Житинский Александр

Брат мой меньший

А.Н. Житинский

БРАТ МОЙ МЕНЬШИЙ...

Посвящается Наташе Гусевой

Упрямый зимний вечер крадучись входит в город и тут же вступает с ним в медленный поединок. Исход этого поединка предрешен заранее, но тем не менее он повторяется изо дня в день. Ночь рождается во дворах и медленно через узкие проходы, переулки, арки выползает на улицы. Где-то за спиной шумит, не сдается проспект - он залит огнями, но со двора в окна домов уже смотрит ночная темень. А высоко над крышами, как над горами, поднимается розовато-оранжевое зарево городской иллюминации. Мутный свет заливает все небо, из-за него совершенно не видно звезд. Но если подышать на оконное стекло, то звездами кажутся окна домов напротив. Исчезая и вспыхивая вновь, они складываются в странные, незнакомые созвездия - каждый вечер новые.

Из трещины, проходящей через полстекла, подуло морозным воздухом. Ильцев поежился и отошел от окна. Постояв несколько минут в темноте посреди комнаты, он лег на диван и, раскинув руки, уставился в темноту туда, где должен быть потолок. За стеной послышались гитарные аккорды и негромкое пение. Это Васька, сосед Ильцева, сочиняет новую песню. Интересно, о чем? Наверное, опять о любви. У Васьки все песни о любви. Ильцев прислушался.

...И спрятав за киоск Союзпечать,

Где, как свои, скрывали нас газеты,

Я так хотел ее поцеловать,

Но подбородком ткнулся в сигарету...

Так и есть, опять о любви. Откуда у Васьки такое любвеобилие? Живет вроде один, никуда не ходит. Чужая душа - потемки. Впрочем, своя тоже...

Резкий телефонный звонок прервал раздумья. Ильцев встал, отгоняя мысли, и подошел к столу. Брать трубку не хотелось - он несколько раз включил и выключил настольную лампу, постоял, нагнувшись над столом, подождал. Телефон упрямо дребезжал, даже трубка подрагивала. Вот черт, придется брать.

Але.

- Можно попросить к телефону Аркадия Ильцева? - произнес приятный, уверенный в себе баритон. Ильцев сразу же представил себе его обладателя лет двадцати пяти - тридцати, круглое, чисто выбритое лицо, умные карие глаза, темные, чуть вьющиеся волосы, модный пиджак и скромный галстук. Такие типы обычно нравятся девушкам.

\"Зачем я только потащился к телефону? Лежал бы себе и все, а телефон позвонил бы немного и перестал. Так нет же - встал, даже \"але\" сказал. Теперь надо что-то говорить\".

- Минуточку... Как вы говорите? А из какой палаты? - сымпровизировал на ходу Ильцев и затих в ожидании результата.

Обладатель приятного баритона явно был озадачен, он растерянно сопел в трубку, не решаясь что-то сказать. Его самоуверенность куда-то исчезла, Ильцев это почувствовал.

- Извините, это не квартира? - наконец собрался с мыслями обладатель баритона, уверенность к нему вернулась, но не вся.

- Это клиника имени Ганнушкина. Номер надо правильно набирать, молодой человек, - наигранно раздраженно выпалил Ильцев и бросил трубку.

Нечего из меня знаменитость делать! Нечего!

Несколько минут Ильцев сидел у телефона, опять балуясь выключателем лампы. Повторного звонка не последовало - психология обладателя приятного баритона была разгадана точно. Попав не туда, они не звонят еще раз, потому что уверены: ошиблись не они, а тот, кто дал им номер. Кто дал? Да мало ли кто мог дать... Наверное, кто-то из старых знакомых.

Лион Фейхтвангер

Старые знакомые... Где они теперь, те, кто когда-то считался друзьями? Только Герка один и есть. Ильцев учился, учился - все вокруг со временем изменилось, а он остался таким же, как был. В свои двадцать два года он был стеснительным, чутким, инфантильным юношей. Все время чем-то занят, как-то некогда было повзрослеть...

ЛИСЫ В ВИНОГРАДНИКЕ

Ильцев оставил свет включенным и опять улегся на диван. Настольная лампа вполне заменяла бра.

Возле дивана, прямо на полу, ворох газет. \"Ах да, я же про них совсем забыл, а ведь собирался все перечитать\".

Не говорите мне о «судьбе». Политика — вот что такое судьба. НАПОЛЕОН
Это событие заинтересовало Ильцева с самого начала, но не больше чем наблюдения делийских парапсихологов или новые данные о встречах со снежным человеком. Многое он прочитал сразу, другое пересказали знакомые. Такие вещи всегда на слуху. Но теперь, когда он сам сыграл в этом заметную роль, Ильцев решил перечитать все заново, с самой первой публикации...

Само понятие судьбы, понятие «шикзаля» — предрассудок, ерунда… СТАЛИН
\"5 марта Крымская обсерватория зарегистрировала в области созвездия Орла неизвестный космический объект, поведение которого наблюдателям показалось странным. Мнения о его происхождении разошлись...\"

Эта маленькая заметка еще не привлекла большого внимания, но она стала ядром снежного кома, растущего со страшной силой.

