- Он вполне здоров - физически. Просто пять лет провести в местечке под Вильно без права… - принц не закончил фразу, просто махнул рукой и полез за сигарой. По прежнему гавана, никакая блокада не заставить курить принца российские бациллы, как принц презрительно называл изделия отечественных табаководов. Патриоты курили именно отечественный табак, оно и дешевле, и любовь к Родине очевидна. Константину было легче, он не курил вовсе, и потому сейчас, отказавшись от предложенной сигары, он налил из сифона сельтерской шипучей воды - просто, чтобы провести время. С Лейбой они были не особенно дружны, но скорее из-за разных интересов. Лейба был физиком, он - химиком, промышленным химиком, и на университетских сборищах они раскланивались, изредка говорили ничего не значащие фразы, и только. Правда, Константин не писал никаких заявлений, не призывал очистить храм науки от чужеродной скверны, но в том особой доблести не было: в то время он все равно махнул рукой на университетскую карьеру и уже готовился открыть собственное дело, так удачно и скоро давшее ему независимость и достаток.
- Профессор будет здесь работать. У него есть кое-какие идеи, возможно, безумные для некоторых господинчиков, но попробовать стоит.
- Я… Я готов, если нужно, помочь, - забормотал Константин, не зная совершенно, кому и чем он может помочь. Разве деньгами? Так у принца их достаточно.
- Мы рассчитывали на тебя, - принц принял предложение Константина, как должное. - Понадобится кое-какое оборудование, литература. У тебя ведь хорошие связи с нейтралами?
- Да… Разумеется… Через Стокгольмское представительство можно достать что угодно. Так мы закупаем даже германскую продукцию. Мелочь, но самим изготовлять невыгодно, - начал пространно объяснять он, стараясь показать, что просьба принца ему не в тягость. На самом деле кое-какие сложности были, особенно с американскими фирмами: Вашингтон явно не хотел давать России последние разработки, приходилось работать через подставных лиц, что увеличивало расходы.
- Прекрасно, - Петр Александрович явно предвкушал интересную работу. Вспомнилось, как много лет назад принц подарил ему модель парохода вместе с инструментами - лобзик, стамесочка, буравчики, клещи, все маленькое, но настоящее, он долго предвкушал, как будет строить модель, - принц наказал сначала освоиться с инструментами, - и радость этого предвкушения превосходила радость результата. Модель он, конечно, построил, и даже усовершенствовал - заклинил ограничительный клапан на паровой машине. Плавал пароходик шибко быстро, пока не взорвался. До сих пор жалко. Пассажиром на пароходе был белый мышь Маус, и за его спасение принц не очень-то и ругался, хотя Константин, тогда Костик, простыл и кашлял около месяца - тот сентябрь был холоднее нынешнего.
Телефонный аппарат на столе зажужжал - Петр Александрович не любил резких звуков и выбрал модель не со звонком, а с зуммером, - принц поднял трубку, коротко поговорил, и потом стал явно рассеянным, озабоченным. Константин попрощался.
- За обедом увидимся, - но видно было, что принц был далеко и от обеда, и от этого кабинета.
Значит, опека государства? Подобные грязные штуки случались все чаще. Государством почему-то были вчерашние мясники да крапивное семя. Не то, чтобы Константин гордился своим происхождением, гордиться особенно было нечем, точнее, совсем нечем, но новых русских он недолюбливал крепко. Государственный капитализм, всеобщее благоденствие и прочие заклинания, поначалу казавшиеся просто забавными, раздражали больше и больше. Ладно, с Петром Александровичем им пока действительно не справиться.
Он шел по дворцу, и всегда-то тихому, а сейчас особенно пустому, безлюдному, начиная жалеть, что вообще приехал сюда. Воспоминания почему-то лучше действительности, как не странно. Но ехать куда-нибудь еще? Начинать следовало отсюда. Поживет недельку, а там видно будет. И, успокоясь, он вышел наружу, где ясный теплый день окончательно поправил его настроение.
8
- Мы, эстонцы, любим цветы, - Тыниссон закурил сигару, толстую и короткую.
Цветов действительно было много. Осень, балтийская слякоть, а они кипели, выплескивались отовсюду - крохотных магазинчиков, киосков, велотележек.
- Цветы - красиво!
Вабилов согласно кивнул. Эстонцы уже любили камчатские крабы, большие русские автомобили - \"жаль, город наш для них тесноват\", русскую технику вообще, русскую кожу. Тыниссон, вероятно, хотел сделать приятное. Выделенный Таллинским департаментом полиции \"для сопровождения почетного гостя\", он взял на себя обязанности гида. Тыниссону это, как ни странно, шло. Полный, в штатском, ни следа полицейских манер, он казался добрым кузеном, этаким зажиточным хозяином небольшого, но прибыльного дела, которому судьба не спослала собственной семьи, и он решил отказать наследство вам, ближайшему родственнику, и сейчас, наслаждаясь добрым делом, развлекает вас и себя как может.
- В этом проходе триста лет продают булочки. Булочки и кофе, - повел рукой Тыниссон. Запах, дразнящий, приятный, подтверждал его слова.
- Булочки - хорошо. Где бы их попробовать?
- Это весьма просто. У нас много кафе. Мы, эстонцы, любим сладкое. Рекомендую.
Они зашли внутрь. Кафе небольшое, даже крохотное. Кельнер обрадовался им сдержанно, словно в толпе рупь под ногами нашел: ну, как хозяин объявится?
- Тех, тех и тех, - не зная названий, показал Вабилов. И кофе. Двойной кофе. По крепости и по объему. С коньяком. У вас коньяк есть?
- Разумеется, - удивился кельнер.
- Французский.
- Разумеется, - еще больше удивился кельнер.
- Тогда большую чашку крепкого двойного кофе и в нее влейте ваши обычные три… - он заколебался, - нет, две порции коньяка.
Они сидели за столиком у окна. Тыниссон, как бы невзначай, поглядывал на улицу. Проверяет. Вабилов и сам видел по крайней мере двух шпиков, наверное, их было пять, а то и десять. \"Таллин практически чист, насколько может быть чист портовый город. Агенты Коминтерна на виду, те, кого можно опасаться, либо выдворены, либо задержаны. Но город, разумеется, выделяет вам охрану. Обязан выделить\", - так объяснил атташе явление Тыниссона. Берегут.
Сдоба оказалась отличной, кофе - тоже. Тыниссон набрал целый поднос булочек, рогаликов, плюшек, и сейчас, казалось, был озабочен лишь тем, чтобы не задержать ненароком гостя. Жалея его, Вабилов не спешил. Жевание есть первый и единственно осмысливаемый этап переваривания пищи. Щелкайте челюстями. Искушение святого Антония. Святого. Искушения грешника иные.
