Поднявшись в квартиру Глеба, я настойчиво позвонил. Сначала никто не открывал, я уж было решил, что он еще гуляет, когда друг, закутавшись в простыню, открыл.

Председатель. – Т.-е. попросту шпионы?

  - Тарас? - удивился он. - Ты чего?

Андроников. – Я бы не сказал шпионы, а – недоброжелатели… Я тогда совершенно не мог верить, я боролся с этой мыслью… Я не хотел верить, чтобы Сухомлинов, русский генерал, мог до такой степени опуститься, чтобы он шпионил, – мне это казалось неправдоподобным! Хотя эта идея у меня была…

  - Нужно поговорить, - холодно ответил я, проходя в квартиру.

  - Слушай, сейчас несколько не то время.

Председатель. – А идея о г-же Сухомлиновой, как о шпионке, у вас была?

  Я посмотрел на дружка, не скрывая злости.

  - Котик? Твоя киска тебя ждет, - раздался голос из спальни.

Андроников. – Относительно нее у меня были все скверные идеи, потому что это был человек чрезвычайно непорядочный, нехороший, и относительно нее нет того скверного, чего я бы не мог сказать: и шпионство, и все, что хотите, – все было!… Но это было «божество»!… Достаточно было сказать Сухомлинову полслова против нее, этого ангела-хранителя, чтобы раз навсегда вылететь из дому – как бывшей царице достаточно было сказать против Распутина, чтобы вылететь из Петрограда… Что я и испытал на себе…

  Глеб понял, что я не уйду и, вздохнув, ушел в спальню. Я же прошел в гостиную. Сев на диван, стал ждать появления Гробового. Пришел он через минут пять, уже в штанах.

  - К чему такая срочность? - спросил он, присаживаясь на кресло напротив меня.

Председатель. – Что еще вас соединяло с Распутиным, кроме определенного отношения к Сухомлинову?

  - Глеб, ты дурак? - в лоб спросил я.

  - Тарас, в чем дело? - спросил он. На этот раз взгляд стал цепкий и колючий, мало кто выдерживал, когда он так смотрел.

  - Ты сам прекрасно все понимаешь, - пожал я плечами. - Мне просто интересно, когда ты поймешь, что этим, - я презрительно кивнув в сторону спальни друга, - ничего не докажешь?

Андроников. – Решительно никаких дел у меня не было. Я первое время считал его за человека серьезного. Каждый раз, когда он бывал у меня, – очень часто – на эту уху приходила Червинская. Он рассказал о своих отношениях к богу, плел что-то непонятное, и мы находили, что это очень серьезный человек…

  - Слушай, я ни хрена не понимаю! - взорвался приятель. - Что ты от меня хочешь!

  Вздохнув, я встал. Глеб подорвался следом за мной.

Председатель. – Серьезный человек?

  - Я говорю о том, что ты влюбился в Олесю, но сам это отрицаешь. И поверь, если она узнает об этой кукле намалеванной, что сейчас находится в твоей кровати, скорее всего ты Лесю потеряешь.

  Сказав это, я вышел из его квартиры. Блин, и куда мне податься теперь? Планировалось, что я заночую у Глеба, но планы изменились. Вздохнув, сел в машину. Ладно, заночую в своей квартире, правда, ехать до нее прилично, но уж лучше так, чем искать сейчас нормальную гостиницу.

Андроников. – Он вел себя в высшей степени корректно. Выпивал одну бутылку мадеры, после которой не пьянел совершенно, вел себя прилично и уходил.

  Заехав в магазин, купил пачку сигарет и растворимый кофе. Вообще я люблю натуральный, но варить его просто не умею.

Председатель. – Но что же вам говорило тут о его серьезности?

  Войдя в свою квартиру, разделся и, не принимая душ, завалился спать. Чувствую, что завтра Глеб припрется пораньше, а я и так не высыпаюсь последнее время.



  Глава 4

Андроников. – Его рассуждения о высших материях, его вдумчивость… Все, что ему говорили, он воспринимал и кипел любовью к отечеству, высказывал свои воззрения, что нужно то-то и то-то сделать… Словом, высказывал свои идеи… Я в нем скверного в то время ничего не находил. Но впоследствии, когда он после обеда просил, чтобы кто-нибудь непременно начал играть, я его спрашивал: «Для чего?» – он говорил: – «Я хочу потанцовать», пускался в пляс и в течение часа до упаду танцовал. Мне это казалось странным, – я этого не понимал… Затем он подходил к телефону и вызывал всевозможных дам. Я должен был делать bonne mine au mauvais jeu,[*] – потому что все эти дамы были чрезвычайно сомнительного свойства…



  Глеб.