Художественное изображение истории более научно и более верно, чем точное историческое описание. Поэтическое искусство проникает в самую суть дела, в то время как точный отчет дает только перечень подробностей. АРИСТОТЕЛЬ
Всего через несколько дней появилась вторая заметка, такая же маленькая, но уже настораживающая: \"Установлено, что объект, замеченный ранее Крымской обсерваторией, движется в сторону Земли по необычной для космического тела траектории. Он привлек внимание крупных ученых всех стран. Высказано много противоречивых версий. Все обсерватории мира ведут постоянное наблюдение...\"

Мы хотим взять из прошлого огонь, а не пепел. ЖАН ЖОРЕС
Чуть позже подобные заметки появились во многих газетах беспристрастная констатация фактов, никаких попыток толкования. Но вот уже какой-то еженедельник на всю полосу публикует интервью с видным западногерманским астрономом \"В настоящий момент, - говорит тот, - я могу смело утверждать, что неизвестное тело представляет собой правильный конус скорее всего искусственного происхождения. И вершина этого конуса сориентирована в сторону движения, а именно в нашу с вами сторону...\"



Еще около месяца длилась неопределенность - каждая газета по-своему объясняла феномен читателям. Каких только невероятных выдумок не было: от войны миров и второго пришествия до оптической иллюзии и массового гипноза. Общественность бурлила.



И вот уже в июне астрофизик И.Г.Волохов официально заявил: \"Опираясь на данные вычислений размеров этого объекта и наблюдение за его поведением, я предполагаю, что это космический корабль неизвестной конструкции и цель его полета, по-видимому, Земля. Я думаю, что мы имеем дело со столь долгожданным визитом инопланетян\".

Ильцев хорошо помнил, какой отклик вызвали эти слова во всем мире. Одна газета писала: \"Миллионы телескопов направлены в небо, миллионы ученых ломают голову над загадкой, миллиарды людей спрашивают: неужели контакт? Неужели братья по разуму?\"

Вступление

Другая была не так оптимистична: \"На нашу долю выпала редкая удача: нам предстоит увидеть братьев по разуму с других планет. Но не придется ли нам, людям, краснеть, глядя им в глаза? Посмотрите, в каком виде предстанет перед ними наша родная Земля!\"

А третья вообще пугала межпланетной войной и писала...

Начинается роман «Лисы в винограднике», названный также «Оружие для Америки».

Снова зазвонил телефон. Опять, что ли? Ильцев решительно снял трубку, готовый вновь сыграть вахтера в психбольнице.

В нем повествуется об остроумном безумии, хитрой глупости и благовоспитаннейшей испорченности гибнущего общества.

- Аркадий, привет! - не дожидаясь тривиального \"алло\", весело кричал в трубку Герка Туманов, биолог и единственный друг Ильцева. - Слышишь, тебе собака не нужна? Дог! Приятель один раздает. Даром.

Вы найдете здесь очаровательных женщин, блистательных, ветреных мужчин, ум в сочетании с пустой душой и большую душу в сочетании с неумелой рукою,

- А сам почему не берешь? Привет, - без энтузиазма отозвался Ильцев. Герка - это, конечно, совсем другое дело, но тоже некстати.

и великого человека среди дураков,

- Я беру! Уже взял. А у него еще есть, - не унимался Герка.

и театр, и политику, и вражду, и похоть, и дружбу, и флирт, и дела, и любовь,

- Не до собаки мне, - проворчал Ильцев.

и вечно неизменное в непрестанной перемене.

- А-а... Понятно... - протянул Герка. - А может, знакомым каким-нибудь нужна? Спроси.

Вы найдете также в этой книге людей, которые верят, что законы бытия можно познавать все больше и больше

- Ладно, спрошу. Пока.

и что, приспособляясь к этим законам, можно все больше и больше одухотворять мир.

- Пока.

Кроме того, роман расскажет о той борьбе людей, идей и понятий, которая разгорается вокруг экономического переворота.

Ильцев медленно повесил трубку.

Эта книга не преминет поведать и о слепоте человеческой к историческому прогрессу,

и о той нерасторжимой связи, которой все и все связаны между собой, но которую видят только немногие,

\"Молодец все-таки Герка, настоящий друг. А ведь небось уже успел прочитать. Другой бы на его месте бросился поздравлять, кричать: \"Ну, ты теперь у нас гений!\", наговорил бы кучу глупостей, от которых потом на душе неприятный осадок. Только настроение испортил бы, потому что видно не от чистого сердца, неправда... Это от желания продемонстрировать свою близость к знаменитому человеку, совсем не из любви к нему, а от любви к себе, от эгоизма. И хорошо еще, когда это видно. А если - нет? Такие ведь тоже будут обязательно. Сейчас развелось много трущихся вокруг дела людей. Что им нужно? Неясно... Герка - совсем другое, Герка - друг. Он ведь даже не спросил ни о чем. Словом не обмолвился. Молодец, понимает\".

и о вере в медленный, медленный, но верный рост человеческого разума между последним ледниковым периодом и тем, что наступит.

Ильцев вернулся к чтению.



Десятка два газет с броскими заголовками на всех языках сообщали потрясшую мир новость: \"12 сентября неподалеку от города Мунайлы Казахской ССР при попытке приземлиться потерпел аварию инопланетный космический корабль. В момент падения на борту корабля находились два пилота, внешне не отличимые от земных людей. В результате произошедшего взрыва один из них погиб, второй находится в крайне тяжелом состоянии. Все силы лучших медиков Земли направлены на спасение единственного представителя внеземной цивилизации. На внеочередном заседании ООН была сформирована Комиссия по контакту, в которую вошли...\"

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Ильцев отложил газету: кто вошел в Комиссию, он знал и так.

«ОРУЖИЕ ДЛЯ АМЕРИКИ»

В течение двух месяцев газеты публиковали сводки о состоянии здоровья инопланетянина. Оно постепенно улучшалось, но это радовало только неискушенных, члены Комиссии понимали, что нормального, полноценного контакта уже не получится. Требовались обходные пути, один из которых предложил ученый совет института прикладной лингвистики. В этом институте проходил практику студент Аркадий Ильцев.

Предложение ВНИИПЛа также попало на страницы прессы:

\"...В обломках корабля экспертная комиссия нашла несколько инопланетных книг и звукозаписывающий прибор с фонограммой разговоров членов экипажа во время полета...