Он допил кофе одновременно с Тыниссоном.
- Рубли эстонцы любят? Империалы?
- Вы - гость! - оскорбился Тыниссон.
- О, нет, нет, - оттеснив кельнера, подбежала дама, шикарная фарфоровая кукла. Хозяйка? - Для нас - большая честь угостить Нобелевского лауреата господина Вабилова.
Слово сказано. Не в первый, не в сотый даже раз, но только сейчас Вабилов почувствовал: он - лауреат Нобелевской премии. Формально - пока нет, вручение состоится вечером, специальный посланник Шведского короля, наследный принц Улаф прибыл в Таллин. Большая балтийская семья. Стокгольм оставил себе литературу, остальные - в столицах дружественных стран. Мира - Христиания, биология и медицина - вольный город Таллинн.
На улочке - узкой, \"конного рыцаря\", он посетовал:
- Неудобно. Пришли, объели…
- Вы - гость, - Тыниссон закурил новую сигару. Шпики маячили неподалеку: один спереди, один - сзади. - К тому же госпожа Ярве долго будет рассказывать посетителям, что именно у нее пробовал таллинскую сдобу великий русский ученый.
Вабилов не ответил. По всем трем пунктам можно было спорить. Великий? О, Господи! Сразу, на месте, он назовет пять человек, превосходящих его по всем составляющим, людей \"острова\". А в мире? Русский - в общем, да. Правда, есть прадед татарин, бабка - с Червоной Руси, с Карпат, другая - калмычка. Ученый - есть немного. Но плохо ученый. Не впрок наука пошла.
Они вышли на ратушную площадь. Мокрый булыжник под солнцем напоминал шагрень. Во-он, она какая, кожа, сколько желаний может исполнить. Пожелай только.
- Аптека, - провозгласил Тыниссон торжественно. - Четыре столетия.
- Что - четыре столетия?
- Аптеке. Стоит и работает.
- Четыреста лет? - Вабилову стало неуютно.
- Да. Почти, - с неохотой добавил Тыниссон.
Пришлось зайти. Конечно, капли РУВ в разных красивых флакончиках - стеклянных, хрустальных, даже золотых.
Вабилов поспешно вышел, Тыниссон едва успел купить пачку пастилок.
- Против курения. Курю я много, вредно, - он выбросил искуренную сигару, вернее, не выбросил, а аккуратно опустил в урну.
- Так вы же все равно курите.
- Пока жую пастилку, не курю, - резонно возразил Тыниссон. - И запах перебивается. Хотите? - он протянул пачечку. Вабилов отмахнулся.
Они покинули Старый Город - \"Толстая Маргарита очень крепкая башня, очень\", - и Вабилов бесцельно брел по новым кварталам, Тыниссон жевал пастилку, шпики с независимым видом фланировали в отдалении.
На набережной публика дышала воздухом - соленым, свежим, холодным. Запах моря разбавлялся кофейным, из крохотных павильончиков, доживающих последние дни этого сезона, вот-вот их закроют на зиму. А это - памятник \"Русалке\", нет, не сказочной, тот в Копенгагене, а русскому броненосцу, затонувшему в бурю много лет назад. Эстонцы чтут память погибших.
Тыниссон дожевал последнюю пастилку, и они снова пили кофе, теперь с тройным коньяком, но голова оставалась тоскливо ясной, настроение портилось, и приходилось стараться, нагонять на себя хмель, улыбаться и веселиться.
- А это что?
Над морем, над барком, красивом, из старинных книг, плыла серебристая чушка с чухренком внизу.
- \"Полярная звезда\". Сегодня отправилась в рейс.
- Куда?
- В Буэнос-Айрес. Через Мадрид и Даккар. Шесть - семь дней, в зависимости от состояния атмосферы.
Дирижабль поднимался выше и выше, оставляя внизу дрязги, суету, несвободу.
\"Дон\", \"Магдалина\", и вот теперь \"Полярная Звезда\".
Не увижу. Ни до старости, ни вообще.
Вабилов резко отвернулся.
- Холодно. Вернемся. Только другим путем.
- Хорошо, - согласно кивнул Тыниссон.
Но путь был прежний: вдоль набережной, мимо Толстой Маргариты, и лишь в Старом Городе Тыниссон начал путать след - в сторону, назад, вбок. Заячий скок, право.
Вабилов не возражал. Гуляю. Вместе с Тыниссоном, но Тыниссон не в счет. Сам стелюся, сам лягаю. Патриотизьм с мягким знаком.
Они вышли на людную - по Ревельским меркам - улицу. Витрины, витрины… От бриллиантов Картье до японской бумажной чепухи. И цены - в кронах и, скромно, в скобочках - в золотых российских империалах. Очень золотых. Купить? Дюжину подвесок? Лучше согреться.
Они зашли в очередное кафе, и на этот раз Вабилов решился на кофе без коньяка. Вышло довольно странно, но приятно. Старых запасов в организме еще хватает. Спирто-кофеиновая смесь, прием за пять минут до атаки. Подарок миру. Пользуйтесь.
Он, отметая возражения Тыниссона, достал портмоне. Сдачу с полуимпериала не взял, приказал принести на нее газет. Вышел целый ворох, утренних, уже виденных, и дневных. Он выбрал одну, потолще и на русском. Первая страница, вторая, третья. Подготовка к вручению Нобелевской премии. Мимо. Положение на фронтах - три года каменной недвижности. Мимо. Новая вылазка спартаковцев: человек-бомба подрывает мост через Березину. Великая Лидия в реальной фильме \"Аида\". Дальше, дальше. А! Матч-реванш Алехин - Капабланка. Капа выиграл партию и сравнял счет. Тем интереснее. Он попытался разобрать партию, но на шестом ходу сбился. Однако! Он начал снова, хмуря лоб, растирая виски, и потерял позицию двумя ходами позднее.
- Шахматная доска в этом заведении найдется?
Нашлась, но он махнул рукой, после, потом.
- Домой!
- Минуту, я вызову авто, - предложил эстонец.
- Нет, пешком. Только пешком.
Оставив-таки империал на чай, пусть лопнут, и поддерживаемый Тыниссоном, он вышел на улицу.
Педалировать не стоит. Он освободился от эстонца - Сам. Нам в какую сторону? - и почти нормально, без шатаний и песен, пошел вдоль улицы. Ничего, неплохо устроились вольные эстонцы. Чистенько, уютно. Не будем нарушать покой. Не будем. Мы культурно, чин чином.
Сзади послышались торопливые шаги. Вабилов заметил, как Тыниссон подобрался, но через мгновение опять стал добродушным толстяком.
- Извините… Извините великодушно… Господин Вабилов? - к ним спешил явный русак.