Председатель. – А в продолжение вашего знакомства он один бывал у вас? Бывал ли при этом еще кто-либо, кроме Червинской?



   После ухода Тараса я зашел в спальню, где лежала, выставляя все прелести, блонди. Окинув ее презрительным взглядом, я собрал разбросанные вещи. Цыпочка следила за моими действиями молча. Протянув ей шмотки, и ничего не говоря, вышел из комнаты. Девушка оказалась сообразительной. Быстро одевшись, она пришла ко мне на кухню.

Андроников. – Кроме Червинской, был Драгомирецкий. Все эти свидания я хранил исключительно для известных целей. Мне было чрезвычайно интересно, чтобы никто не мешал, так как мы с Червинской были заодно. Мой приятель Драгомирецкий был посвящен в это, он бывал.

  - Ты сможешь вызвать мне такси, - спокойно спросила она.

Смиттен. – Кто такой Драгомирецкий?

  Молча кивнув, я вышел в коридор и, найдя свой телефон, позвонил в таксопарк. Оператор пообещал прислать машину в течение пятнадцати минут.

  - Через пятнадцать минут приедет машина. Дверь не забудь закрыть.

Андроников. – Это бывший директор департамента духовных дел,[*] а теперь член совета министра внутренних дел… Уже впоследствии раз присутствовал преосвященный Евдоким, архиепископ Алясский и Алеутский, затем Варнава, иеромонах Августин и С.П. Белецкий.

Председатель. – Эти лица, значит, бывали у вас не один раз, а несколько раз?

  Сказав это и прихватив бутылку виски, я ушел к себе. Сделав пару глотков, вышел на балкон и закурил сигарету.

  Олеся...

Андроников. – Эти лица бывали… хотя не могу сказать, что часто. Варнаву я совершенно не знал. Он явился ко мне тоже два года перед тем. Я о нем слышал от великого князя Дмитрия Константиновича и покойного Константина Константиновича: Он их хорошо знал и там бывал. Он явился ко мне и отрекомендовался епископом Тобольским. А во второй раз он приехал ко мне совершенно больной (8 сентября 1915 года… или 1914? – не помню) из св. синода, когда его выругали и спрашивали, как он смел произвести прославление св. Иоанна. Он остался у меня, потому что не в состоянии был ходить, и жил у меня три недели, за что я был выслан из дома Толстой,[*] потому что он жил без прописки… Вся свита у меня жила, и я должен был всех поить и кормить, и лечить Варнаву…

  Перед глазами встали смеющиеся шоколадные глаза. Я улыбнулся кончиками губ, моя девочка. Тарас прав, тр*хая баб, я ничего не смогу добиться. Хотя, и так шансов у меня почти нет, девушка меня не переносит. \"Потому что ты сам ведешь себя как свин порядочный\" - сказал разум. И я был вынужден с этим согласиться. Вот только что мне теперь делать? Напролом идти - не выйдет, уже пробовал. Мне безумно нравиться выводить Лесю из себя, а потом заставлять молчать эту фурию горячим поцелуем, но на этом далеко не уедешь. Строить из себя романтичного придурка, навряд ли получится, не мое это амплуа. \"А просто быть самим собой?\" - спросил голос в голове.

Председатель. – Вы сказали несколько раньше, что Распутин слышал про вас и даже про вашу молельню. Как же вы объяснили себе это и кто рекомендовал вас Распутину?

  Я посмотрел на почти пустую бутылку, и когда только успел? Решив, что разговоры с самим собой до добра не доведут, я кое-как поднялся с пола, куда успел примостить свою задницу, и, пошатываясь, вернулся в комнату.

Андроников. – Г. председатель! я этого не могу сказать: там такая масса была людей, которые были близки к Распутину… Может быть, кто-нибудь из дам ему рассказывал… Вообще обо мне гораздо больше говорили, чем следовало, и таким образом до него дошло…

  Выхлебав остаток виски, завалился на кровать, даже не потрудившись снять брюки.



Председатель. – Возвратимся к 1915 году, когда был нанесен, как вы выразились, «удар» Сухомлинову…

  Утро встретило меня паршиво. Голова раскалывалась, во рту как будто кошки ночевали, а общее самочувствие можно было обозначить только одним словом - хреново. Добравшись до ванной, я встал под ледяной душ.