Всесоюзный научно-исследовательский институт прикладной лингвистики (ВНИИПЛ) выступил с предложением попытаться расшифровать язык инопланетян и в случае удачи вести диалог на родном гостю языке, это намного облегчило бы контакт.

Предложение было обсуждено Комиссией по контакту и одобрено всеми ее членами. Копии книг и кассеты с записью разговоров переданы в распоряжение ВНИИПЛа.

Согласно решению Комиссии по контакту и коллегии врачей гостю ежедневно показывают видеофильмы, повествующие об истории Земли, ее флоре и фауне.

Коллегия врачей, наблюдающая за здоровьем инопланетянина, утверждает, что он пока еще не готов к контакту...\"

Потом было еще несколько заметок: как же без них - люди ждали сенсации, а ее не было, прилетели братья по разуму, а ничего не произошло... Ильцев не стал читать эти статьи - вода.

Перед тем как открыть последнюю, вчерашнюю газету, Ильцев долго смотрел в потолок отрешенным взглядом. Это была статья о нем.

\"Сотрудник НИИ прикладной лингвистики Аркадий Александрович Ильцев, применив оригинальный метод, создал программу, позволяющую с помощью компьютера расшифровывать язык инопланетян. Значение этого открытия трудно переоценить...

Узнав о том, что землянам известен его язык, наш инопланетный друг настоял на немедленном контакте.

Несмотря на то что состояние здоровья гостя до сих пор не пришло в норму, контакт назначен на 27 декабря. Диалог будет осуществляться с помощью компьютера-переводчика системы Шпагина-Браве.

В контакте будут участвовать...\"

Далее следовал перечень глав государств, ведущих ученых и врачей. Последним в списке значился \"А.А.Ильцев, лингвист\".

1. Бомарше

\"Чепуха! Чушь... Почему вдруг \"сотрудник НИИ\", неудобно даже... Не было никакого \"оригинального метода\", все было не так. Вначале было любопытство, простое ребяческое желание попробовать свои силы в большом сложном деле. Не для того, чтобы сделать открытие, и даже не для того, чтобы помочь людям, как обычно говорят в таких случаях, а просто ради интереса. Это была игра... И вдруг появился алгоритм! Он сам собой всплыл у меня в мозгу, казалось, я не имею к этому никакого отношения! Я удивился: из ничего вышло что-то. И не просто что-то, а то, что не вышло у тех, кто специально добивался этого, у десятков маститых лингвистов и целых коллективов. На смену удивлению пришло беспокойство и сомнение. Смогу ли я написать эту программу? Возможно ли вообще написать такую программу? Я начал относиться к своей затее всерьез. Вот тогда только началась настоящая работа, в ход пошли все знания, которые я имел. И вот хрупкая нить стала медленно сворачиваться в круглый, аккуратный клубок. Весь день я добросовестно исполнял свои обязанности, благо они нетяжелы, а в голове постоянно вертелся этот клубок, на который один за одним ложились правильные витки. Все это время я не думал о том, что буду делать после, я просто работал... Был какой-то азарт. Когда же все стало на свои места, я ужаснулся: это открытие! И сделал его я! А что дальше? Ученый несет ответственность за свое открытие... А я? Я же не собирался... Я просто... Я не хотел делать открытия\".



Дорога из Версаля в Париж шла по чудесной, зеленой местности. Утром лил дождь, но сейчас тучи рассеялись, показалось солнце, и Пьер наслаждался влажной свежестью прекрасного майского дня.

Все смешалось в голове Аркадия Ильцева, вопросы, не успевая найти ответ, давили друг друга. Он не заметил, как погасил свет и заснул. Ему приснилось, как огромный человек в длинной голубоватой одежде вручает ему красивый, сверкающий меч. Он рад такой чести, ему доставляет удовольствие смотреть, как блестит и переливается лезвие меча в лучах восходящего солнца, но человек показывает куда-то в сторону и легонько подталкивает его. Он оборачивается и видит серо-фиолетового стоглавого дракона, извивающегося на зеленой траве и тяжело дышащего пламенем, - так вот для чего ему дали меч. Но он совсем не хочет, да и не умеет драться...

На следующий день Ильцев проснулся поздно. Он не спеша привел себя в порядок, плотно позавтракал и вышел из дома.

Еще вчера, возвращаясь из Лондона, он был полон сомнений, он боялся, что из-за перемен в кабинете все его дело, которое он так тщательно продумал и с таким трудом продвигал, пойдет прахом. Подобные неудачи на него уже сваливались. Но на этот раз все сошло хорошо. Долгий, откровенный разговор с министром показал, что Версаль клюнул на его предложения. Граф Вержен проявил к планам Пьера интерес гораздо более глубокий, чем можно было предположить на основании сдержанных и осторожных писем графа. Обещания, которые ему дало сегодня правительство, превзошли все его надежды; большое дело было почти сделано.

Официальный контакт был назначен на вторую половину дня, но Ильцев должен быть там раньше: нужно компьютер приготовить к работе.

Карета Пьера подъехала к перекрестку, откуда шла дорога в Кламар. Пьер приказал кучеру ехать медленнее. Он откинулся на спинку сиденья и, слегка улыбаясь, стал размышлять о том, чего он добился.

Толкнув ладонью стеклянную дверь с надписью \"предъяви пропуск в развернутом виде\", Ильцев вошел в просторный холл. Он всегда тушевался в такой обстановке - стекло, мрамор, цветы по углам, мягкие кресла. Он достал пропуск, но в холле не было никого, лишь большой разлапистый фикус гордо смотрел на Ильцева из круглобокого бочонка, поставленного на табурет...

Пьер Карон де Бомарше провел последнее время в Лондоне в качестве тайного агента французского правительства. Дела, поручавшиеся этому ловкому, проворному человеку, были темные, грязноватые, не первой важности. Занимая весьма небольшую часть его времени, они оставляли ему досуг для более значительных проектов.

