Макс шел и думал. Думал и зло ругался.

Сволочи! Гнусь поганая! Хмыри подзаборные! Надо же, как его подставляют в последнее время эти сучары!

Видел бы он хоть краем глаза того, кто влупил ему в приклад автомата свинцовую блямбу, не пожалел бы десятка патронов и набил бы ими чужие кишки. Правда, расщепленный приклад Макс слегка подправил: нашел кусок песчаника на берегу и затер щербины, чтобы колючие щепки не занозили руки. Однако вещь все равно потеряла качество. Вот, гадство!

Потом эти два сученыша, отобравшие у него пистолет. В мирной стране, на рыбалке не расстаются с ружьями – во, паразиты! А он к ним с открытой душой, с полным доверием. Тем более, что Макс возлагал на девятимиллиметрового Макарова немало надежд. В жилых местах, куда Макс стремился, разгуливать с автоматом – значило показать, что у тебя ни одной извилины под черепушкой. Зато на доктора «ПМ» можно всегда положиться. Он надежно лечит от всех болезней – от страха, от тоски, от жадности, прививает привычку к благотворительности. При этом доктор Макаров лечит радикально: одна свинцовая капсула в брюхо, или просто предоставленная кому-то возможность заглянуть в черное очко ствола, и любой упрямец делается покладистым, любой жмот – добрым и щедрым. Сразу забывает обо всем и начинает стонать: «Все берите, все без остатка, только не надо пилюль!» И вот такое надежное средство у него, у крутого Макса, забрали, забарабали, утырили, как у последнего лоха.

Ну, суки – люди! Никому нельзя верить! Ни к кому нельзя подходить с открытой душой. И будьте уверены, больше он рот не откроет, ушей не развесит. Доктор Калашников тоже лечит, мозги вправляет неплохо. Вы ещё только так сумеете убедиться в этом, господа ненаглядные!

Кто посмеет сказать, что Максим Чикин не думал?

Думают все, но каждый по-разному.

В этом и счастье и беда человечества.

Глубокие мысли Макса о людях, их коварстве и неблагодарности оборвались внезапно. Он заметил впереди лодку, вытащенную носом на прибрежный песок, человека, сидевшего на корме со спиннингом в руках. В кругу камней, выложенных очагом, теплился огонек костра.

«Ишь, рыбачек, – подумал Макс. – Знаем мы вас теперь, как облупленных».

Макс оставил мешок с деньгами в кустах, подхватил автомат поудобнее и направился к лодке.

Рыбак был веселый и добрый. Едва увидел Макса, он поднял руку вверх, как Ельцин, торжествующий победу над Россией.

– Прошу к нашему шалашу.

Здесь, вдали от всякого жилья, он ничего не боялся и даже не потянулся к ружью, которое лежало рядом. А если откуда-то и появился поблизости человек, то он такой же рыбак или охотник и его присутствие скрасит одиночество.

Рыбаку на вид было лет шестьдесят-семьдесят, но выглядел он достаточно свежо и бодро. Он окинул взглядом Макса и удивленно спросил:

– Что ж ты, касатик, гуляешь босиком?

Макс виновато улыбнулся.

– Так уж вышло. Оторвалась подметка, я башмаки и выкинул.

– Сколько ж ты босиком прошел?

– Даже не знаю. Может километров пятнадцать.

– Ладно, присаживайся к огоньку. Что-нибудь придумаем. У меня вроде в котомке кроссовки есть. Важно чтобы размером подошли.

– Не беспокойтесь, я перебьюсь.

– Как же это ты в наших краях оказался, солдат?

В вопросе угадывалось не подозрение, а откровенное любопытство.

– Спецназ. – Макс держался спокойно и уверенно. Старик был на берегу один и бояться его не приходилось. – Тест на выживание.

– Это как? – спросил старик. – Когда я срочную тянул, такого не было.

– Очень просто, отец. Выбросили нас в тайге с вертолета. Каждому дали свой маршрут. Задача – выйти к железной дороге.

– А-а, – протянул старик. – Видел я давеча тут вертолет. Еще подумал, что он тут кружит…

Сердце Макса тревожно сжалось: неужели это ищут его? Выходит, надо быть поосторожней.

– Значит до железки, – старик задумался. – Сколько ж это тебе телипать?

– Уже вторые сутки иду, – Макс на всякий случай сократил срок своего похода, чтобы не вызвать каких-либо подозрений.

– А как питание? Когда я служил, солдату горячее было положено ежедневно три раза.

– Спецназ, – повторил Макс ключевое слово. – На выживание – это значит на подножном корме.

– Какой же корм в тайге?

– Жить захочешь – найдешь. Змея, мышь…

– Тьфу ты! Как же можно мышь съесть?

– Жить захочешь – съешь. Важно дать ей остыть, чтобы со шкуры блохи и всякие насекомые поуходили.

– Сынок, а если я тебя покормлю? Это не нарушит ваших правил?

– Ни в коей мере. – Макс поощряюще улыбнулся. – Спецназ. Это значит обязан выжить, а уж как – командиров не касается.

– Я сейчас, – старик оживился. Полез в вещевой мешок. Достал полкирпича черного хлеба. Положил на банку, нарезал кусками. Потом вынул брусок сала, завернутый в белую тряпицу. Нарезал. Предложил. – Забей-ка, сынок, пыжа для начала. Червячка замори. А я пока ушицу сварганю.

– Да вы не беспокойтесь, – со скромностью, на которую был способен, сказал Макс. А сам, сдерживая дрожь в руках, положил шматок сала на хлеб и впился в него зубами. Подумал почти с нежностью: «Мне бы такого батю».