  Приведя себя в порядок, пошел на кухню. Слопав бутерброд и выпив очень крепкий кофе, решил позвонить Тарасу. Найдя телефон, набрал номер друга.

Андроников. – Когда мне стало совершенно ясно (а я много слышал из целого ряда источников и, в частности, от Червинской), что Сухомлинов делает недобрые дела и ведет себя неправильно, а главное, что тут пошли в ход взятки и раздача заказов тем фирмам, которые предлагают больший процент, – я решился написать великому князю Николаю Николаевичу – верховному главнокомандующему – письмо.

  - Привет, - как ни в чем не бывало, ответил приятель.

Председатель. – Эту часть вашего рассказа вы сократите, потому что об этом вы давали уже пространные показания другой Комиссии.

  - Угу. Ты где, я хотел поговорить.

  На том конце послышался вздох.

  - Приезжай на адрес моей матери, я тебя жду.

Андроников. – Я об этом написал. Затем, после этого письма я писал еще несколько писем и видел, что они попадают на правильную почву. Следовательно, с одной стороны – верховный главнокомандующий, с другой стороны – Распутин. И вот у меня была надежда на то, что так или иначе этот сильный человек будет сломлен. Конечно, слишком дерзко приписывать себе эту роль, так как я был маленькой спицей в той колеснице, которая валила этого человека…

  Отключившись, я быстро пошел одеваться. Натянув футболку и джинсы с кроссовками, буквально выбежал из подъезда. Заведя машину, я быстро выехал со двора и понесся в сторону дома тети Тани. Блин, вчера совсем из головы вылетело, что друг должен был ночевать у меня. А из-за моей дурости, он сейчас наверно голодный.

  Решив позаботиться о Тарасе, ну да, и мне иногда бывает стыдно. Заехал в кофейню и купил натурального кофе. Я здесь его часто покупаю, вроде неплохо готовят. Так же купил несколько булочек с корицей. Ну, вроде все.

Председатель. – «Удар», который вы нанесли в мае месяце, – в чем заключался?

  Остановившись возле подъезда, я припарковал машину, и пошел к Тарасу.

  Друг меня уже ждал на пороге. Судя по довольной улыбке, он предугадал мое появление у себя еще вчера.

Андроников. – Это то, что Сухомлинову тогда не удалось меня спихнуть: он требовал от министра Маклакова моей высылки из Петрограда и писал всякие инсинуации в газетах (я понимал, что это косвенно касается меня, что я мешаю его работе).

  - Ну, проходи, герой-любовник, - ухмыляясь, сказал Скворцов, пропуская меня в квартиру.

Председатель. – Чем вы защищались, на кого опирались?

  - Надо же, тут почти все так же как раньше, - заметил я, проходя на кухню.

  - Мама кроме косметического ремонта, ничего менять не хотела.

Андроников. – На свою собственную совесть. Я громко его ругательски-ругал!…

  Я только кивнул головой, доставая из пакета кофе и булочки.

  - Даешь взятку? - спросил Тарас, делая глоток кофе.

Председатель. – Но вы знаете, в прежнем российском государстве собственная совесть была довольно шаткой основой… На какую реальную силу вы опирались, отстаивая свое пребывание в Петрограде?

  - Не-а, не дождешься! - ухмыльнулся я. - Нужно поговорить, - уже серьезно сказал, глядя на друга.

  - И о чем? - приподнял он бровь.

Андроников. – Маклаков не счел возможным удовлетворить его ходатайство, потому что не было причин.

  - Ты и сам знаешь, - скривился я.

Председатель. – Может быть играла роль ваша близость к Распутину, который был силой?

  - Ну, знаю, но чем тебе помочь не имею никакого понятия. Одно дело, если бы ты просто хотел с ней поразвлечься, тогда можно красиво соблазнить, и она с тобой переспит. Но как я понимаю, ты хочешь чего-то большего?

  - Верно, вот только не представляю, как этого \"большего\" добиться.

Андроников. – Этого я не думаю. У меня был защитник, ген. Воейков: я верил, что если будет приказано меня выселить, то я обращусь к Воейкову и скажу, что это интрига Сухомлинова…

  - А традиционные приемы, типа ухаживаний, цветов, тебе не нравятся?

  - Я не люблю корчить из себя придурка влюбленного!

Председатель. – Значит, Сухомлинов, защищаясь, пытается удалить вас из Петрограда, но, наконец, в мае…

  - А ты не влюблен? - насмешливо уточнил Тарас.