- Он самый, - трудно не признать соотечественника, более того - земляка. Волгарь, может быть, даже астраханец.
- Не будете ли так любезны… соблаговолить… - прохожий сбился. - Можно вас на минуточку, - перешел он на обыденный язык.
Вабилов переглянулся с Тыниссоном. Тот покачал головой. Загадочные русские души.
- Рядом совсем. Вот. У меня здесь магазин. Хороший магазин, - и он завел их в \"детское счастье\". - Мы с женой читали газету, только что… Мы, русские, все так рады, так рады… Не сочтите за назойливость… От всей души, от чистого сердца… - владелец магазина снял с полки большую, перевязанную лентами коробку, развязал бант и откинул крышку. - Медведь. Он и мальчику, и девочке понравится. Вы прибавления ждете… Это хороший медведь. Самый лучший. Подарок… - он смолк, умоляюще переводя взгляд с Вабилова на Тыниссона.
- Э-э… - Вабилов растерялся. - Спасибо, но…
- Не откажите…
Мишка, огромный, светлокоричневый, смотрел из коробки блестящими глазами, его потешная морда тоже просила: возьми, я тебе пригожусь.
Колебания прервал Тыниссон.
- Вы принесите его в консульство. Понимаете, у нас еще много дел, а медведь замечательный, но слишком большой…
- Конечно, - согласился хозяин.
- По этому адресу, - Тыниссон нацарапал на бумаге.
- Я знаю адрес.
- Нет, - Вабилов тоже решился. - Я беру его сейчас. Большое спасибо.
Он шел по улице, неся коробку перед собой, огораживаясь, защищаясь ей от всего мира; Тыниссон хотел помочь, но он нес сам, нес, твердя про себя: они не посмеют, они не посмеют!
9
- Это и есть библиотека Иоанна Грозного?
- Во всяком случае, ее значительная часть здесь, в этом шкафу, - положительно, сегодня день разговоров. Сначала адмирал с отцом Афанасием, теперь вот маркиз Бови. Алексей любезно приоткрыл створку шкафа - огромного, под стать хранимым книгам. Мореный дуб дюймовой толщины берег прошлое от настоящего. Утверждают, что в таких шкафах не заводится ни плесень, ни книжный червь. Похоже на то.
- Но я слышал, она утеряна безвозвратно, - маркиз склонился поближе к большим, in quarto, томам.
- Нет, она никогда не терялась, просто о ней долго не упоминали. Библиотекой в наше время считают собрание сотен и тысяч книг, в этом смысле библиотеки Иоанна Грозного никогда и не существовало. Дюжина древних инкунабул, приданое византийских жен. Иоанн купил еще немного, вот и библиотека. В те времена книги вообще были редкостью, а те, которыми интересовался Грозный… Впрочем, кому я рассказываю!
- Нет, нет, что вы, я слушаю с удовольствием, - возразил маркиз, но видно было - он хотел не слушать, а смотреть. Для этого вас сюда и пригласили, господин академик.
- Иоанн Грозный изучал эти книги всю жизнь. И содержание книг, и историю самих книг. Вот, например, эта - Алексей осторожно извлек фолиант - старая кожа, серебряные замки. Сколько лет тем замкам, а - даже не потемнели. - Считается, что ее привез в Рим Гай Юлий Цезарь. Любопытно, но его по сей день обвиняют в том, что он сжег Александрийскую библиотеку, хотя на самом деле он послал отборный отряд легионеров, чтобы спасти книги. Но удалось уберечь от огня лишь единичные рукописи, одна из которых - перед вами. Пожар устроили египетские жрецы, желавшие любой ценой не допустить к этим книгам римлян.
- Ваши сведения поразительны, но каков источник?
- В книгу вшит автограф Юлия Цезаря. Сорок строчек, написанных его рукой. Изучение книги не прошло Цезарю даром - следствием явилась болезнь, которую сейчас трактуют как эпилепсию, но чем она была на самом деле, кто знает. Во всяком случае, рукопись спрятали в потаенное место, где она и лежала, пока император Константин не взял ее в новую столицу. Именно Константин приказал предать ей такой вид, каков она имеет сейчас. Возможно, поэтому книга уцелела во время захвата Константинополя крестоносцами - искали свитки. Потом, в России, ее читает Иоанн Четвертый - и из веселого, приветливого и доброго государя становится Грозным. Опять же - его поражает страшная болезнь, во время приступов которой рассудок покидает тело, а что приходит взамен? Борис Годунов приказал все \"особые\" книги Иоанна поместить в недоступное укрытие - на Руси не любили чернокнижие. Потом, много лет спустя, Павел Петрович открывает для себя эту библиотеку. Счастья это ему не принесло. Умер он страшной смертью.
- Да, заговорщики…
- Заговорщики хотели заставить Павла отвратиться от чернокнижия, но в смерти его неповинны. Есть свидетельства, написанные участниками заговора много лет спустя. Обстоятельства кончины императора были таковы, что они предпочли остаться в памяти потомков убийцами, нежели открыть правду об императоре - некроманте. Его сын до последних дней своих замаливал грехи отца, а книги… книги опять скрылись из виду, пока матушка моя не извлекла их на свет в девятьсот двенадцатом году. Совсем недавно она передала их мне, решив, что с нее достаточно, - Алексей слышал в своих словах хвастовство ребенка, рассказывающего, какая у них страшная собака живет в конуре. Чего-чего, а хвастать в детстве ему не приходилось. Как хвастать наследнику престола? Чем? Превосходство его подразумевалось и не оспаривалось никогда. А потребность осталась и давала о себе знать в самый неподходящий момент.
- Разумеется, я драматизирую и рассказываю о книгах так, как делал это мой дядя Николай Николаевич. Я просил его рассказать что-нибудь страшное, любил, страсть - про колдунов, вурдалаков, оборотней, и он, под большим секретом, шептал мне вечерами жуткие истории. И про библиотеку Иоанна Грозного тоже. Да вы берите, открывайте… Бови расстегнул застежки книги. Крупные, они покрыты были резьбой, отчего делались на ощупь шероховатыми, негладкими. Маркиз прищурился, пытаясь рассмотреть орнамент.
- Это средневековый левша постарался. На пряжках выгравированы Четьи Минеи, как и уместились. Если взять сильную лупу, то можно разобрать, - пояснил Алексей. Опять будто хвастаю.
Маркиз раскрыл книгу - и замер. Потом перелистнул, еще и еще.
- Далее есть перевод на латинский язык. Сделан по приказу царицы Клеопатры для Цезаря, - хвастаю, хвастаю.
