее иметь я был не вправе. В этом статусе я мог обсуждать на полном серьезе какие-нибудь коранические темы, религиозные каноны, в основном, соглашаясь с «логикой», иногда споря, но всегда крайне уважительно, с пониманием — да, мы разные, но я хочу понять вашу религию, понять, почему вы все делаете так, а не иначе. В те годы было не принято, но мы всегда подчеркивали, что мы — ортодоксальные русские христиане по религии, и это вызывало уважение у проникнутых духом ислама йеменцев: все таки религия, пусть и христианство!!

Оговорюсь сразу: Коран, или «Книгу», я не читал, только отдельные айи, пытался со словарем много раз, но слишком затратно по времени, общих знаний языка не хватает, язык архаичен, глубок. Выучил только первую суру, «Аль-Фатиху», даже могу ее петь очень похоже на муэдзина, хотя с годами и этот навык уходит, трудно воспроизвести мелодику, «попасть в ноты», так сказать, хотя с фонетикой у меня все в порядке до сих пор. Ну, и несколько красивых изречений выучил, скорее для экзотики, блеснуть в компании, когда спросят (а просят обязательно!) сказать «что-нибудь по-арабски».

Споры были разные, иногда бывало трудно сдержать улыбку. Вспоминаю свой спор с одним из лаборантов, о том, что цивилизация — это всегда лучше, надо есть ножом с вилкой, и лучше мыть руки перед едой. Хамуд делал круглые глаза:

— А зачем же тогда Аллах дал человеку руки?

Возразить трудно, да и незачем, но руки мыть я лаборантов научил, по крайней мере во время совместного приема пищи, на дежурстве.

Многократно приходилось спорить на тему, Аллах ли создал землю и людей или все-таки это результат глобальной эволюции материи… Надо было находить правильные, не обидные для них слова, учитывая в целом невысокий образовательный уровень. Но мы всегда находили компромисс.

Коран не запрещает пить вино (как многие думают), есть расхожее выражение в арабском о том, что «питие вина — грех», но в Коране прямого запрета нет. Я долго не мог понять в чем же тогда причина столь нетерпимого отношения к алкоголю во многих арабских странах, но понял только тогда, когда услышал одно из изречений Корана: «Не приближайся к молитве, если ты пьян». Под воздействием алкоголя молиться нельзя, это грех 100 %. Но проблема в том, что молятся мусульмане аж 5 раз в день, и, таким образом, честному человеку никак не представляется возможным выпить по-настоящему, чтоб этот абсолютный запрет не нарушить, если только совсем чуть-чуть!!

…Приехав однажды утром на работу, в 6-ую свою, танковую бригаду, я обратил внимание на то, что зам командира бригады, Исмаил, как-то необычно невесел, а у меня с ним были неплохие, почти дружеские отношения, мы в шахматы играли, беседовали часто «о судьбах мира» и пр. На мой вопрос «Что случилось?», он неожиданно ответил:

— Сын вчера умер.

Я был в шоке, пытался утешить, какими мог известными словами, но еще больший шок я испытал, когда он ответил мне на это:

— Бог дал, бог взял. Чего теперь…

Единственное, по-моему, в шахматы мы с ним в тот день не стали играть. Конечно, в семьях у йеменцев было много детей, по 10–12 человек, но такого отношения к жизни я не мог себе и представить.

Я повторюсь, на мой взгляд, йеменцы как народ, очень добрые, отзывчивые, абсолютно лишенные типичной арабской заносчивости, может чуть простоваты в поведении, не испорченные цивилизацией или мега-идеями о своем особом предназначении, им этого никогда в истории не требовалось, подтверждать некую свою миссию, как многим другим арабским племенам — покорителям, кочевникам. Жили себе люди тысячелетия на склонах гор Счастливой Аравии, никого не трогали, отбивались, как могли и когда могли, от иноземных завоевателей, но по характеру — абсолютно мирные люди. Южан испортил «коммунизм», как и все другие народы, прошедшие через его чистилище, но северяне оказались к идеям товарища Маркса невосприимчивы, что помогло им сохранить свою историческую первозданность. Йеменцы по сравнению с другими арабскими народами в моей шкале оценок занимают высшую ступеньку. Они просто лучшие.