  - Хорошо. Может и влюблен, но самую малость.

Андроников. – Память мне изменила: кажется, 11 июня он получил письмо от государя, где ему дается отставка… Он всех министров возбуждал против меня, просил меня не принимать …

  - О да! Такую малость, что буквально рвешь и мечешь, когда на Олесю смотрит кто-нибудь из мужчин.

Председатель. – Сколько времени продолжаются после этого ваши отношения с Распутиным?

  Я глубоко вздохнул, стараясь, успокоится. Он прав, ревную я жутко, но это же не значит, что я влюблен?!

  - Расслабься, просто пускай все идет своим чередом. Только я тебя умоляю, не тащи ты к себе в койку баб. Думаю Леське это не понравиться, да и по характеру она очень мстительна.

Андроников. – Это было в июне 1915 года, – значит: весь июнь, всю осень – вплоть до истории с кошками. История с кошками была в январе 1916 года…

  - В этом ты прав, - усмехнулся я. - Ладно, чем займемся?

  - Предлагаю сейчас поехать куда-нибудь поесть. Булочки и кофе это хорошо, но жрать я все равно хочу.

Председатель. – Вплоть до истории с кошками? Значит, до истории с Ржевским и А.Н. Хвостовым. Какие у вас были отношения с А.Н. Хвостовым?

  Дождавшись, когда Тарас соберется, мы вышли из квартиры. Ехать решили на моей машине, да и не хотел я тут ее бросать.

  - Куда поедем? - спросил меня Тарас.

  - Тут недалеко есть одно кафе неплохое, думаю что туда.

Андроников. – Хвостова я знал, как губернатора. Я слышал о его путешествии в Вологду – он много путешествовал, – и один чиновник препроводил мне фотографии, которые он снимал во время своего путешествия по Северному краю. Затем я знал о его деятельности в Н.-Новгороде. Знал, что он деятельный человек. Когда был убит покойный Столыпин, то в газетах писалось (но это неправдоподобно), что будто бы Столыпин оставил записку, в которой он просит своим заместителем назначить Хвостова… Это оказалось неправдой. Но факт был фактом, бывший государь желал сделать Хвостова министром внутренних дел и об этом, при отъезде из Киева, сообщил В.Н. Коковцеву, которого он тогда сделал председателем Совета Министров. Коковцев сильно возражал и просил государя этого не делать, так как ему, Коковцеву, пришлось бы уйти, потому что он не мог с Хвостовым работать… Таким образом, тогда был назначен Макаров, а Хвостов, как я слышал, был кандидатом на министерский пост. Затем, после речи Хвостова в Государственной Думе, в июне 1915 года, о немецком засилье и дороговизне, которую я прочел, мне чрезвычайно понравилось, что явился человек, который энергично открывает глаза на все, и я искал случая с ним познакомиться. Я высказывал желание с ним познакомиться. Тут как тут – Червинская: «Помилуйте, это мой друг по Мариенбаду! Я вас с ним познакомлю»… – «Пожалуйста!» Они постоянно, несколько лет, бывали в Мариенбаде. Она его пригласила к себе, и мы познакомились. Я его отца очень хорошо знал и его помню лицеистом.

  Я промолчал лишь о том, что оно почти рядом с домом Олеси, что-то подсказывало мне, что нужно быть там. Может интуиция, хотя я в этом не силен, а может, просто с ума сходить начинаю, черт его знает.

  Зайдя в кафе, мы заняли столик. К нам сразу подошел официант, я порадовался, что это парень, мне сейчас не до флирта, а грубить не хочется. Заказав себе первое, второе и кофе, мы, молча ели. Я перестал озираться по сторонам, как делал вначале, и просто смотрел в окно.

Председатель. – Он вам показался подходящим к посту министра внутренних дел?

  Блин, что же придумать, и как отвадить от Олеси Царева? Олеся, когда же наступит этот чертов понедельник, мне так хочется тебя увидеть. Тут будто прочитав мои мысли в помещении раздался смех. Недовольно обернувшись, я застыл. За столик усаживалась Леся и Царев. Девушка меня заметила и, прищурив глаза, отвернулась.

  - Глеб, не наломай дров,- услышал я голос Тараса.