Маркиз не обращал внимание на слова Алексея - он вчитывался в строки непонятной, таинственной письменности. Для Бови, впрочем, она понятна, если тот действительно превзошел Шампольона. Иероглифы, руны, да…
Наконец, Бови опомнился:
- Я не смел… Не смел надеяться…
- Нашли что-то любопытное, маркиз?
- Любопытное? Это не то слово, Ваше Императорское Величество. Невероятное! Фантастическое!
- Неужели? - а самой хвастливой была притворная скромность. Алексей был бы огорчен не на шутку иной реакцией маркиза.
- В средневековой литературе встречались ссылки на эту книгу и комментарий к ней одного арабского теософа, комментарий настолько странный, что автора всегда называют \"безумным арабом\", но сама книга считалась невозвратно утерянной…
- Я рад, что ваш приезд сюда оказался небесполезным.
- Мой приезд сюда может быть, одно из… нет, самое удивительное событие в моей жизни.
- В таком случае, вы, вероятно, желаете поскорее приступить к работе?
- Если Ваше Императорское Величество позволит…
- Ну, тогда не буду вам мешать. Вы можете приходить сюда в любое время дня, делать какие угодно выписки и зарисовки - но только для вашего личного пользования. Позднее мы обсудим возможность публикации, но сейчас, думаю, это было бы преждевременно.
- Я согласен на любые условия, которые будут угодны Вашему Императорскому Величеству.
- И еще - в библиотеке нет искусственного освещения, поэтому после наступления темноты он закрывается. Мы, знаете ли, опасаемся пользоваться огнем - здесь.
- Я понимаю.
Алексей оставил маркиза в библиотеке. Книжечку почитать на сон грядущий. Про страшное. До вечера еще далеко. Пусть ознакомится, составит представление, а потом и рукопись ему дать, скромного А. Романова. Или воспользоваться псевдонимом? Игрушки, игрушки. Дедушка был государем полным, самодержцем, и всех развлечений имел - водки выпить. Папенька часть полномочий думе делегировал - и появились в \"Ниве\" работы некоего Н. Романова, фотографа-пейзажиста. А у самого едва половина власти осталась - да нет, что перед собой притворяться, половина пять лет назад была, сейчас и четверть много будет, зато возник любитель науки широкого профиля Романов А. Шило на мыло. Сидение в Абрамцево. Илюша Муромский сидел, да богатырем встал, а некто Романов А.? Так и останется неким?
Он гулял по террасе нового летнего дворца. Благорастворение воздухов, запах Руси. Дворец ему нравился - очень маленький, очень скромный, чуть больше Петровской резиденции в Петрограде. И место. Лес окружил, объял дворец, создавая обитаемый остров девятнадцатого века - даже моторы сюда не пускались, за две версты от дворца осталась последняя на Руси Императорская почтовая станция, и лошади везли оттуда, из двадцатого века сюда, в девятнадцатый. Даже дальше, восемнадцатый. Дворец деревянный, вокруг почти все деревянное, кроме библиотечного флигеля - так здоровью полезнее. Поменьше людей, в простоте совершенство. Отдыхалось здесь действительно хорошо, и Сашенька не болел, не кашлял, но сколько можно отдыхать?
Очень и очень много.
Близилось время обеда, и он с удовольствием отметил, что хочет есть. Пока жую - надеюсь. Старенький доктор Боткин учил доверять аппетиту: пока он есть, есть и здоровье. Нога, тревожившая утром, хуже не стала - радуйся! Солнышко светит ласково - радуйся! Завтра приедет гималайский отшельник, Рерих, вот кто умеет радоваться простому. Алексей предвкушал встречу: Рерих был человеком интересным, а, главное, полным спокойной, но могучей силы, и беседа с ним заряжала этой силой надолго.
В учебной комнате Сашенька стоял около огромного глобуса, усердно поворачивая шар в поисках чего-то. Воспитатель, г-н Волошин, одобрительно качал головой. Алексей подошел ближе к приоткрытому, по случаю жаркой погоды, окну.
- Мир включает в себя шесть частей света, - пояснял воспитатель, - Европу, Азию, Африку, на которую вы, Александр, сейчас и смотрите, а также Австралию, Антарктиду и Америку.
- А Россия? Она ведь и больше, и богаче, и сильнее Америки, правда?
- Именно так, Александр. Россия - своего рода особая, отдельная часть света, но в географическом смысле…
- Седьмая, да? - Сашенька недавно выучился считать до десяти, и вовсю пользовался обретенным знанием - пересчитаны были столы и пони, офицеры лейб-гвардии и прилетавшие на террасу сороки.
- В некотором роде, да.
- А части тьмы? Я их не вижу, - Сашенька обошел глобус, присел, разглядывая внизу.
- Нет, частей тьмы география не знает, - воспитатель заметил Алексея и вскочил, кланяясь.
- Нет, я вам мешаю, наверное.
- Что вы, государь, урок закончен.
- Тогда и я поверчу глобус, - он прошел с террасы в класс, Сашенька подбежал, глаза яркие, блестящие:
- Папенька, я могу найти Африку!
- Найди, пожалуйста. А потом я покажу тебе Антарктиду, - Алексей и сам с удовольствием рассматривал материки и океаны. Захотел - так повернул Землю, захотел - эдак. Властелин мира.
Торопливые шаги паркетного скорохода отвлекли от управления земным шаром. Министр двора. Почтенный человек, отец большого семейства, с правом обращения без доклада, а запыхался. В огороде дядька, а кто у нас в Киеве?
- Да? - как можно доброжелательнее спросил он министра. Тот Алексею не то, чтобы действительно нравился, вряд ли может нравиться человек, навязанный сенатом, но был вполне терпим, а по сравнению со своим предшественником просто чудо, а не министр.
- Ваше Императорское Величество (тут имелась тонкость: ЕИВ Алексей был в случаях строго протокольных или для людей чужих, Государем же - в остальное время дня. Значит, опять дела официальные), чрезвычайный посланник Сената нижайше просит принять его.
- Сейчас? - удивился Алексей. Года три минуло со времени последнего визита посланника - сенат объявил о том, что благо народа требует передачи ему, сенату, права назначения Верховного Суда. Что сегодня решили отобрать?
- Если Ваше Императорское Величество сочтет возможным. Сенат будет глубоко признателен за подобное проявление внимания к избранникам народа.
- Хорошо. Проводите посланника в Малый зал, - Алексей рассеянно взглянул на Африку. - А Антарктида - вот она. Белая. Запомнишь теперь?
- Запомню, папенька, - Сашенька неодобрительно смотрел вслед министру. - Вам, папенька, надо вершить государственные дела?
- Приходится, друг мой, - он кивнул воспитателю. - Но за обедом мы обязательно увидимся.