Предъявлять пропуск было некому, Ильцев направился в глубь прохладного холла, к широкой мраморной лестнице.

С той самой поры, как между королем Англии Георгом Третьим и его американскими колониями пошла распря, Пьер Карон де Бомарше со всей страстью стал на сторону американцев, на сторону мятежников. Подобно многим другим интеллигентам Парижа и даже Лондона, он приветствовал «бостонцев», «инсургентов», как людей, борющихся за осуществление великих идеи французских и английских философов. Эти люди были полны решимости вести простую, близкую к природе жизнь, отказавшись от того изуродованного условностями, предрассудками и деспотическим произволом существования, которое влачили в Лондоне и Париже. Люди Нового Света желали построить свой государственный уклад на основе свободы, разума, близости к природе. И этих-то людей английский король хотел заставить огнем и мечом отказаться от их благородных намерений.

Помещение, приготовленное для контакта, напоминало нечто среднее между больничной палаткой и палатой государственного парламента. В ней уже было полно людей: члены Комиссии, врачи, репортеры, обслуживающий персонал - каждый занят своим делом.

Пьер был всей душой за американцев, их делу он помогал не только словом, но и действием. Во всех кругах лондонского общества к нему относились доброжелательно, он дружил с вождями консерваторов и либералов, у него была возможность узнавать самые разнообразные подробности конфликта с колониями. Он собрал богатый материал, привел его в систему, сделал выводы и, хотя никаких поручений на этот счет никто ему не давал, посылал Людовику Шестнадцатому и его министрам донесения, отличавшиеся знанием дела, ясностью, дальновидностью. Вспоминая сегодня эти свои отчеты, Пьер был вправе гордиться собою: он, никем на то не уполномоченный тайный агент, с самого начала разглядел существо англо-американского конфликта лучше, чем официальный королевский посланник. События подтвердили его предсказания.

Молодая журналистка, узнав Ильцева, бросилась к нему и, строя глазки, попросила сказать пару слов. Ильцев не ожидал этого и очень смутился.

- Извините, я занят, - заявил он, стараясь не смотреть на девушку. Необходимо подготовить компьютер...

Вывод же, заключавший все его доклады версальскому кабинету, представлял собой настоятельное требование ослабить Англию, оказав поддержку повстанцам. Конфликт англичан с колониями давал Франции единственную возможность избавиться от унизительного мира, навязанного ей Англией двенадцать лет назад.

В этот момент в зал вошел председатель Комиссии - сравнительно молодой директор НИИ социологии, и девушка тут же переключилась на него, а Ильцев занялся привычным делом - программированием. Закончив, он выяснил, где буфет, спустился, перекусил и вернулся назад. Ильцев обжился в непривычной обстановке и перестал обращать на что-либо внимание.

Пьеру, конечно, было известно, что французское правительство не выступит открыто на стороне американских мятежников. Это означало бы войну с Англией, а для такой войны ни флот, ни армия не были еще достаточно сильны, не говоря уже о жалком состоянии финансов. Но Пьер знал, как выйти из трудного положения.

В последние минуты перед контактом Ильцев не чувствовал ни волнения, ни любопытства, в нем жило странное чувство обыденности всего происходящего. Он был занят своим делом, и эта сосредоточенность подавляла все остальное.

Он удовлетворенно улыбнулся. Он писал отчеты и давал советы, искренне стремясь помочь американцам отстоять дело свободы и разума. Но порой идеальные побуждения приносили и материальную выгоду. Кто считает, что поживиться на правом деле предосудительно, — дурак. Он, Пьер, не дурак. Чутьем искушенного дельца и привыкшего к интригам политического агента он сразу почувствовал, что борьба за свободу, если ее надлежащим образом направить, принесет не только духовную, но и материальную пользу.

Ильцев не заметил, как два человека в белых халатах осторожно вкатили тележку, на которой полулежал инопланетянин. И только когда они остановились в центре зала, а кресла, амфитеатром поднимавшиеся вокруг них, заняли члены Комиссии, Ильцев понял, что контакт начался. Он быстро ввел программу, так что его замешательства никто не заметил.

Итак, понимая, что Франция еще не может позволить себе военный конфликт с Англией, Пьер хотел склонить французское правительство к тому, чтобы оно поначалу тайно поддерживало американцев, никак себя этим не компрометируя. Пусть частные лица, коммерсанты, поставляют инсургентам оружие и все необходимое — с виду на свой страх и риск, но втайне субсидируемые и всячески поощряемые французским правительством.

Диалог разворачивался плавно, размеренно, как будто не в первый раз. Инопланетянин, не скрывая радости, отметил достижения земной науки и техники, рассказал об успехах своих соотечественников. Его цивилизация оказалась старше земной и заметно обогнала ее. Во время рассказа гость легко переходил с одного на другое, помогал себе картинками из книг о Земле, которые получил накануне, часто улыбался - словом, вел себя, как простой землянин, разве что говорящий на неизвестном диалекте. Вскоре члены Комиссии узнали, что его планета мало чем отличается от Земли. Атмосфера ее сходна с земной. Развитие животного и растительного мира шло примерно теми же путями. Жизнь на его планете существует всего на несколько тысячелетий дольше, чем на Земле.

После долгой неопределенности, после того как он уже отчаялся увлечь министра иностранных дел графа Вержена своим планом, расчеты Пьера наконец оправдались. Сегодня министр решился, сегодня он поручил Пьеру организовать предприятие в точности так, как тот предлагал. Снабжая инсургентов оружием и прочими материалами, Пьер может отныне аттестовать себя Тайным Уполномоченным французского короля.