Андроников. – Он мне показался человеком энергичным, он здраво рассуждал, но я далек был от мысли, что выбор остановится именно на нем. И тогда мне пришлось с ним побывать вместе у Вырубовой. Нас в вагоне увидели, да и трудно было его не заметить (я тоже был полнее, чем теперь)… – Нас увидело несколько знакомых и сейчас же, после назначения Хвостова, они говорили: «Ах, Андроников возил Хвостова в Царское, – значит, вот откуда все это происходит!…»

   Медленно выдохнув, встал из-за стола. Тарас поднялся следом. Кинув купюру на стол, я быстро вышел на улицу. Меня душила не просто ревность, а бешенство. В голове билась только одна мысль, прикопать Царева, чтобы тот не мог смотреть на МОЮ женщину. Останавливало то, что после этого она меня точно никогда не примет.

Председатель. – Значит, ваша поездка в Царское была до его назначения?

  - Что будешь делать? - спросил Тарас, когда я сел за руль.

  В голове созрел план, может Арина меня и пошлет, но попробовать следовало.

Андроников. – Да.



Председатель. – А вам приходилось говорить с Распутиным относительно назначения Хвостова?

  Арина.



Андроников. – Меня злило, когда Распутин говорил: «Я назначил Хвостова, я назначил Белецкого»… Это было неправда, потому что Хвостов был назначен 24-25 августа, а Распутин приехал в сентябре!…

  Проснулась от звонка. И кто там такой умный? Гоша приоткрыл один глаз и заматерился. Все больше он у отца жить не будет. В этом году я решила оставить свою пернатую животинку не у соседки, как обычно, а у отца. Вот и результат.

  - Открой, чучело! Придурок пришел! - заорал Гоша.

Председатель. – А как случилось, что вы с Хвостовым поехали к Вырубовой в Царское Село?

  Шикнув на него, я села в кровати. Так, нужно не забыть позвонить папе и узнать, почему мой попугай стал матерщинником. Гошандий снова разразился бранью, он, как и я, не любит, когда звонят в двери так настойчиво.

   Недовольно ругаясь сквозь зубы, накинула шелковый халатик и вышла в прихожую. Не потрудившись глянуть в глазок, распахнула дверь, чтобы лицезреть шефа с открытым ртом и Глеба с горящим, как у маньяка увидевшего жертву, взглядом.

Андроников. – Случилось это очень просто. Я Вырубову встретил у Распутина, когда он приехал после своего ранения… Она сказала, что слышала обо мне много скверного. Я тут же поблагодарил за любезность и сказал, что это – de fil en aiguille…[*] Она сказала, чтобы я к ней заехал. Я с удовольствием воспользовался этим приглашением и был у нее. Конечно, разговор шел только о бедном Григории Ефимовиче: какой он несчастный, как на него много сплетничают и какой он хороший человек!… После этого я бывал несколько раз и потом я начал ездить туда открыто, и главная тема была всегда – Распутин. Впоследствии, когда Распутин проявил всю свою канальскую и скверную душу, весь свой разврат, – я продолжал ездить к Вырубовой и умолял ее как-нибудь остановить и воздержать его от кутежей и безобразий, – так как, по моему мнению, это совершенно не соответствовало тем отношениям, которые к нему питали в Царском Селе – наверху… Она каждый раз во время моего визита зевала, охала, ахала, говорила, что все это вранье, находила, что я скверный человек… Можно было приводить факты, что он там-то и там-то кутил, но она ничему не верила.

  - Чем обязана? - хмуро спросила я, тем не менее, пропуская гостей в квартиру.

  - Мне нужно с тобой поговорить! - радостно выдал начальник безопасности.

Председатель. – Как вы характеризуете Вырубову?

  Мы прошли на кухню, где я налила себе кофе, мужчины отказались.

  - Глеб, твой разговор не мог до понедельника подождать?

Андроников. – Совершенно больной особой. Это две больные женщины…

  - Нет! - мотнул парень головой.

Председатель. – Вырубова и бывшая императрица?

  - Ну что ж, я слушаю, - вздохнув, присела на стульчик.

  После корявых излияний Глеба я была, мягко говоря, в шоке. Нет, у меня были мыслишки о том, что неспроста он к Леске клинья подбивает, но что тут замешаны чувства, в голову как-то не приходило. И вот сижу я теперь и смотрю на кислую мину Гробова. И помочь хочется, и подругу подставлять не хочу.

Андроников. – Это две истерички, – глубоко несчастные женщины, которые верили в этого Распутина, как в посредника между ними и господом богом. Дальше этого человек итти не может!…

   - Глеб, давай я сначала узнаю, как к тебе Леся относиться? - спустя пять минут размышлений сказала я. - Если все так, как я думаю, то помогу. Если же нет, не обижайся, но я палец о палец не ударю, чтобы что-то сделать.