Посланник сената был не чета третьегоднему - полный генерал, боевые ордена, умный, внимательный взгляд. Хотя и из нынешних. Попадаются среди них подобные люди, жаль, не часто.
- Ваше Императорское Величество! Мне выпала высочайшая честь вручить Вам прошение Сената, - он с поклоном передал свиток. Пергамент, печать красного воску. Рубликов тридцать стоило сенату подражание боярской думе. Или уж прямо римским предшественникам?
Алексей развернул свиток, начал читать, кляня изыски сенатского каллиграфа. Сразу пришло облегчение - прошение оказалась совсем не о том, чего он последнее время ждал и опасался. Он дошел до конца, потом вернулся. Смысл прочитанного был настолько неожидан, что понадобилось перечесть трижды. Хотелось ущипнуть себя, проверить - не сон ли.
- Вам поручено передать что-либо на словах? - механически спросил он посланника, все еще не веря прочитанному.
- Только выразить искренние верноподданнические чувства всех членов сената и их надежду, что Ваше Императорское Величество почтит Сенат личным объявление монаршей воли, - лицо генерала было непроницаемо, он - человек военный и выполняет свой долг. Удобная позиция.
- Передайте Сенату, что я принял прошение и отвечу на него в надлежащее время, - Алексею хотелось расспросить генерала, узнать подробности, да и саму причину, вызвавшую столь нежданное прошение, но - нельзя. Не к лицу суетиться.
Посланник, наверное, уже подъезжал к почтовой станции, а Алексей вновь читал прошение. Сенат отдавал назад то, что забирал все предшествующие годы. Более того, он объявлял о прекращении существования, как законодательного органа и выражал готовность, будь на то монаршая воля, продолжить свою деятельность только как орган совещательный, доносящий до государя чаяния народа и смиренно принимающий волю Его Императорского Величества.
Возвращение к самодержавию. Переворот. Много их было в истории, но вот такого, тайного, неожиданного для главного выигрывающего лица? Что выигрывают они, сенаторы? Ну, монархисты - ясно. Они давно твердят о самодержавии, как о единственно приемлемом для России методе правления. Действительно, конституционная монархия без конституции нелепа, а сенат уже девять лет никак не мог принять конституцию, жили по Манифесту девятьсот пятого года. Но монархистов в сенате было меньше трети, что же остальные? Всеобщее озарение?
Теперь, когда ошеломленность постепенно сходила и к Алексею возвращалась способность мыслить рассудительно, затея Сената начинала обретать реальные, вещественные очертания. Собственно, что они, сенаторы, теряют? Популярность сената невелика, выборы до бесконечности откладывать трудно, почему не уйти по-русски, ни вашим, ни нашим. А за царем служба не пропадет, получат, кто - должности, кто - вотчины. И того и другого. Побольше.
И все же больно это все неожиданно. Как червяк в толще воды, возник из ниоткуда, вертится, дразнит, хватай меня. Искушение. Россия - не весь свет, но все же - седьмая часть. Много, много больше, чем мир евангелистов. Державой править - это вам не экспедиции в Антарктиду посылать, Ваше Императорское Величество.
Алексей сложил свиток в сейф, каждой бумажке полезно полежать, такой - особенно, царство впопыхах назад не берут. Надлежащее время, надлежащее место. Нет у него такой роскоши - надлежащего времени. С утра - адмирал, к обеду - прошение сената, что дальше?
Вершить государственные дела.
10
- Значит, это была новая пуля, \"живая\"?
- Да. Причем она расположена в области восьмого грудного позвонка, и, если ее не извлечь немедленно, отросток может пересечь спинной мозг, а тогда - необратимый паралич. Каждый час уменьшает его шансы.
- Полноте, полноте. Мы ведь с вами на войне, господин поручик. И офицеры. В первую очередь офицеры, а уж потом доктора, механики…
- Жандармы, - не удержался доктор.
- Да, разумеется, - невозмутимо ответил капитан Особого полевого отряда. - Вы сомневаетесь в необходимости нашей службы?
- Помилуйте, нет. Как можно.
- Тогда оставьте иронию. Повторяю, пока не будет установлено, каким образом ваш ефрейтор умудрился заполучить секретную пулю, образцы которой поступили в дивизию три дня назад для полевых испытаний, он останется здесь, в расположении части.
- Так устанавливайте скорее!
- Видите, наши желания совпадают. Будьте любезны, прикажите провести меня к раненому.
- Я отведу вас, - врач ругал себя последними словами. Вздумал похвастать осведомленностью - \"живая пуля\", ах, ах. Сам и наквакал голубую шинель.
Они вошли в эвакуационную палатку, по счастью, почти пустую. Лишь двое ожидали отправки - ефрейтор и другой, с опухолью средостения. Сейчас, во время затишья, госпиталь принимал охотно, и доктор пользовался случаем - грыжи, кожные болезни, контузии - с чем только не отправлялись в город солдаты. Все же - передышка. Но радости положил конец приказ полковника - не более двух больных в сутки. Вот так, не более, и все.
- Где наш ефрейтор? - бодро спросил капитан. - Вот он, голубчик. Ничего, натура наша, русская. Поправится, даст Бог, оборет недуг. Как же, братец, тебя угораздило?
Ефрейтор, полусонный после обезболивающей блокады, непонимающе смотрел на них, но пальцы, цепко сжавшие край одеяла, выдавал его страх. Неужели припишут самострел?
- Да ведь… Шел, а она… Германец… - сумбурно начал оправдываться он.
- Ты, братец, постарайся вспомнить получше. А то нехорошо получается. Себя задерживаешь, и товарища, - капитан кивнул на лежавшего у дальней стены. - Ему и тебе поскорее нужно в госпиталь, каждый час дорог, а ты, понимаешь, германцем закрываешься.
- Ваше благородие, Христом-Богом клянусь, не виноватый я!
- Клясться грех, голубчик. Да тебя никто ни в чем и не винит. Мы ведь понимаем, рана тяжелая, вот ты и напутал. Напутал-апутал, признайся. Свои в тебя стреляли, свои. Вот и скажи, кто.
- Ваше благородие, ну откуда мне знать, кто стрелял. В спину ведь. Я… а она…
- Ты уж напрягись, голубчик. Ни с того, ни с сего в спину не стреляют.
- Не могу грех на душу брать, ваше благородие. Не видел я, а наговаривать как можно.
- Похвально. В самом деле, похвально. Но ты, голубчик, что думаешь - скажешь нам, и мы того сразу в оборот? Нет, мы проверим, семь раз проверим, а потом еще семь.
- Ваше благородие… - но пальцы разжались. Не по его душу пришли.