Что и говорить, родной батя у Макса был тот еще. Невысокий, жилистый, дерганый. Сам лысый, но лицо всегда выглядело сине-черным от мгновенно выраставшей щетины – брей её, не брей. Мужики в поселке звали Андрея Северьяновича «сучком». Но не от сучки, а от сучка, поскольку даже видавших виды сибиряков он поражал своим инструментом детопроизводства, который более походил на черенок малой саперной лопаты, чем на живой орган. Мужики старались попасть в баню в час, когда туда приходил Северьяныч: увидеть такое и охнуть от изумления все равно, что столичному театралу сходить на премьеру с любимым актером. Чтобы потом рассказывать любопытным об увиденном и ребром левой руки на локтевой кости правой отмерить фантастические размеры: «Во! Не видел бы сам – не поверил!»

Отцу его сучковатость доставляла одни неприятности. Мать ложиться с ним в постель отказалась сразу после рождения Максима. На упреки отца отвечала коротко: «Мне в инвалидки писаться не хочется». И они развелись, хотя в силу неразрешимости квартирного вопроса продолжали жить в одной квартире.

Стараясь снять с себя печальное заклятие воздержания, отец искал случайных партнерш, но вскоре в поселке женщины его стали бояться. Однажды, когда мать работала на текстильной фабрике в ночную смену, он привел в дом солидного веса и габаритов даму по имени Сима, которая приехала в гости к соседям из Новокузнецка. И тут произошел казус, который уже на другой день живо и с комментариями обсуждали в поселке.

Дама, которую пригласил отец, была веселой и до общения с мужиками охочей. Она с удовольствием приняла участие обязательной разогревочной прелюдии – с отцом они под строганину усидели бутылочку перцовки, подогрели желания и были готовы начать игру по серьезному. Но в самый ответственный момент дама углядела козыри отца и насмерть перепугалась. Она вывернулась из его рук, вскочила с постели.

– Погоди чуток, я в туалет.

Поскольку туалет типа сортир, как это предусмотрено правилами жизни в бараке, находился на улице, дама оделась и вылетела из комнаты. Почти час отец, томясь от неосуществленного желания, тщетно ждал новоявленную подругу. Потом забеспокоился. Он оделся и пошел на поиски. Не нашел. Расстроенный постучал к соседке.

– Кто? – спросила та из-за закрытой двери.

– Тата, это Чикин. Сима пропала. Вышла и её нет…

– Она у меня, – сообщила соседка. – А ты, Северьяныч, иди, иди.

– Пусть Сима выйдет.

– Я сказала – иди. Ты что, барбос, уконтропупить бабу решил? Она вон до сих пор дрожит от страха. Иди, иди…

Вскоре отец покинул поселок. Он завербовался в железнодорожную бригаду, ремонтировавшую пути Сибирской магистрали. Рабочие бригады обитали в товарных вагонах, переоборудованных под жилье. Основной контингент составляли женщины. Отец надеялся, что в обширном море холостячек и вдов он легко найдет кого-то для разрешения своих сексуальных проблем. Но уже через несколько месяцев по всей магистрали при появлении Сучка шел тревожный шорох: убивец приехал. И даже самые любопытные поплотнее затворяли двери – не ворвался бы.

Потом какие-либо вести об отце в Красноборск приходить перестали, и он исчез. Память о нем осталась только в воспоминаниях мужиков, в которых сучок выступал Гераклом половых подвигов.

Главную роль в воспитании Макса сыграла бабушка Пелагея – некогда дородная, но к старости исхудавшая старуха с бельмом на левом глазу. Была она патологически жадной, о чем знали все соседи и потому никогда не обращались к ней с просьбами, даже если нужно было позычить всего щепотку соли.

Все свое добро, накопленные за долгие годы (бабка никогда не выбрасывала даже старые тряпки) она хранила в старинном большом сундуке, обитом для прочности железными полосами. В проушинах сундука красовался амбарный замок, весом килограмма на три. Обороняя богатство, старуха спала только на своем сундуке.

Максимку бабка любила. Когда он приходил к ней, она доставала из заначки ключ, длинный, с большой фигурной бородкой и открывала сундук. Потом запускала руку в его таинственную глубину, шарила там и извлекала на свет конфетку – подушечку, липкую, утратившую форму. Совала в ладонь внучку. Конфета всегда пахла нафталином и мышами, как потом понял Макс – типичными запахами бедности.

Получив сладость, Максимчик сразу зажимал её в кулаке. Этому его научила бабка. Поскольку уроки были наглядными, они крепко запомнились пацану.

Едва Максим забирал гостинец, бабка сразу просила его:

– Дай мне конфетку.

Мальчик доверчиво протягивал к ней раскрытую ладошку, на которой лежала сладость.

Бабка брала её пальцами, длинными и тонкими как китайские палочки для еды. И говорила:

– Дурачок, зачем ты отдаешь мне свое? Вот назад и не получишь.

Максимка морщился, собираясь заплакать. Бабка возвращала ему конфетку.

– Возьми, только больше никому не отдавай.

Максимка собирался отправить гостинец в рот, но бабка его снова просила:

– Постой, постой, покажи-ка мне конфетку…

И снова Максик доверчиво протягивал к бабке руку и раскрывал ладонь.

– Ты дурак?! – голос бабки переполнялся злостью. Она шлепала пацана по затылку. И не просто так, чтобы обозначить удар, а сильно, так что голова дергалась. От обиды и боли Максик начинал реветь.

– Заткнись! – орала бабка. – Врежу!

Надо сказать, что Пелагея Кирьяновна в молодости отбухала три года в колонии общего режима по приговору за хищение социалистической собственности и умела постоять за себя, а при нужде ещё и прищучить других.