Перелистывая картинки, гость вдруг спросил:

Он был доволен собой. Он ловко провел нелегкую беседу с министром, он достойно увенчал все свои хитроумные приготовления.

- Здесь много о низших, но ничего не сказано о...

Да, повстанцы нуждались во многом. Снаряжение их было поистине жалким, производительность их убогих фабрик — ничтожной. А нужно было полностью экипировать тридцать тысяч солдат. Министр спросил Пьера, действительно ли он и его деловые друзья способны поставить и перевезти за океан такое обилие товаров.

Последнее слово компьютер не перевел, и смысл фразы ускользнул от членов Комиссии. Кто-то спросил:

- Кого?

— Да, да, да, — ответил Пьер, ответил решительно и сразу, но тут же добавил: — Конечно, при условии, если королевский арсенал даст нам оружие по льготной цене и если нас не будут ограничивать в финансах.

Гость повторил, но компьютер снова промолчал. Ильцев понял, что сказанное пришельцем не имеет аналогов ни в одном из земных языков. Вскоре это поняли и остальные. По рядам прокатился гул удивления.

Граф Вержен сказал, что свяжется с военным министром, а затем перешел к самому щекотливому пункту. Он спросил Пьера, каковы размеры правительственной субсидии, на которую тот рассчитывает.

- Кто они такие? - спросил председатель. - Расскажите о них подробнее.

Пьер уже заранее решил, что возьмется за это предприятие, если получит от правительства субсидию не меньше чем в миллион ливров. Но сейчас, когда министр собирался доверить ему огромные поставки, он понял, что до сих пор весь этот план был для него только игрой, и вместе с восторгом перед большой и почетной задачей его охватил страх: под силу ли его финансам и его кредиту такое гигантское предприятие. Миллион ливров — основа до смешного ничтожная, когда речь идет об экипировке тридцатитысячной армии. По если попросить больше, если попросить слишком много, тогда, может быть, все пойдет насмарку.

Глядя с напускным спокойствием в выжидательно улыбавшееся лицо министра, он лихорадочно думал, какую сумму назвать.

- Как, вы не знаете?! Их разве здесь нет?! - инопланетянин был удивлен не меньше землян. - Это живые существа, превзошедшие нас в развитии, - он жестом изобразил в воздухе ступеньки. - Они - вершина эволюции на нашей планете. Для них нет тайн. Любая информация в определенном радиусе, - он описал в воздухе круг, - им доступна. У них так устроена нервная система. Это крупный ароморфоз - им не надо думать, они и так все знают. Мы с ними в симбиозе. Корабль, на котором я прилетел, сконструирован ими, но сделали его мы, потому что они ничего не могут делать. Конструкция корабля выше понимания людей, это удел... их. Только в содружестве мы смогли достичь всего... Но условия этого сотрудничества... симбиоза диктуют они, потому что могущественнее нас. Это напоминает ваши отношения с домашними животными. - Наверное, для наглядности он открыл книгу и показал всем фотографию собак Белки и Стрелки в космосе, при этом тыкая указательным пальцем себя в грудь.

— Я полагаю, — сказал он, — что трех миллионов хватит.

Последовала небольшая пауза, во время которой они смотрели друг на друга.

«Сейчас решается судьба Америки и моя», — думал Пьер.

Все, кто был в помещении, пораженные, замерев, затаив дыхание, смотрели на него. Когда он закончил, потянулась тяжелая пауза.

— Мы можем обещать вам два миллиона, — сказал наконец министр. — Один миллион дадим мы, второй добудем вам у испанцев.

На этом первый раунд диалога был прерван.

Почти оглушенный этим невероятным успехом, Пьер возвращался теперь в Париж в сиянии великолепного майского дня. Карета, в которой он ехал по прекрасной зеленой местности, была, пожалуй, слишком роскошна, спереди восседали кучер в богатой ливрее и грум-арапчонок, сзади — с дурацкой важностью, одетый в еще более богатую ливрею, пялил глаза лакей. Да и у самого Пьера, в сверхмодном костюме и с огромным брильянтом на пальце, вид был донельзя роскошный.

Он имел полное право устать. Эти последние дни были очень утомительны: ликвидация дел в Лондоне, спешка в пути, разговор с министром. Но Пьер не давал себе поблажек. Несмотря на склонность к полноте, он в свои сорок четыре года производил впечатление молодого человека, ему вполне можно было дать тридцать пять. Мясистое лицо его было румяно, слегка покатый лоб чист, карие глаза глядели выразительно и умно, под острым, прямым носом улыбались полные, красиво очерченные губы. Мягкий подбородок, разделенный ямкой, и маленький второй подбородок, выступавший из воротника дорогого кафтана, придавали его хитрому лицу добродушное выражение.

Ильцев вышел на улицу. Смеркалось. Ветер подхватывал мелкий снежок и неприятно бил им в лицо. Члены Комиссии прощались, хлопали дверцами автомобилей и разъезжались. Ильцев направился в сторону метро.

Проезжали Исси, и чем ближе был Париж, тем быстрее работали мысли в голове Пьера.

- Аркадий Александрович, - окликнули сзади.

Фирма, которую он собирается основать, должна позаботиться и о внешней представительности. Его контора на улице Вьей-дю-Тампль, Отель-де-Голланд, — здание и без того ветхое, за время его пребывания в Лондоне пришло в полное запустение. Он его перестроит и обставит заново. Сразу же ему пришло в голову и название будущей фирмы. Он возьмет испанское имя, он любит Испанию, Испания всегда приносила ему счастье, он назовет фирму «Родриго Горталес». Он усмехнулся: отныне он, значит, сеньор Родриго Горталес. На должность управляющего он пригласит, конечно, Поля Тевено. Правда, Поль очень молод, и к тому же он человек больной. Но Поль испытан уже не раз и не два, он предан ему, Пьеру, он глядит на него, Пьера, с восхищением, он посвящен в его запутанные финансовые комбинации и сложные секреты, он очень талантлив, он обладает способностью наводить порядок там, где ему, Пьеру, уже не разобраться.