- Я тебя понимаю, по-христиански понимаю - прости врага своего, подставь другую щеку. Но ты о других подумай, о товарищах своих. Защитить их надобно от пуль в спину. А пулей в тебя выстрелили не простой. На самых злых врагов пуля, не просто убьет, а замучает перед смертью. Тебе вот доктор наш помог, так это временно, заморозка скоро кончится. Только госпиталь спасет.
Может быть спасет, подумал доктор. Если ефрейтор везучий. Впрочем, везучие не получают подобных пуль. А насчет боли - он сделал блокаду, зная, чего можно ждать от ранения. На сутки хватит.
- Я… Вы знать должны, я самострела выдал… Дунаева Сережку… Он винтовку обернул полотенцем и стрельнулся. А я доложил. Так его дружки зло затаили.
- Вот видишь, вспомнил. Как звать дружков-то? - капитан аккуратно, каллиграфически вывел имена в блокноте. И блокнот у него какой-то липкий на вид. Ерунда, предвзятость, обычный блокнот. А вечное перо просто отличное. У него самого такое было много лет назад. Подарил на память одной особе, тогда - однокурснице. Сейчас… О, сейчас она - величина в мире медицины, вместе с мужем удостоены Нобелевской премии. Надо же кому-то и науку продвигать, не всем солдатиков штопать. Да еще в чине поручика. В его-то лета.
Он не завидовал ей, то есть не то, чтобы вовсе не завидовал, но… Он и птицам порой завидовал, летают, мне бы так, но разве это зависть?
- Ты, голубчик, поправляйся. Лежи спокойно, ты долг исполнил, а не злобу потешил, - капитан даже попытался укрыть ефрейтора одеялом. Душевные люди нынче служат в особых полевых отрядах, в медицине очерствели, да.
Они прошли в канцелярию - крохотный каркасный домик, жесть нагрелась, делая пребывание внутри малоприятным.
- Значит, я могу отправлять раненого?
- Пока нет, поручик, пока нет.
- Почему? Вы выяснили все, что хотели.
- Разве? Откуда вы знаете мои мысли? Да, он назвал несколько имен. Но я обязан выяснить, правда ли это, затем отыскать того, кто дал им пулю, лишь тогда можно будет обойтись без вашего ефрейтора. Отправить его в Кишинев? Нет, это абсолютно исключено.
- Но здесь он обречен, разве вы не понимаете?
- Послушайте, поручик! Не будем толочь в ступе воду. Вы делайте свое дело, лечите его здесь, насколько хватает у вас умения, а я буду делать свое. И не надо так на меня смотреть. Мне людей жалко не меньше вашего. Просто вы не представляете последствий того, что случится, если эти пули беспрепятственно пойдут гулять по полку. Второго больного можете отправлять, если оказия будет, а ефрейтора - оставьте.
Доктор молча вышел из жестяного домика. Пора привыкнуть. Не первый год служишь. Клятва Гиппократа, клятва Гиппократа! Гиппократ не был военным врачом. И, кстати, клятвы Гиппократа он не давал, а принимал присягу Русского Врача - все силы положить на алтарь Отечества.
Он зашел в палатку стоматолога. Тот врачевал - удалял зуб старшине второй роты. Старшина сидел с раскрытым ртом, вцепившись в подлокотники кресла, одновременно готовый и терпеть, и кричать. Стоматолог то запускал щипцы в рот пациента, то извлекал их, хмурясь.
- Уоа? - замычал старшина.
- Простите, что?
- Скоро рвать будете? - непослушный язык мешал, но старшина был настойчив.
- Рвать? Вы, милейший, имеете ввиду - удалять? Так я уже удалил, вон он - стоматолог показал на плевательницу. Не может без эффектов, артист.
- Скоро полдень, - напомнил он стоматологу.
- Да, время летит. Но мы успеем, - он приладил поудобнее кровоостанавливающий тампончик, критически осмотрел работу. - Сообразно обстоятельств оценим как вполне удовлетворительно. Три часа не кушать. До вечера - еще лучше. Ясно?
Старшина мотнул головой, не отрывая взгляда от собственного зуба.
- На память возьмете?
- Э-а! - категорически отверг предположение старшина. Он ушел, на ходу трогая челюсть, словно не верил, что самое страшное - позади. И правильно, если не верил.
Вместе со стоматологом доктор спустился в убежище. Название громкое. Лучше бы здесь по-прежнему оставался винный подвал. Вином еще пахло, но запах не мог заменить собою былой гордости.
Дрогнуло все вокруг, спустя секунду ухнул взрыв.
- Сегодня Франц, он парень аккуратный, - стоматолог полез в карман халата, вытащил жестяную баночку. - Консервированная водка, трофей.
- На гранату смахивает, вот и кольцо, - доктор при свете керосинки разглядывал добычу стоматолога. Рвать зубы умеет, ничего не скажешь.
- Пробовали, не взрывается, - тот ловко открыл баночку. - Прошу.
Второй снаряд разорвался неподалеку. Ну, Франц, стреляй точно. Наши ответили. Доктор отхлебнул водки.
- Какова? - стоматолог раскраснелся, лук, которым они закусывали, заставил прослезиться.
- Ханжа, она и есть ханжа.
Действительно, водка была премерзейшей. Не умеют немцы русской душе угодить.
Артиллеристская дуэль шла, как обычно. Бах, бабах. Он даже начал привыкать к этому - ежедневно, в одно и тоже время нужно спускаться в подвал на полчаса и ждать. Поначалу было стыдно - как это, бросить раненых, подчиненных, но неделя гауптвахты вразумила. Он хоть и офицерская, а гауптвахта. Раненых новых найти не проблема, объяснил стоматолог, вон их сколько после каждого наступления, а доктора сыскать все труднее и труднее. А за подчиненных не волнуйся, у них убежище рядом, в подвале на другом конце села, того, что он села осталось. Негоже все яйца в одну корзинку складывать.
Он и привык. К тому же, казалось, артиллеристы с обеих сторон действовали по принципу: не тронь меня, и я не трону. Стреляли ювелирно, что наши, что немцы, попадали туда, где нет никого - ни пехоты, ни обозы, ни, Боже упаси, своего брата артиллериста. Словно договор подписали. Ясно было, что все это не просто зыбко, а зыбко крайне - достаточно ретивому командиру желания выслужиться, или снарядов подвезут побольше, или вообще - наступление, и тогда стрелять начнут всерьез, но пока… Вся жизнь на фронте складывалась из пока. На завтра загадывать не рекомендовалась.