О прошлом старухи в поселке знали, и хотя отношения к людям, прошедшим через горнило зоны, здесь было спокойное, за глаза Пелагею все же называли «тюремщицей».

После очередного замаха Максимка вздрагивал, втягивал голову в плечи как черепашонок, но бабка без удара подносила раскрытую ладонь к его носу.

– Видишь, куда грабка тащит? – Она сгибала и разгибала пальцы, то сжимая кулак, то разжимая его. – На вот, попробуй забери у меня конфетку. Ну, попробуй.

Максимка пытался разжать бабкины пальцы, но это ему не удавалось. Та довольно ухмылялась.

– Что, вахлак, понял?

– Понял, – говорил Максик, понурив голову.

– Возьми свою конфету. – Она отдавала сладость и тут же снова просила. – Дай мне, а? На минуту?

– Фиг тебе.

Максик наконец-то усвоил урок. Он обиженно засопел и сунул конфету в рот. Бабка скрипуче смеялась, словно каркающая ворона.

– Понял, наконец. И всегда так поступай. Не забывай, куда грабки гребут.

С тех пор Макс всегда с удивлением и даже презрением смотрел на тех, кто не жалел своего добра, не жмотничал, мог делиться, а пожрать и попить на халяву стеснялся.



Старик ставил свою снасть, выбрался из лодки, присел к костру. Потом взглянул на ноги Макса и вскинул брови.

– Глянь-кось! Я сразу и не заметил! – он укоризненно покачал головой. – Ты же себе все пальцы избил в кровь. Давай-ка я тебя малость подлечу…

Уроки бабки во многом помогли сформироваться мировоззрению и убеждениям Макса. Потому в момент общения со старым рыболовом он испытывал противоречивые чувства. С одной стороны он говорил «спасибо» после каждой услуги, которую ему оказывал старик – мазал йодом и клеил лейкопластырь на большие пальцы его ног, достал из загашника кроссовки и отдал их, кормил хлебом и салом, потом принялся готовить уху. С другой, он испытывал к старику презрение. Судя по внешнему виду, этот человек немногого достиг в жизни именно из-за своей наивности и доброты. Типичный лох, вкалывавший не за деньги, а за идею, за интерес и получил к старости за все рупь, да копу, да пинок в жопу… Вот и опять, с какой балды он вдруг решил обихаживать незнакомого человека? Его об этом просили или обещали подкинуть бабки за доброту? Или только потому, что человек человеку друг, товарищ и брат? А хренка с бугорка он не хочет?

Наблюдая за суетой старика, Макс тщательно скрывал усмешку. Ну, лопух! Чурка с глазами! Его, человека по-настоящему богатого, кормит нищий, которого иначе и не назовешь, кормит дешевой жратвой. А ведь если хорошо подумать, поскольку башка дается каждому именно для этого, то разве задарма он обязан что-то делать? Почему грабки у всех сгибаются и гребут в одну сторону, а богатыми становятся не все? Да потому что у многих под сердцем как гиря висит дурацкая совесть, а скромность, выставляемая напоказ душит инициативу. Быдло оно и есть быдло, и жалости к нему быть не может.

Глядя на то, как старик разжигает бензиновый туристский примус и ставит на него котелок, Макс сделал несколько движений рукой, разжав и сжав пальцы. Хотел проверить – все ли у него в порядке с хватом.

– Болит рука? – заботливо спросил наблюдательный старик.

– Так, физзарядка.

– Сынок, я скоро двинусь вверх по реке. До Шаманихи. Пятьдесят верст на моторке. Если ты не против, могу подбросить. Тебе такое не повредит?

Макс в мыслях мгновенно прокрутил все «за» и «против». Конечно, проскочить на лодке полсотни километров неплохо. Но придется тащить и грузить в лодку деньги. Тяжелая ноша тут же привлечет внимание глазастого старика, вызовет у него подозрения. И в самом деле, откуда у спецназовца может оказаться непонятный груз? Для чего он ему? Нет, лучше не соглашаться.

– Спасибо, отец. Я бы с удовольствием, но потом на душе будет гнусно. Мне ведь положено шлепать самоходом. Для закалки.

– Молодец, – старик хлопнул Макса по плечу. – Одобряю. Раз нельзя, значит нельзя.

Именно в тот миг Макс понял: что значит нельзя? Кто ему может помешать делать то, чего он хочет? В памяти всплыли назойливые слова песенки: «убить зарезать хоть бы что».

Губы плотно сжались, глаза сузились.

Этот старик с худой шеей, напоминавшей шею воробьишки, которая так легко рвется, если за неё как следует тряхнуть. Он же сам высказал мысль, что удобно воспользоваться его моторкой. Ах, колхозник, как он не похож на тех двух, которые его западло кинули, забрав пистолет. Вот уж они-то знают, куда гребут грабки. И можно теперь только себя самого ругать, что фраернулся как задроченный бажбан, но нельзя не признать, что те двое игру с ним сыграли честно: развесил уши, раскрыл ладошку – вот она, моя конфетка – берите. И надо их ещё благодарить за то, что посреди речки не сковырнули за борт вниз котелком. Сейчас бы уже сутки кормил раков…

Справиться со стариком Максу труда не составило. Все прошло тихо, быстро, бескровно. Мягкое тело Макс втащил в кусты. Взял свой мешок. Вернулся к лодке. Теперь она стала его, и путь к свободе был открыт удобный и быстрый.

До сумерек Макс гнал моторку, не приставая к берегу. Несколько раз ему попадались встречные лодки, один раз катер протащил в низовья баржу, но все обошлось без происшествий: река большая и места на ней, чтобы разойтись, хватало всем.