Ильцев обернулся.

Из открытой дверцы \"Волги\" выглядывал председатель.

Два миллиона ливров — это звучит внушительно. Но дело идет об экипировке тридцатитысячного войска и о судах, которые должны доставить в Америку эту гору грузов. Просто счастье, что, торгуя лесом, он установил прекрасные отношения с крупнейшими судовладельцами. Как бы то ни было, свой кредит ему придется расширить до предела. Миллионов пять-шесть придется вложить в дело сразу же. Но когда еще да как еще заплатят американцы? На мгновение он почувствовал озноб. Он затеял очень большую игру. Но он тотчас же совладал с собой. Как бы ни обернулось дело, торговать мировой историей заманчивее, чем торговать лесом.

- Вам в какую сторону?

- Ленинские горы.

Жаль только, что все предстоит делать втайне. Ему хочется говорить, ему хочется прокричать на весь мир, какую задачу на него возложили. Но Вержен настоятельно просил его молчать. Всеми средствами нужно поддерживать видимость частного предприятия, ведущего самые невинные дела на свои собственные средства. Англичане и без того создадут сотни трудностей, они засыплют нотами министра иностранных дел. Если Пьер допустит неосторожность, ему нечего рассчитывать на заступничество Версаля, напротив, тогда его беспощадно бросят на произвол судьбы; министр, обычно весьма вежливый, разъяснил ему это до невежливости деловито и сухо. Значит, о своей всемирной миссии Пьеру нельзя говорить ни с кем, кроме нескольких деловых друзей и нескольких старших служащих. Он вынужден будет сносить вражду и насмешки в качестве какого-то там мосье де Бомарше и не сможет даже заткнуть рот насмешникам и недоброжелателям, раскрыв перед ними свои козыри.

- Мне туда же. Садитесь - подвезу.

Ильцев сел.

Но эти неприятные соображения сразу исчезли при мысли о той огромной роли, которая выпала на его долю. Любому ясно, что без помощи Франции восставшие американцы пропадут. И вот он, он один, Пьер де Бомарше, благодаря своему усердию, своей страстности, своему красноречию, своему знанию людей, своей гибкости добился от бесхарактерного короля Людовика, от его тщеславных министров принципиального согласия на эту помощь. И только от его ловкости зависит теперь, получат ли американцы обещанное подкрепление, а если получат, то в каком размере. Судьба Нового мира, прогресс человечества зависят от его, Пьера, хитрости и ума.

Машина легко шла по ровному, желтому от света фонарей проспекту. А по краям его, по тротуару, покрытому утоптанным снегом, шли люди. Казалось, они существуют в другом измерении. Но время от времени кто-нибудь отделялся от толпы, садился за руль и вливался в живой блестящий поток, похожий на струю ртути.

Воображение быстро рисовало ему будущее. Он видел в складах французских портов непрестанно растущие штабеля ружей и горы мундиров, видел пузатые суда фирмы «Горталес и Компания», видел, как они уходят в море, груженные пушками для повстанцев, видел, как возвращаются, груженные индиго и табаком, — для него, Пьера. Он заранее наслаждался успехом своего плана. Да, предприятие, которое он затеял, — это та высокая задача, о которой он давно мечтал, задача, достойная Бомарше.

Почти всю дорогу молчали. И только у самого дома Ильцев спросил:

Он справится со своей задачей. Он обделывал дела, может быть, и не столь важные, но еще более трудные. И в то время, как с каждым оборотом колес он приближался к своему городу Парижу и к своей новой, захватывающей дух деятельности, в памяти его быстрой чередой проносились пережитые злоключения и радости.

- Что вы думаете делать?

Председатель понял, что он имеет в виду:

Позади у него было множество невероятных неудач, но зато еще большее множество головокружительных успехов. Он, сын и подмастерье часовщика, заводил во дворце часы покойного его величества Людовика Пятнадцатого и сумел смышленостью и приятными манерами обратить на себя внимание старого короля. Он пришелся по душе немолодым королевским дочерям, и они назначили его своим учителем игры на арфе. Умный, капризный Дюверни, финансист, прошедший огонь и воду, заметил Пьера, посвятил его в махинации высокой финансовой политики и сделал своим компаньоном. Сметливый, проворный, наделенный светскими талантами и даром плести интриги, Пьер успешно повел дела фирмы Дюверни и свои собственные, купил титулы и придворные должности, стал процветать, снискал дружбу многих мужчин и любовь многих женщин, а своим живым, дерзким, острым, несдержанным языком нажил себе и немало врагов.

Потом были две его первые пьесы, он писал их между любовью и делами, что называется — левой рукой, но, пока он писал, левая рука его превращалась в правую. А потом были две его женитьбы, обе счастливые, обе жены были красивы и богаты, но обе скоро умерли, и остались от них лишь Шпионский лес, крупная лесоторговля, в которую он вложил часть их Денег, и поток клеветы.

- Еще не знаю, там будет видно. Но вступать в контакт с этой цивилизацией может быть небезопасно, да и просто неприятно. Люди готовы смириться с тем, что где-то на другой планете есть цивилизация, обогнавшая нас в развитии, но отношения к себе, как к домашним животным, мы не потерпим. Привыкли быть царями природы и не спешим снимать корону. Я ведь прав?

А потом умер Дюверни, великий финансист, уважаемый учитель Пьера, и жизнь Пьера стала еще беспорядочней, сумбурней. Его втянули в гнуснейшие судебные процессы, волна лжи начисто поглотила его состояние, бросила его в тюрьму, отняла дорогостоящие должности и титулы, лишила гражданских прав.