Я провел много лет в Ираке, я часто общался по работе и потом, туристом, с египтянами, иорданцами, кувейтянами, марокканцами, тунисцами, да практически с людьми из всех арабских стран, так что сравнивать могу, здесь не стану давать оценок другим народам арабского мира, хотя хотелось бы, знаете…В подметки они все не годятся йеменцам с точки зрения человеческих качеств. Йеменцы — вне конкуренции.

В силу специфики того политизированного, ненормального времени, друзей из числа йеменцев у меня не получилось (как и из числа граждан других стран). Мы сблизились с одним парнем, правда, в конце уже — капитаном ВВС Ноуманом. Он даже потом, когда прилетал на переподготовку в Союз, был у меня в гостях в Москве, мы с ним ездил на дачу к мои родителям, в Ашукинскую, вопреки строгим запретам и для него и для меня, но все равно дружбы настоящей не получилось, слишком уж все отношения были под микроскопом спецслужб, ни к чему это было, ни мне ни ему. Я уже работал в «Разноэкспорте», мне предстояло делать карьеру во Внешторге, а ему — у себя в войсках, где тоже несанкционированные контакты с иностранцами не приветствовались, мягко говоря. Время было такое…

Какое-то время мне казалось, что у нас намечается дружба с Абдурахманом Джейляни, врачом — терапевтом из Госпиталя. Он был грузный парень, чуть за 30, и к тому же чернокожий, абиссинских кровей. Он долго учился в Союзе, ему не все там нравилось, он мне жаловался, что особенно горько ему было, когда его где-нибудь в переходе обзывали «черножопым», «обезьяной», на глазах у его русской жены….

«Абдурахман, это, знаешь, издержки латентного расизма» — я пытался ему объяснить, что, вообще-то русские не такие, мы негров любим. Но дружбы не случилось, он ушел из госпиталя и открыл частную практику, стал очень богатым по йеменским меркам, и плавно пропал с моего горизонта.

…Учиться водить машину я начал сам в 1979 году, в Мафракском гарнизоне. Вот так просто, сел за руль старенького военного джипа Toyota, и стал учиться прямо на поле для строевых занятий, в свободное время. Через какое-то время, оценив навыки, хабиры мои доверили мне вести уже «настоящую», полноприводную Toyota Land Cruiser, по дороге с работы, хотя, прав, конечно, у меня никаких не было, да кто их спрашивал? Ни одного разу, ни одного, ни один дорожный полицейский ни одну машину с советскими специалистами просто так, для разговора не остановил. Да я, честно говоря, не видел, чтоб и йеменцев останавливали «для проверки документов», если только в военное время, да на блок-постах. На дорогах в стране — «гаишников» просто нет, есть только военные, на постах. Во — первых, самих дорожных полицейских в Йемене, прямо скажем, было немного, во-вторых, видимо, у них вообще задача была какая-то другая, может даже именно регулировка дорожного движения, как бы ни абсурдно это не звучало с высоты нашенского, российского опыта организации службы ГАИ-ГИБДД. Это культурологическая разница.

Лирическое отступление: про уникальность российского опыта можно писать много, к сожалению, ничего это не изменит, «гаишники» по-прежнему будут жить по своей «конституции», а мы по своей. Несколько лет назад в Москве у меня был случай, останавливает меня «просто так» гаишник, я спрашиваю:

— А чего вы меня остановили, что случилось такое?

— Как что? В стране война идет, — на полном серьезе отвечает гаишник, увлеченно принюхиваясь и проверяя документы.

Война у них не кончается, вот беда. Кому война, как говориться,…

В общем, по моему глубокому убеждению реформы в России начнутся только тогда, когда ликвидируется служба ГАИ в ее сегодняшнем преступно — коррупционном варианте, и еще когда построят приличный аэропорт № 1, за который не будет стыдно, об этом я уже писал.