Ближе к вечеру Макс издалека заметил на правом берегу домик. Небольшой, бревенчатый, он стоял на крутояре, откуда открывался вид на реку и пойму во все стороны. Под обрывом на узкой береговой кромке лежали ржавые железные поплавки бакенов. Рядом с домиком высилась мачта, на перекладине которой болтались навигационные знаки. Что они означали, Макс не понимал. Зато он сразу сообразил, что дом принадлежит бакенщику.

Поскольку другого жилья рядом не было, то можно было попытать удачи и попроситься переночевать. Если все пойдет хорошо, хозяев можно даже не трогать – пусть живут. Макс направил моторку к берегу. Он видел, как из дома на берег вышла женщина. Она остановилась у края обрыва, на который вела узкая деревянная лестница с перилами. Женщина была в белой косынке, зеленой телогрейке и в сапогах. Свежий ветер трепал юбку, и она то липла к её ногам, то раздувалась.

Ногой Макс подправил мешок с деньгами, загнав его глубже под банку. На всякий случай ближе подвинул к себе автомат.

Когда до берега оставалось совсем немного, Макс поднял руку, помахал ею над головой. Женщина не ответила. Под обрывом открылись узкие деревянные мостки, уходившие в воду метров на пять. С обеих сторон в настиле виднелись кольца, в которые можно продергивать швартовую цепь.

Макс выключил мотор и на веслах осторожно подгреб к мосткам. Лодка глухо стукнулась о бревна. Гремя цепью, Макс поймал кольцо и закрепился. После того как треск движка смолк и наступила тишина, стало хорошо слышно как шипели набегавшие на берег волны, которые подняла лодка, и вода плескалась о столбы причала.

Подхватив автомат, Макс выбрался на помост. Огляделся. Подошел к лестнице. Брус перил был гладкий и скользкий – за долгое время его отполировали руками до блеска. Лестница выглядела крепко, надежно. Некоторые ступени светились свежими досками, их должно быть недавно отремонтировали.

Макс поднимался по лестнице на крутояр не спеша, на всякий случай оставляя время, если вдруг придется внезапно срываться. Поднявшись наверх, Макс замер, не зная как вести себя. У правой ноги женщины сидела огромная овчарка с серьезными холодными глазами. Женщина сразу поняла, что заставило гостя остановиться. Сказала спокойно:

– Не пугайтесь, собака не тронет. – И на всякий случай предупредила пса. – Шер, это гость.

Пес с презрением посмотрел на Макса и потерся головой о колено хозяйки.

– Здравствуйте, – сказал Макс смиренно.

– Здравствуйте, – ответила женщина и спросила. – Пройдете в дом?

– Если позволите.

– Милости прошу.

– Благодарствую.

– Меня зовут Надежда Петровна.

– Очень приятно. А я… – Макс думал недолго. – Николай.

Трудно сказать, когда Надежда Петровна в последний раз встречала такого обходительного и вежливого молодого человека. Она так и подумала: вроде бы солдат, а какой воспитанный. Из памяти ещё не выветрились воспоминания о том, как пару лет назад в эти края на лесозаготовку прислали батальон вояк. Это было мамаево войско в российской армейской форме. Все вокруг гудело от лихих загулов. И офицеры, и солдаты пили по-черному. По вечерам с лесосеки в ближайший поселок с грохотом уходил гусеничный трактор с прицепом. В прицеп набивались пьяные в дупель вояки, орали песни, ругались, дрались в кровь. А вот вам какие, оказывается, бывают солдаты – вежливые, тихие. Одно не совсем хорошо – не бритый. Хотя, что с него взять – ещё мальчик.

Они вошли в дом. Шер спокойно прошел в комнату и сел возле хозяйской постели.

Сколько женщине лет, Макс определить не мог. Сбивало с толку румяное лицо без морщин, сочетавшееся с седыми прядями в густых волосах, собранных в тяжелый пучок на затылке.

Хозяйка обращалась к гостю на вы.

– Исть будете? – спросила она глубоким красивым голосом.

– Не откажусь, – с подчеркнутой скромностью ответил Макс. Он, конечно, уже проголодался, но не предложи ему хозяйка еды, мог бы заснуть и без нее. – Спасибо на добром слове.

Хозяйка загремела кастрюлями у русской печи.

– Щей вам налить? – снова спросила она, и Макс понял – у неё есть и что-то другое, но колебаться не стал.

– Можно.

Хозяйка принесла и поставила на стол перед ним большую керамическую миску, в которой дымилось ароматное варево. Достала из шкафчика хлеб – судя по всему собственной выпечки. На разделочной доске отрезала от каравая несколько кусков, положила на сплетенное из прутьев лозы овальное блюдо.

– Угощайтесь.

Макс обвел глазами углы, стараясь заметить, нет ли где иконы. Тогда стоило показать свою христианскую добродетельность, осенив себя крестом. Но икон в доме не было. Пришлось ограничиться словами.

– Благодарствую.

Щи были вкусные, хотя мясо в кастрюле вряд ли присутствовало. Хозяйка села на лавку, подперла щеку рукой.

– Похоже, вы солдат?

– Так точно, – Макс держал марку сурового и дисциплинированного человека.

– Отслужить вы не могли, – продолжала женщина раздумчиво. – С оружием навроде домой не отпускают.

– Так точно, – ответил Макс, – не отслужил. Мы здесь по служебной надобности. Бандита ищем.

– Откуль он тут объявился? – Хозяйка не скрывала сомнений. – Псих какой, что ли? Ить ему лучше в городе прятаться, чем в глухомани. Тут ведь не очень-то спрячешься. И опять же провизию достать непросто.