Председатель натянуто улыбнулся. Ильцев ничего не ответил.

Но эта несправедливость оказалась для него благом. Эта несправедливость оказалась толчком, побудившим его написать блестящие, остроумнейшие политические брошюры. А эти брошюры еще больше, чем комедия о севильском цирюльнике Фигаро, распространили его славу по всему миру.

Машина остановилась на углу, возле самого дома. Ильцев вышел, а председатель поехал дальше, вниз по Ленинскому проспекту.

Полемические сочинения принесли ему также дружбу многих высокопоставленных лиц, и, так как после его процесса государственные должности были для него закрыты, один из этих друзей устроил его в секретную службу короля. Он стал снова карабкаться вверх и наконец достиг высочайшей вершины — миссии, которую ему сегодня доверили.

Квартира встретила Ильцева темнотой. Не раздеваясь и не зажигая свет, Ильцев сел на табуретку и долго смотрел в эту темноту. Думал. За стеной еле слышно звучали гитарные аккорды - Васька пел новую песню. Ильцев вслушался. Опять про любовь?

Да, сегодняшний день был поворотным, он давал возможность окончательно разделаться с недобрым прошлым, нет-нет да вторгавшимся в его теперешнюю жизнь. Наконец-то будет покончено с вопиющей несправедливостью того процесса и приговора.

Все меняется, однако

Истина верна одна:

Ибо нелепый приговор, который вынес тогда парижский Верховный суд, все еще сохраняет силу. Он, Пьер, едущий сейчас в своей роскошной карете в свой город Париж, Пьер, одетый в дорогой костюм и облеченный величайшим довернем правительства его величества, он, призванный решить труднейшую задачу, стоящую ныне перед Францией, больше того — перед мировой историей, — он по приговору суда все еще лишен почетных прав, он не «оправдан», на нем «пятно». Так больше продолжаться не может, решает Пьер. Он заставит кабинет дать указание о пересмотре дела и восстановить его, Пьера, во всех правах. Если правительство этого не сделает, пусть поищет другого для своих интриг. Другого эти господа не найдут. Дело, которое задумал Бомарше, может довести до конца только Бомарше.

Лучше верная собака,

Наконец карета въехала в Париж. Быстрым счастливым взглядом окидывал он людей и дома. Всегда, возвращаясь в Париж, Пьер был горд от сознания, что он сын этого самого великого и самого красивого города в мире. Но никогда еще не испытывал он такой безудержной радости, как сегодня. Ни одна вершина не сияла еще перед ним так, как его новая цель.

Чем неверная жена!

Ильцев быстро набрал хорошо знакомый номер телефона.

Вот он едет, Пьер Карон де Бомарше, великий политик, делец, драматург. Он благодушен, временами даже великодушен и благороден, но сколько фиглярства в его безграничном, смешном тщеславии. Он быстро и уверенно судит о людях и явлениях и никогда не заглядывает в них глубоко. Он блестящий писатель и интересный собеседник, он бывает захватывающе патетичен и беспощадно остроумен. Он очень умен и совсем не мудр. Он жаден до наслаждений, но умеет мужественно сносить лишения и горе. Он восприимчив ко всем великим идеям своего времени, даже если они друг другу противоречат. Одни называют его знаменитым, другие — пресловутым. Где бы он ни был, вокруг него — зависть, злость, чьи-то задетые интересы, и все это атакует его оружием, подчас отравленным. Но бессчетное число людей, мужчин и женщин, и притом никак не самых худших, дружны с ним, а есть и такие, которые любят его и готовы всем для него пожертвовать.

- Алло, Герка, это ты? Твой приятель дога еще не отдал?

Он многое пережил, он до краев полон прошедшим, но он не зазнался, и сегодня, в свои сорок четыре года, он так же жадно и любопытно смотрит вперед, как в шестнадцать лет, когда бросил ученье у отца и стал слоняться по парижским улицам. Любому событию и переживанию он по-прежнему отдается всем существом. Он не скупится. Он щедро расточает свое время, свои деньги, свой талант, свою жизнь.

- Нет. А ты что, нашел желающего?

- Я сам беру. Когда заехать?

Карета достигла уже многолюдных улиц городского центра. Пьер еще горделивее распрямляет плечи и принимает изящную позу. Половина Парижа его знает, каждый десятый с ним раскланивается. Он уверен, что множество людей глядят ему вслед и говорят друг другу: «Это мосье де Бомарше, великий финансист, великий писатель, причастный ко всем делам государства». А ведь они даже не подозревают, какой новой, необычайной миссией, всему миру на благо, он облечен. Жаль, трижды жаль, что он не может ничего рассказать своим парижанам.

Со двора в окно квартиры смотрела темень, но звезд не было видно. Ильцеву их очень не хватало.

Увы, и сестрам нельзя ничего рассказать, и отцу. Они привязаны к нему, Пьеру, и он привязан к ним, но они слишком горячи, слишком темпераментны, они не смогут сохранить тайну.

Сейчас он их увидит, сейчас они окружат его, — нежные, любопытные, озабоченные, надеющиеся, любящие. Он улыбается еще шире, его красивое, умное, румяное лицо светится радостью, когда карета въезжает в пеструю, шумную улицу Конде, улицу, где находится его дом.



Ужин прошел весело. Слух о возвращении Пьера из Лондона успел уже распространиться, и, кроме домашних, собрались родственники и близкие друзья. Приятели Пьера всегда были в его доме желанными гостями; Жюли, сестра и домоправительница Пьера, отличалась широким гостеприимством.

Они сидели в просторной, щедро освещенной свечами столовой, слуги то и дело вносили блюда; в кухне и в погребе дома на улице Конде всего было вдоволь.