Водка, вернее, шнапс, начал забирать. Интересно, а что большие чины, знают ли, что Франц и Ваня стараются расстрелять суточный рацион лишь ради звука и пустого сотрясения земли? Хотя в рапортах, разумеется, указано, что цели поражены, уничтожено вражеских орудий столько-то, живой силы - столько-о, а что чинам нужно? Стоматолог не поленился (лечил зуб штабисту) и прикинул - их полк разгромил, по меньшей мере, дивизию Коминтерна - на бумаге, естественно. Было страшно думать, что писанину эту воспринимают всерьез, и исходя из нее строят планы решительного наступления. Вся кровушка отольется тогда, и вчерашняя, и сегодняшняя. С процентами.
- Нет больше водки?
11
Шпрейская вода не ласкала. Жесткая, куда до волжской. Или мыло скверное?
Лернер огляделся в зеркале над умывальником. Посвежел: и блеск в глаза вернулся, и румянец на щеки.
Он вытерся казенным вафельным полотенцем, снял с вешалки пиджак (удачно, неделя, как из чистки), ловко продел руки в рукава, застегнулся. Широковат немного. Постройнела фигура за последние годы, исчезло брюшко, награда Женевы, напрочь исчезло. Рациональная диета категории три Б. Волос, правда, совсем не осталось, но нет и перхоти, не то, что у некоторых.
Выйдя из туалетной, он начал ходить по коридору, поглядывая на круглые стенные часы. Свои, верный \"мозер\", давно ушли в фонд \"рот фронта\". Взамен, правда, дали другие, в дешевом, но сияющем корпусе, но те сломались быстро и безнадежно, часовщик толковал что-то о \"конусах, которые вместо камней\", но починить не смог. Пустяки, утешала Надя, счастливые часов не наблюдают, а они были счастливы тогда, ожидая полную, всемирную победу со дня на день, и полное же, мировое признание.
Минутная стрелка дернулась, подскочив к девятке.
Срок.
Он прошел в приемную.
- Лев Давидович вас ждет, - секретарша улыбнулась, как своему, забыв, что выдерживала прежде часами. - Проходите, геноссе.
Кабинет вице-директора был едва ли не вдвое больше Русского зала. И стол - будь он мерилом ума хозяина, сидеть за ним гению, титану.
- А, Владимир Ильич! - голос вице-директора прохладен, недобр. - Хорошо, что нашли время зайти. Присаживайтесь, пожалуйста.
Лернер неловко, механически сел на указанное место. Что-то не так начинался разговор.
- Вам нравится ваша работа? Мне - нет. В последнее время особенно. Меньше и меньше. Ваши приемы, ваши методы, ваши аргументы устарели. Они годились, с оговорками, в начале века, розовый флер ожиданий, смутные планы, теоретические дискуссии. Но сейчас-то, сейчас! Не время витийствовать! Наш центральноевропейский союз воюет! Бьется! Со всех сторон окруженная врагами, страна напрягает последние силы. Противника не возьмешь наскоком, кавалерийской атакой, он могуч, только трус боится признать сей факт. Мы, Коминтерн, существуем отнюдь не для просветительства заблудших, мы не воскресная школа. Мы боремся, не пушками, не бомбами, а словом. Бороться не значит ругать и поносить врага. Ругать необходимо, но в меру. Мы должны искать во вражьем стане слабину, непрочное звено - недовольных, сомневающихся, сочувствующих нам, нашим идеям, искать и звать к себе, показывать перспективы свободы, воли. Если требуется - объяснять, если требуется - манить, прельщать, соблазнять. Не нужно бояться таких слов. Мы на войне, где хороши все средства, я подчеркиваю: все! А вы, Владимир Ильич! Вы берете на себя роль обличителя, старого бранчливого дядьки. По вашему, в России живут сплошь недоумки, лизоблюды, лакеи, перевертыши, прихлебатели - это ваши слова! - он потряс папкой. - Все идиоты.
- Не все, - попытался вставить Лернер.
- Хорошо, не все, а лишь интеллигенция, квалифицированные рабочие, зажиточные крестьяне, то есть как раз наша аудитория. Любимый вашему сердцу люмпен нас не слышит. А тех, кто слушает, вы обливаете помоями, отвращаете от нашего радио, от \"Свободы\", перечеркивая труд товарищей, усилия государства, отрывающего средства от фронта на поддержку Коминтерна. Что это? Недомыслие? Намеренность? Хочется верить, что первое…
- Но… - Лернера колотило, и когда вице-директор оборвал его, он даже обрадовался: в запальчивости, гневе, можно было наговорить лишнего. Уже наговорено…
- Я не кончил. Я вас знаю давно, Владимир Ильич. Помню и Женеву, и Брюссель. И тогда мы спорили, но споры носили абстрактный, отвлеченный характер. Теперь же иное время, поймите! - он помолчал секунду. - Думаю, происходящее - не вина ваша, а беда. Вы взвалили на себя слишком тяжелую обузу. Знаю, фактически вы выполняете втрое больше работы, чем любой в Русской секции, отсюда и переутомление, и нехватка времени обмыслить, верно оценить ситуацию, проанализировать свершившиеся перемены, скорректировать методы. Полагаю, вам стоит отойти от дел. Временно, временно. Думаю, даже можно оставить за вами \"Хронику рабочего движения\". И довольно. Остальное примут на себя ваши товарищи, - Лев Давидович рассеянно перебирал бумаги синей, \"разносной\" папки. Выдохся былой пыл, раньше любой выговор он превращал в речь, порой часовую, взвинчивая и доводя себя до слез, до истерики. Или решил не тратить пороха на отработанный материал?
- Да, и еще… Помнится, я говорил вам: стиль! Нельзя же так - на трех страницах пять раз использовать слово \"архи\", - он показал скрепленные листочки. - Вы же не местечковый мудрец, одолевший одну-две книжонки и перепевающий их всю жизнь, у вас университетское образование, так используйте его. Вы что кончали, московский?
- Казанский. Экстерном.
- Хоть и экстерном. Вы еще многое можете, и мы, разумеется, рассчитываем, надеемся на вас…
Дверь распахнулась широко, свободно, свой идет, - и на пороге показался юнец. Знакомая личность. Месяца два назад стажировался в Русской секции. Клейст? Фейхт? Как там его. На редкость бестолковый и самонадеянный субъект.
- Дорогой Руперт, - Лев Давидович схамелеонил на глазах: доброта, предупредительность, внимание. Патока. Тьфу. - Геноссе Штауб сообщил, что ты, может быть, успеешь зайти.
- Успел, Лев Давидович. Только сегодня с бельгийского фронта, едва переоделся - они жали друг другу руки с показной мужественностью тайных педиков.
- Я пока с твоим будущим подчиненным беседую.
Руперт Франк (точно, Франк, вспомнил), наконец, обратил внимание на Лернера.
- Мы где-то виделись, - кивнул небрежно.
- Владимир Ильич - один из опытнейших работников. Сейчас, правда, подустал, нуждается в отдыхе, но он непременно восстановится.