– Будет грабить, пропитание найдет, – сказал Макс с пугающей суровостью. – Вы тоже поостерегитесь. Неровен час…

Он отломил кусок хлеба и вытер им опустевшую миску.

За окном быстро темнело. Хозяйка постелила гостю на полу возле теплой печки. Макс улегся и прикрылся попонкой, которую от щедрот своих ему подкинула хозяйка. Несмотря на усталость, он не мог уснуть. Темные необъяснимо тягучие желания и возбуждающие мысли не давали ему покоя. Правда, временами он погружался в состояние, напоминавшее сон или дурь наркотического кайфа, но оно длилось недолго и сопровождалось видениями, разобраться в которых происходят они наяву или являются всего лишь иллюзиями, он не мог даже сам. Ему вдруг казалось, что хозяйка, лежавшая в дальнем углу на своей кровати, вдруг свистящим, полным страсти голосом звала его:

– Ну, иди ко мне, солдат. Ну, иди…

Макс открывал глаза и прислушивался. В комнате было тепло и тихо. Хозяйка мерно посапывала на своем ложе. Но едва он снова закрывал глаза, ему опять начинало казаться, что женщина изнывала от того же желания, которое мучило и сжигало его самого.

Физически и нервно Макс был вымотан до изнеможения, ему бы спать и спать, приходя в себя, но усталость не уменьшала давления гормонов на его желания. Наоборот, те становились все более агрессивными и не поддавались усмирению. На ум приходили воспоминания о Галине Федоровне…

– Иди ко мне…

Этот призыв прозвучал столь явственно, что начни Макса кто-то пытать в старании выяснить правду, он стоял бы на своем и доказывал: хозяйка сама его кликнула. Макс отбросил попонку, встал и, осторожно ступая босыми ногами по дерюжным половичкам, двинулся к кровати. Пес, лежавший на подстилке у подоконника, угрожающе зарычал. Негромко, а лишь вполголоса, будто предупреждал гостя о греховности его намерений и о своем неудовольствии этим. Макс подошел к кровати, приподнял край одеяла и забрался под него. От женщины пахло пьянящей свежестью – ароматом чистых волос, сдобой теплого тела, легкой, едва уловимой пряностью пота. Макс глубоко вздохнул и обнял хозяйку. Наткнулся на её ситцевую ночную рубаху, приподнял подол и сжал руками разогретое крепкое тело.

Женщина, внезапно проснувшись, быстро поняла, в чем дело.

– Ты что, варнак, задумал?!

Она дернулась, стараясь оттолкнуть от себя Макса, но тот не хотел уступать. Теперь свои желания он уже окончательно приписал хозяйке и, пытаясь поймать её губы своими, тупо бормотал присказку Иннокентия Шарова: «не долго билася старушка…»

Однако женщина была иного мнения о себе и «гусаре», который пытался её обратать. Резким толчком она отбросила Макса к краю кровати, тот соскользнул с матраса и задницей грохнулся о пол.

– Шер! – позвала хозяйка, и тут же рядом с Максом возник огромный пес. Он скалил большие желтые зубы и дышал в лицо Максу жарким утробным запахом. Глаза собаки горели злым янтарным блеском.

– Ну-ка, встань!

В голосе хозяйки прозвенела командирская властность – ни дать, ни взять прапорщик Гусь, оставалось только услышать «гавно такая».

Макс послушно встал.

Он мог бы, да что там мог, обязательно попытался бы сопротивляться, но на стороне хозяйки был убедительный аргумент. Овчарка, слегка порыкивавшая, находилась у самых его ног и одного движения челюстей ей хватило бы на то, чтобы начисто откусить Максу вместилище его мужского беспокойства, вместе со всем, что к нему прилагалось.

Хозяйка открыла дверь на улицу. С реки в дом дохнуло промозглой сыростью.

– Вон отсель!

– Ты что, – пытался охладить её порыв Макс, – совсем сдурела?

– Я?! – В этот восклик хозяйка вложила все чувства, обуревавшие в тот момент – удивление, возмущение, злость и даже отвращение.

Все, что переполняло и жгло её душу, нашло выражение в одном движении. Хозяйка резким толчком голой пятки наподдала Максу в зад.

– Пошел вон, пес шелудивый!

Шер яростно зарычал, готовый броситься на обидчика, но строгий окрик остановил его.

– Сидеть!

Минуту спустя из домика под ноги Максу вылетели его шмотки, сушившиеся у печи. Усевшись на штабель бревен, Макс оделся. Потом спустился к причалу. Влез руками под днище опрокинутой плоскодонки, где оставил оружие, взял свой автомат. Поначалу у него возникло желание полоснуть очередью по окнам домика, и даже если он не убьет неблагодарную дуру, она запомнит эту встречу и свою деревенскую глупость.

Почему бакенщица «дура» и за что должна быть ему благодарной Макс не думал. Это мелочи, если ты зол на кого-то.

И все же благоразумие взяло верх. Он и без того совершенно бесцельно пожег немало патронов, и нужно было беречь те немногие, что у него остались.

***

На пологом зеленом берегу Аркуна собрались люди – человек может сто – сто пятьдесят. Сюда к дебаркадеру по субботним и воскресным дням катер притаскивал большую баржу, в которой привозил народ прибрежных сел и деревень на районное торжище.