Здесь собрались только самые близкие. Семья Каронов была шумная, веселая, любопытная; настроение Пьера, сегодня особенно радостного, всех заразило. Кароны любовались своим Пьером, который по числу вызываемых им пересудов был вторым после королевы лицом в стране. И вот сразу же по возвращении из Лондона он был принят в Версале. Конечно же, он затеял что-то грандиозное, что-то потрясающее. Но когда его спрашивали, он только ухмылялся.

— Да, Жюли, — отвечал он, — если ты хочешь завести еще одну карету или нанять еще нескольких слуг, то почему бы тебе этого не сделать?

Большего от него не удавалось добиться. Зато он много рассказывал о своем пребывании в Лондоне. Климат в том краю отвратительный, но женщинам он идет на пользу, он делает их кожу белой и нежной; а рыжеволосые, которых там немало, очень пикантны. И, нимало не смущаясь присутствием пятнадцатилетнего племянника Фелисьена, он принялся повествовать о своих любовных приключениях.

Жюли ловила каждое слово Пьера. Живая, приятная сорокалетняя дама, она была похожа на брата, у нее было такое же румяное лицо, такой же прямой большой нос, такие же умные карие глаза. Она боготворила брата и ради того, чтобы жить вместе с ним, отвергла множество женихов. Она вмешивалась во все его дела. Между ними часто вспыхивали ссоры, оканчивавшиеся в тот же день страстным примирением. Обоим доставляло удовольствие ссориться и мириться.

Тонтон, младшая сестра, еще более красивая, чем Жюли, сидела рядом со своим мужем, молчаливым советником юстиции де Мироном, и без умолку болтала. Ей хотелось, говорила она, сшить себе платье у мадемуазель Бертен, портнихи королевы. Но мадемуазель Бертен велела ей передать, что раньше чем через два месяца не сможет принять заказ и что самая низкая плата, которую она берет с дамы, не представленной ко двору, — две тысячи ливров за модель.

Тут наконец заговорил Филипп Гюден,[1] ученый, вернейший среди верных друзей Пьера. Филипп очень любил изысканные, обстоятельные фразы. Этот дородный господин, любитель поесть, расстегнул панталоны под длинным широким кафтаном и заправил в рукава кружевные манжеты, чтобы они не мешали ему во время еды. Он развалился в кресле, заполнив его собою, и разглагольствовал о жизненном уровне различных сословий. Приводя по памяти точные цифры, он рассуждал, как можно израсходовать две тысячи ливров, которые берет за модель платья мадемуазель Бертен. С удивительной точностью он подсчитал в уме, сколько лет нужно проработать лесорубу, чтобы заработать эту сумму, и сколько лесорубов могли бы прожить на нее в течение года. Получалось семь целых и девять шестнадцатых лесоруба. Однако Пьер, со свойственным ему легкомыслием и миролюбием, заметил:

— Мадемуазель Бертен первая модистка мира и, может быть, величайшая художница всех времен. Почему же она должна сбивать себе цену? Знаешь что, Тонтон, закажи платье на мой счет.

Тонтон, просияв, стала бурно благодарить брата.

Секретарь Мегрон доложил, что привратник насчитал свыше ста визитеров, явившихся в этот день по случаю возвращения мосье де Бомарше.

— Да, — сказал старый папаша Карон, голос у него был высокий, но не стариковский, все зубы у него — были еще целы, — город заметил, что наш Пьер вернулся.

С чуть насмешливой, но очень довольной улыбкой Пьер похлопал отца по плечу. Быстро пронюхали, что он идет в гору, сразу примчались. Но ему не хотелось быть несправедливым. Они ведь приходили и тогда, когда ему не везло; им восхищались и в счастливые и в несчастливые дни.

Пьер всегда знал об этом восхищении и знал, что такое восхищение обязывает. Все его дела на виду, и поэтому малейшее пятнышко заметно. Он не имеет нрава допустить оплошность, ему всегда надо быть начеку, чтобы снова и снова убеждать маловеров.

Вот, например, юный Фелисьен Лепин, сын его старшей сестры Мадлен. Когда родители Фелисьена умерли, Пьер взял на себя воспитание мальчика и определил его в аристократический коллеж Монтегю. Режим в коллеже был строгий, программа обширная, и, хотя Фелисьен не был тупицей, учиться этому медлительному, тяжелому на подъем мальчику было нелегко. Еще труднее давалась ему обязательная в коллеже придворная наука — фехтованье, верховая езда, танцы и этикет. Товарищи-аристократы не упускали случая попрекнуть его тем, что он сын часовщика-буржуа Лепина; изводили Фелисьена также злобными шутками насчет грязных делишек его дядюшки Пьера. Фелисьен никогда не жаловался, но он страдал. В пятнадцать лет в нем не было ничего мальчишеского; он был тяжеловеснее и задумчивее остальных Каронов, серьезнее и взрослее, чем сорокачетырехлетний Пьер. Разумеется, он был признателен знаменитому дяде за его благодеяния. И хотя Пьер легко находил общий язык с детьми, Фелисьен оставался ему чужим. Пьеру не удавалось завоевать доверие племянника. Фелисьен внимательно наблюдал за всеми делами Пьера, но Пьеру было неясно, что означает это внимание — восхищение или критику. Сегодня он снова испытывал неловкость, встречая взгляд больших серьезных глаз мальчика.

Он отвел глаза и посмотрел на другой конец стола, где сидел Поль Тевено. Он улыбнулся Полю, и тот ответил ему счастливой улыбкой. Привязанность Поля была особенно приятна Пьеру после легкого разочарования, которое он всегда испытывал при виде Фелисьена. Пьер был горд, что нашел такого человека. Судьба сначала свела их как врагов, во времена, когда у Пьера была жестокая распря с братом Поля; но Пьер быстро завоевал дружбу и восхищение молодого человека.