- Разумеется, разумеется, - рассеянно согласился Франк.
- Не будем задерживать вас. Владимир Ильич. Да! - окликнул он Лернера у самой двери. - Снижение объема работы не повлечет снижение разряда, вы по-прежнему остаетесь в категории три Б, это я обещаю. По крайней мере, на ближайшее время.
Кланяйся и благодари, благодари и кланяйся. Лернер из последних сил прикрыл дверь тихо, без малейшего намека на хлопок, не дождетесь. Как в мареве, шел он по коридору, лестнице, двору, отделяясь от всего толстым мутным стеклом, не слыша и не видя ничего вокруг.
Подлец, ах, какой подлец! Играется, как с мышью, придушенной, беспомощной мышью. Списал в балласт, в утиль, на чердак к зонтам со сломанными спицами и продавленными плетеными дачными креслами. Архимошенник! Да, архи, архи, архи! Заносчивый самовлюбленный болван, балбрисник! Ну, нет, мы еще посмотрим. Свинячим хрюкалом не вышли-с, Лев Давидович! Вы не царь и не бог, не вождь, не руководитель Коминтерна даже, а всего-навсего вице-директор. Вице! - он шел, размахивая руками, разговаривая сам с собой, то тихо, под нос, то срываясь на крик. Редкие прохожие отшатывались, жалостливо глядели вслед, принимая за пострадавшего от бомбежки, контуженного или отравленного газами.
Спокойно. Гнев - лучший союзник врага.
Лернер опомнился, разжал побелевшие кулачки, неловко потоптался на месте. Кажется, он дал волю нервам, распустился. Негоже. Куда это он забрел? Энгельсштрассе? Версты три отмахал беспамятно. Действительно, не мешает отдохнуть, восстановить силы - чтобы, вернувшись, ударить сильно и больно. Надо много силы. Отдохнуть. Съездить в зооцирк. За город. Отдыхом пренебрегать нельзя, раз уж выдалось у него свободное время, он его использует и на отдых тоже. Почему нет?
Он добрел до трамвайной остановки, стал в короткую, в пять человек, очередь. Сейчас около шести. Через час кончится фабричный день, станет куда люднее.
Трамвай подошел старый, с сиденьями, и он расположился поближе к вожатому, подальше от шумливого контролера. Коминтерновское удостоверение стоило дорогого: позволяло пойти или поехать в любой конец города, в любое время, не соблюдая часов ветеранов, служащих, фабричных, больных. Жаль, у Надюши такого нет.
Контролер громко объявлял станции, но Лернер не слушал. Задумавшись, он спохватился лишь во дворе депо, когда трамвай, скрежеща ребордой о рельс, круто завернул на отстой, освобождая путь.
- Нельзя! Запрещено! - контролер заволновался. Проглядел, завез пассажира на стратегический объект. - Документы!
Красная книжечка удостоверения выручила и на этот раз. Контролер провел его до выхода из депо.
- Следующий вагон пойдет через тридцать две минуты.
Досадно.
- Ничего, я пешком.
Лернер плохо знал этот район. Справляться о пути не хотелось, и он, желая сократить дорогу, свернул не туда, попав уж совсем в немыслимые места, о которых за десять, нет, шестнадцать лет берлинской жизни и слыхом не слыхивал. Когда он снова набрел на линию и дошел до станции, фабричные высыпали на улицы, ехать пришлось стоя, запах пота, нечистоты мучил сильнее, чем теснота, и настроение испортилось еще больше. Он-то надеялся сегодня подкатить к дому на служебном авто. И глупо, глупо! Не надеяться надо, а рассчитывать. Считать. Как станции. Иначе - пропустишь свою.
Он выбрался из трамвайной давки, отряхнулся. Дом, большой, массивный, обещал покой. Здесь и отдохнуть, и сил набраться. На четвертом этаже квартира, но стены толстые, капитальные, не слышно ничего.
Лернер заметил, как мусорщик-швайнехунд загляделся на здание. Жил в нем до революции? Может, даже в его, Лернеровской, квартире? Поймав взгляд Лернера, бывший втянул голову, сгорбился и торопливо начал подбирать мусор вокруг баков, мусор, нарочно бросаемый мимо фабричными - чтобы не забывался буржуй, помнил место.
12
Сегодня он спешил - как всегда. Быстрее некуда. Постоянная Семена, новая физическая константа. И именно поэтому возникло желание сбавить темп, помедлить. Почти приехали, Сенечка, отдохни.
Людей в аптеке было немного, все они тоже спешили по делам, казавшимся для каждого из них единственно важными, благодаря которым и вертится Земля. Но скажи им, что у человечка в ермолке, дожевывающего сосиску за стойкой у окна как раз такое дело - обзовут лунатиком. И, может быть, будут правы.
Семен капнул кетчупа на маленький огрызочек, кетчуп нравился ему безоговорочно, как, впрочем, и многое другое. Его раздражала манера соотечественников презрительно отзываться об американской еде как о безвкусной кормежке для простаков, словно по ту сторону Атлантики у каждого был повар-француз или китаец. Аристократы из Ямполя, видите ли. Что до него, то воротить нос от острых собак он не собирается - просто, быстро, приемлемо. Главное, чтобы они были достаточно острыми и достаточно кошерными. Шутка.
Кофе оказалось крепким и горячим. Как обычно. Вот кофе он действительно недолюбливал, предпочитал ему чай, но с чаем здесь было сложно. Ладно, не стоит ждать, что Америка поменяет свои привычки лишь потому, что приехал Семен с Молдаванки. В конце концов, всегда можно сходить в чайную Флейшмана с большим блестящим самоваром и расторопными половыми, моментально подлетающими с неизменным \"чего изволите?\".
Ах да, слово \"всегда\" придется из словаря вычеркнуть, вымарать. Другим словам просторнее станет. Словцо за словцом гоняется с кистенем.
Семен обтер салфеткой губы и руки, кивком попрощался с аптекарем. За стеклянной дверью Нью-Йорк позевывал, разминая косточки перед новым днем, разгоняя по стритам и авеню железные тельца своей крови.
Два квартала он шел, потом надоело, и Семен остановил такси. Желтая машина для жителя желтого дома.
К городскому отделению Фермы они добрались вовремя. Опоздания не получилось. По крайней мере, на этот раз. Оставив сдачу с доллара шоферу на чай (пусть лопнет!) Он вбежал по ступенькам широкой мраморной лестницы на второй этаж. Американскую нумерацию этажей он тоже недолюбливал, вечно путался, особенно вначале, когда приходилось таскаться по разным фондам и комиссиям в надежде устроиться. Помнится, полдня потерял очереди, а выяснилось, что ему нужно этажом выше. Ладно, это тоже можно вымарать.