Светлый Ключ – поселок большой, на три тысячи домов, не меньше. Правда, дома не городские, многоэтажные, а индивидуальные сельские – рубленные с русскими добрыми печками, от которых зимой шли тепло и сухость. Здесь отродясь не бывало двух вещей, которые вне зависимости от количества делают деревню – селом, село – городом. Здесь не было церкви и тюрьмы. Церкви потому что населенный пункт был новым, советским. Тюрьмы – по причине удаленности от торных дорог.

Макс приплыл сюда на моторке в надежде, что в толпе искать его никто не догадается, а он сумеет прикупить себе немного провизии – хлеба, яиц, зелени. Оставив мешок с деньгами и автомат в лодке, он затесался в толпу торгующих и покупающих. Для начала, прежде чем сделать покупки, он решил осмотреться. Немного потолкался возле мужика, продававшего кожаную куртку, решил, что возьмет её, после того как купит съестное, и отправился к зеленым рядам. Неожиданно Макс увидел милиционера, пробиравшегося через толпу в его сторону. Это не могло быть случайным. Скорее всего, мент его заметил. Вот и все. Автомат в лодке, другого оружия при себе не было. А о том, чтобы врукопашную сладить с дядей, широкие плечи которого возвышались над головами других людей, думать не приходилось.

От страха во рту появился металлический привкус, а мошонку тронуло холодом. Все основания бояться встречи с представителем власти у Макса были. По каналам оперативной связи по всем отделениям и участкам прошла ориентировка на вооруженного дезертира – грабителя и убийцу. Получил её и капитан Лопата, участковый инспектор Светлого Ключа.

Иван Сергеевич Лопата, огромный ростом (медведь, да и только), был настолько спокоен характером, насколько велик габаритами.

Однажды изба, в которой он ночевал, полыхнула свирепым буйным пламенем. Все кто оказался внутри её, выскочили наружу в чем были. Лопата вышел из дому одетый, застегнутый на все пуговицы, в момент, когда затрещала и начала рушиться крыша. На Лопату смотрели как на выходца с того света, а он погладил пальцем опаленные огнем брови и объяснил: «Сапог, зараза, не натягивался».

Человек широкий, крепкий и щедрый, Лопата слыл «юбочником». Пропустить мимо себя женщину, не попытавшись проверить её на готовность уступить ему, он просто не мог. Поскольку Новокаменский район был краем непуганых молодаек, Лопата постоянно ощущал себя медведем, которому повезло жить в малиннике – только успевай, поворачивайся – ягодки глядели на него со всех сторон..

Женщины на Лопату не обижались. Он никому никогда ничего не обещал, ни к одной не предъявлял никаких претензий, был ласков, любил дарить подарки – не богатые, правда, но разве подарок может быть дороже внимания?

Службу капитан Лопата нес исправно. Одно его появление в месте, где возникал какой-либо конфликт, успокаивало бурливые страсти. При наведении общественного порядка, Лопата уверенно опирался на силы самой общественности.

Однажды на толкучку в Светлый Ключ приехала группа городских лотерейных кидал. Они периодически гастролировали по району, стараясь донести опыт своего мошеннического бизнеса до таежной глубинки. Доверчивых простаков, или как их ещё называли «лохов», в Светлом Ключе оказалось навалом. Беспроигрышная лотерея, в которой на удивление везло каким-то мордастым незнакомым мужикам и дамочкам-шмакодявкам явно не сельского пошиба, привлекла внимание деревенской публики. Рублики беспроигрышно летели в карманы краснорожих кидал.

Кто-то из наиболее разумных селян смотался на почту. Там в небольшой каморке, как извещала ржавая, написанная ещё при советской власти табличка, находился опорный пункт милиции. Здесь чаще всего и огинался Лопата. В прокуренной, полной сизого дыма комнатушке, он проводил время, гоняя шашки с любителями старой русской игры, которые приходили в опорный пункт как в свой постоянный клуб.

Лопата выслушал жалобу на приезжих мошенников и решил, что воспитывать неразумных нужно народными средствами. В деревнях, особенно в сибирской глубинке, хорошо помнили, как их предки учили уму разуму конокрадов.

Лопата позвал двоюродного брата, такого же ломового мужика, как и сам. Открыл железный ящик, который стоял в комнате опорного пункта. Вынул оттуда пачку тысячерублевых банкнот в количестве ста листов. Пачка была в стандартной упаковке и могла произвести на кидал вдохновляющее впечатление своей банковской девственностью.

– Вот те, Кузя, валяй пройдись, играни. Ставь сразу на все. И глади в оба – они тебя дурить будут. Возьми с собой братьев Черемховых, Кешку Тюкавкина и Егора Журавлева. Как тебя оглоеды обдерут под липку, пусть ребята их поучат. Говорят, раньше за такое шулеров шандалами били. Теперь их не найти.

– Каво?

– Шандалов.

– А чо это тако, Иван?

– Бронзовы подсвечники.

– А-а-а… Ты-то нам поможешь?

– Не, Кузя, не могу. У меня функция властная. Буду предотвращать ваш самосуд.

– Как это?

– Опасаюсь, вы их забьете, если вовремя не остановить.

Когда лохотронщиков – четверых мужиков и двух женщин нещадно потискали и помяли (вот оно деревенское русское варварство!), на толчке появился Лопата. Одним видом своим он смягчил нравы и остановил потасовку, и как отец родной оградил городских ловкачей от жаркого народного гнева. Конфисковав все нечестно выуженные у селян деньги, Лопата вернул их пострадавшим и проводил жулье до их вездехода. Доходчиво объяснил обстановку:

– Вы, ребята, езжайте, езжайте. И больше сюда носу казать не смейте. Я понимаю – деньги дураки вам отдавали добровольно собственными руками. Короче, сами во всем виноваты. Но вы тоже хороши: надо же совесть иметь – несмышленых трясти. Верно я говорю? Ко всему вы легко отделались. У нас здесь климат такой, что народ в дураках ходить не любит. Считайте по такому случаю, что легко отделались.