…В один из таких рейсов из бригады в Таизз, на спуске с горы у меня лопнуло, просто взорвалось колесо, поймав какую-то кость на дороге, инстинктивно я почти удержал машину, но все равно в конце — концов она перевернулась, вместе с нами, и завалилась в кювет. (Хабиры мои, намного более опытные в вождении, потом вину с меня полностью сняли, это был, действительно, форс-мажор, с этой чортовой костью). Тут же нас облепило местное население, подъехал трактор… и предложил за кругленькую сумму риалов вытащить нас на дорогу. Вот я до сих пор не могу понять, то ли у йеменцев такое потребительское отношение к иностранцам, как к денежным мешкам, то ли они решили на своей собственной армии, то бишь, государстве (у нас были черно — красные, «танковые» армейские номера) таким образом заработать. А может просто попался нехарактерный корыстный хлопец, а я уж обобщения делаю…Но осадок остался. Чужая душа — потемки, это правильно говорят, тем более чужая культура и чужой уклад жизни.

Работа и «рабство»

Совсем недавно я встретился со своим «однополчанином», Анатолием Кушниренко, тем самым Толиком, с которым в далеком 77-ом приземлился впервые на благословенной земле Счастливой Аравии. Теперь он, конечно, уже давно Анатолий Иванович, давно демобилизовался из армии, но формы не теряет, да и арабский не забывает, с ним связана работа, что порадовало, ведь столько лет прошло. (Я, например, уже почти 18 лет с арабским не связан, иногда только для развлечения коллег из арабских стран демонстрирую былые способности, да с таксистами где-нибудь в Париже или Цюрихе разговоришься ненароком…). В коротком нашем, захлебывающемся от эмоций и воспоминаний разговоре, то и дело всплывали «а как мы тогда, а?», «а помнишь?»… Помнишь?

«Помнишь, как Митрич из машины выпал?»

Помню, еще бы, сам ехал тогда в компании в гости к Исмаилу, очень мы удивились, когда на очередном повороте вдруг не увидели в машине Митрича. Слава богу, он только поцарапался чуть, вывалившись в кювет из открытого армейского джипа.

«Помнишь, как наклейки с машин снимали?».

Стыдно, но, конечно, помню. Блестящие пластмассовые наклейки Toyota, Nissan, и прочие… Машины, конечно, в Сане далеко не первой свежести, все битые — перебитые, но разве это оправдывает юношеский вандализм? Хорошо еще нам никто не навалял за это дело…

«Помнишь, как к медсестрам из Госпиталя за спиртом бегали?»

Убей, не помню, значит — не бегал. Или бегал?

Увы, далеко не все, как оказалось, мы помним. Память избирательна, то что значимо для тебя, отложилось яркой вспышкой, взрывом в глубинах сознания и периодически мучает ностальгией, приходя картинками прошлой жизни, вкусом прошлых лет, забытых эмоций во сне, то совершенно ничего не значит для людей, живших в это время на одной с тобой планете, в одной стране, даже в одном общежитии. А что-то значит, и именно это сближает, заставляет увлажняться глаза, искать старые телефоны, и надеяться, что все это будет вечно. И всегда кажется, что еще будет время, вот соберусь с мыслями, все как следует вспомню и напишу, надо бы собраться всем… Не будет лучшего времени, чем сейчас, сегодня, когда ты об этом только подумал, нечего откладывать, это все иллюзии, что будет время — его, увы, катастрофически не хватает на всех и для всего. Поэтому я и решил описать свой первый виток рабочей карьеры, пусть и такой замысловатый, именно сейчас.

Вся жизнь в колонии четко делилась на собственно работу, и на «внерабочее» время, которое, однако, редко можно было назвать совершенно свободным. Нет, конечно, удавалось и в город выбираться, не каждый день, но удавалось по магазинам или так, погулять по улицам. Совместные праздники отмечать разрешалось. Всегда оставалась в запасе ночь: и для книг и для писем…

Работа переводчика — не в собственно переводе переговоров, приемов, встреч, лекций, но и в «обслуживании» специалиста — подай, принеси, сходить в город, в дуккян, поторговаться. При нормальных отношениях ничего сверхсложного в этой сервисной составляющей нет, хуже, когда хабир по каким-то причинам, чаще просто из-за нереализованных начальственных амбиций, принимает позу начальника и «ставит» переводчика, т. е. играет в настоящую армию, по типу «я начальник — ты дурак», а это, к сожалению, бывало часто.