– Ну уж и легко, – пахан трудового коллектива мошенников возразил унылым тоном. Ему в потасовке красивый греческий нос сильным ударом кто-то обратил в плоскую монгольскую бульбу. Кровь ему уже удалось остановить, но розовая юшка ещё сочилась по его губам.

– Значит, не веришь? – спросил Лопата, не скрывая насмешки, – А как бы вы запели, если бы вам спалили тачку? То-то и оно!

Так вот Лопата двигался через толпу. Макс увидел его и замер в ожидании неизбежной встречи. Лопата высился над толпой и не заметить незнакомого человека в камуфляже не мог. Макс нагнул голову, чтобы стать пониже ростом. Он бы вообще лег, если бы это сразу не привлекло к нему внимание толпы. Из-за плеча толстой бабы в пестром платье стал следить за милиционером. Тот был уже шагах в двадцати. Все, конец! Оставалось одно – бежать, сбивая с ног торговцев и покупателей, толкая всех кто попадется ему на пути.

Макс отступил на шаг от укрывавшей его своим телом толстухи и прикинул направление, по которому удобнее всего было рвануть к причалу. Сделал ещё два шага, осторожно отступая…

И вдруг увидел – мент остановился. Больше того, повернулся к нему спиной. Что случилось Макс понять не мог, но момент для быстрого отступления складывался удачно.

Непредвиденную задержку Лопаты вызвала женщина. Уже около года он балдел при одном виде Натальи Барановой, ладной молодухи из Починок и делал все, чтобы подбить к ней клинья…

Быстрым шагом Макс вернулся к причалу, ввалился в лодку, запустил движок и понесся вверх по реке, надеясь, что сумеет перехватить продуктишек где-нибудь подальше от людных мест и там, где близко нет милиции.

***

Гусь привел свою команду в Светлый Ключ через пять часов после того, как Макс смотался оттуда. Прапорщику показали, как пройти на почту, чтобы найти опорный пункт милиции, где находился бдительный страж закона капитан Лопата.

Прогремев коваными ботинками по ступеням крыльца старенькой почты, вошли в тесное помещение. Погрузив себя в клубы сизого дыма, за шашечной доской с сигаретами в зубах, сидели и гоняли партию капитан Лопата и начальник узла связи Степан Коноплев.

– Прапорщик Гусь. – Не представиться в таких обстоятельствах для человека военного было бы неэтичным. – Со мной команда.

– Нам известно о вашей задаче, – Лопата, увлеченный игрой, даже не сделал попытки встать.

– Мы ищем дезертира.

– Это нам тоже известно.

– Кому нам? – Гусь уже не скрывал раздражения. Капитан, который держался с ним как отставной генерал, который вышел на пенсию с правом ношения формы, начал действовать на нервы. – Вашему превосходительству, господин офицер?

Лопата резко встал. Сдвинул ребром ладони шашки с доски. Партия у него не складывалась и выгодно её было прервать, пользуясь удобным предлогом. Начальник почты, уже торжествовавший победу, нервно дернулся:

– Иван Сергеевич, так же нельзя!

– Погоди, Степан, сейчас не до игры. – Дело, можно сказать, государственное, а вояки права качать собрались. Наплодили бандитов, теперь интересуются, кто об этом знает. Так я отвечу: мы – это внутренние органы. Вас устраивает, господа?

– Устраивает. – Гусь язвил. – Тем более, что мы тоже не болтаемся где-то снаружи, не прикрытые штанами. И папа у нас с вами – один. МВД.

– Прапорщик, – Лопата понял свой промах, – ты извини. Не обнюхались, как следует, я вас сразу и не узнал: думал – армия. Потом меня этот случай из себя вывел. Бегает этот гад по району, людей гробит.

– Сколько? – спросил Гусь. – Сколько он положил людей?.. Гавно такая…

Лопата тяжело вздохнул.

– Много.

– Сколько?!

– Одного.

– Одного?! – Гусь выразил такое удивление, что Лопата все сразу понял.

– Здесь нет войны, прапорщик. – Лопата разозлился. – У меня на участке никого не убивали десять лет. А теперь погиб Сергей Антонович Рукавишников. Вы слыхали эту фамилию? Вы слыхали?!

– Нет.

– Это был мой учитель. Он здесь всех нас обучил грамоте и честности. Всех. Понимаете вы это? А думаете что мало.

– Хорошо, виноват. Прошу прощения. Еще вопрос: куда он двинулся? Это известно?

– Нет, – Лопата слегка успокоился. – Но думаю, пошел вверх по реке.

– Почему так решили?

– Он двигался снизу. У Большого порога убил Рукавишникова. Потом поднялся до переката и побывал у бакенщицы.

– Не убил?

– Нет. Она его вышвырнула из дома. Он ушел. На лодке, которую захватил у Рукавишникова.

Лопата умолчал только о том, что и сам он, скорее всего, видел убийцу на базаре в Светлом Ключе, но мер к задержанию не принял. Теперь это уже не играло никакой роли, да и не обязан он был отчитываться перед прапорщиком.

– Я вас понял, товарищ капитан. – Гусь встал, вобрал и без того отощавший живот под грудь, изображая высшую степень воинского почтения к собеседнику. – Теперь бью челом. Нужна машина. Помогите.

– Догнать и перегнать? – Лопата задал вопрос с усмешкой. – Зачем вам суетиться? Там выше Шаманихи вся милиция на ногах. А вы не торопясь, по холодку возвращайтесь домой. Как говорят, к месту службы.

Лопата боролся за честь милиции, считая, что именно его коллеги должны приписать себе успех в задержании дезертира и убийцы. Провинциальный страж закона, далекий от политеса, даже не представлял, в какие игры могут вестись вокруг простого как яйцо дела.

– Спасибо за заботу, но нам нужна машина. Милиция-милицией…

– Не доверяете?

– Почему? Доверяем. Но кто опознает труп, если бандита убьют? А?

Лопата сбил фуражку на затылок.

– Насчет опознания – это точно. Потребуетесь. Только машины у меня нет. Есть мотоцикл, да и тот сломатый. Мотор полетел.

– Какая марка? – спросил Гусь. – «Харлей»? «Ямаха»?

– Ладно, все шуткуете. У меня «Ижик».

– Это тоже неплохо. Будешь в наших краях – я тебе движок подкину. Пойдет?

– Ну.

– А ты помоги с машиной.

– Ладно, пошли в леспромхоз. У тамошнего директора Журавлева имеется «Газель». Думаю, даст.

Лопата познакомил Гуся с Журавлевым и коротко рассказал, что прапорщику нужна машина. Зачем именно, говорить не стал.

Журавлев сидел за столом, на котором не было ничего – ни бумажек, ни отрывного календаря, ни телефона – обязательных признаков конторского начальства. Сжатые кулаки, натруженные руки со взбухшими венами, лежали перед ним на столе.

– Не во время, товарищ прапорщик. Вы думаете, пришли к предпринимателю, представителю среднего класса? У которого и машина, и счет в банке? Так? А вот и нет. Он здесь всего мокрая курица, которая если что и будет нести, так обычные яйца. А нашим властям сейчас интересно сразу найти слона с большими золочеными яйцами.

– Как это? – спросил Гусь. Далекий от хозяйственных дел, он не совсем понял, что имел в виду Журавлев.

– А так. Курица – это я. Дай мне право на леспромхоз, я раскочегарю работы, пойдет товар, государство начнет получать налоги. Но это через год, два. А в областной управе сидит лысый кашалот. Правда, фамилия у него куда как мирная – Пушков. Так вот ему плевать, что получит государство через год или два. Ему нужно сейчас и себе на лапу. Миллион, лучше два, и зелеными. А что получит казна – дело второе. Я таких денег за лицензию отвалить не могу. Нет их у меня. Значит, кашалоту до меня тоже дела нет. Он ждет, когда к нему придет кореянец или какой-нибудь там китаянин. Вот с ними он поговорит. Положит на стол руки ладонями вверх и станет ждать, когда в них капнет. И дождется.

– Но сейчас леспромхоз простаивает. Люди не получают денег…

– А кашалоту что? Он у нас демократ. Знаешь, как он говорит? «У нас власть выражает интересы нищих, а должна выражать интересы состоятельных людей. Но мы все же добьемся перемен».

– И чего вы ждете?

– Прихода кореянца. Он станет хозяином, мы – наемниками. Он начнет грести деньги лопатой, а мы – глотать слюни.

– Что же, значит на вашего кашалота нет управы?

– Есть, и до неё дело дойдет. В гражданскую у нас здесь ужас сколько партизан было…

Гусь довольно хмыкнул. Ход мыслей Журавлева ему показался понятным и близким.

– Отлично. Если возьметесь за ружья, отпишите мне. Возглавлять вас не возьмусь, но постреляю – вволю. – И уже другим, озабоченным тоном. – А теперь мне машина нужна позарез. До Шиверки. Сколько тут верст?

– Тридцать пять.

– Значит, туда и обратно семьдесят. Но мне в один конец.

Журавлев вдруг связал происшествия последних дней одной ниткой.

– Так это ваш хер тут бесчинствует? С чего?

– Моча в голову бросилась.

– Что ж намерены делать?

– Отлавливать.

– А-а, – Журавлев был явно разочарован. – Это не по смыслу. Нет. У нас, ежели медведь шатун объявляется и начинает скот и людей заедать, его не отлавливают. Его… А, да что там! – Журавлев с безнадежностью махнул рукой. – Как были мы Азия, так и остались. Давить таких паразитов надо, без суда и следствия, а мы все миндальничаем.

– Так дадите машину?

– Куда от вас денешься от спасителей и защитников? Валяйте, отлавливайте. Иначе этот волк и дальше людей рвать будет.

– Пресечем, – сказал Гусь сурово. – Как настигнем, пресечем. – Сделал паузу и добавил. – С учетом пожеланий трудящихся.

Журавлев посмотрел ему в глаза, заметил в них холодную напряженность и качнул головой.

– Добре, езжайте…

***

Участковый милиционер по селам Шиверки и Ягодное старший лейтенант Маляров спокойно шел по улице из дому к причалам. Шел хорошо выспавшийся, особо не обремененный служебными заботами, поскольку винной торговли и табакокурения в Шиверках не водилось так как здесь испокон веков проживали староверы, чудаки, отрицавшие пьяное баловство и сатанинское дымление через рот и нос.

– Евген Лукич, тебя можно побеспокоить? – бабка Копалиха со всем почтением, которое по сельскому этикету положено оказывать власти, предусмотренной конституцией, окликнула участкового. Она вышла из калитки своей усадьбы и остановилась возле нее.

Маляров остановился и обернулся.

– Здравствуйте, Анфиса Васильевна, чем могу?

Правая рука участкового с шиком, приобретенным ещё в армии, коснулась виска у козырька фуражки с выцветшим до непонятного цвета околышем, и таким же рывком отпала вниз, кистью к бедру.

– А вот, сердешный, поглянь сюды.