   - А как ты думаешь? - сразу спросил он.

Председатель. – Вырубова – умная женщина?

   - Это останется при мне. Не буду же я подставлять подругу?! А теперь думаю вам пора.

   Глеб вышел, а Тарас остался в комнате. Я вопросительно на него посмотрела.

Андроников. – Все, что хотите, только не это! – Глупа… Удивительно добрая, – очень добрая личность…

   - Арин, может сходим куда-нибудь вместе?

   - Зачем?

Председатель. – Какое у них было представление о Распутине? Кто он такой, с православной точки зрения?

   - Ну, проведем время вдвоем. Ты мне расскажешь о сотрудниках фирмы.

   - А ты не боишься, что я буду судить предвзято и могу солгать?

   - Нет. Что-то мне подсказывает, ты никогда просто так не станешь наговаривать на человека. Так как тебе предложение?

Андроников. – Что это какой-то посланный господом богом – спаситель, пророк… Все, что он говорит, – истина святая. Ясновидящий! Так они его характеризовали… Я бывшую императрицу никогда не видел и у Вырубовой не встречал, хотя знаю, что она многим устраивала там свидания… Но от Вырубовой я постоянно слышал, что Григорий Ефимович – это святой человек… Она в это твердо верила. Позвольте рассказать следующее. Статс-даму Нарышкину, например, очень бойкотировали за то, что она была против Распутина, и никогда с бывшей императрицей у ней разговора о Распутине не было, а если был, то прекращался, потому что старуха твердо стояла на своем… Она мне говорила, что когда Вырубову (она это знала от бывшей императрицы) после крушения поезда вытаскивали из-под обломков, она все время кричала: «Отец, отец, помоги!» (это про Распутина). Она верила, что он ей поможет… Так оно и вышло. Я не знаю, известно ли это почтенной Комиссии, но положение было такое, что когда ее перевезли совершенно больную, почти безнадежную, то вызвали Распутина. Распутин тогда звонит по телефону ко мне, не могу ли я ему устроить какой-нибудь автомобиль. Я этого сделать не мог. Кто-то из других знакомых дал автомобиль, и он помчался в Царское Село. Когда он приехал в Царское, то тут около больной Вырубовой стояли бывший государь, государыня, вся царская фамилия, т.-е. дочери, и несколько докторов. Вырубова была совершенно безнадежна. Когда Распутин пришел, он поклонился, подошел к ней и начал делать какие-то жесты и говорить: «Аннушка, слышишь ли?», и она, которая никому ничего не отвечала, вдруг открыла глаза… Это гипноз. Про это мне подробно рассказывала, кажется, та же Нарышкина…

   - Нуу, - протянула я, хотя меня и не прельщала такая перспектива, но начальству отказать было неудобно. - Хорошо, только давай это будет чисто деловой встречей?

Председатель. – Вы говорите, что многим Вырубова устраивала у себя свидания с императрицей? Кому, например?

   - Почему? Что плохого, если мы по-дружески сходим в кино или кафе?

   - В первую очередь, ты мой шеф. И если нас увидят вместе, могут сделать не правильные выводы.

Андроников. – Сухомлиновой.

   - А тебе ли не все равно?

   - Тарас, давай мы как-нибудь потом поговорим? Тебя Глеб ждет.

Председатель. – Еще кому?

   - Хорошо, только не как-нибудь, а сегодня вечером. Я заеду в шесть.

Андроников. – Больше не могу сказать…

   Проводив гостей, я нашла свой телефон и набрала Леську. Подруга долго не отвечала, я уже было решила, что не смогу дозвониться, когда она наконец ответила.

   - Да?

Председатель. – Но вы утверждаете, что такие свидания устраивались?

   - Лесь, ты где?

   - Ммм, я у Олега.

Андроников. – Да, устраивались. Но я даю слово, что я не знаю, кто был… Виноват: Протопопов был впоследствии…

   - Понятно. Ко мне сможешь приехать? Нужна помощь.

   - В чем?

Председатель. – Когда?

   Я решила использовать свою встречу с Тарасом на благое дело, а именно вытаскивание Леськи из логова Царева.

Андроников. – После назначения его министром внутренних дел… Там часто бывали всякие свидания.

   - Ну, мне тут нужно на свидание собраться, а ты же знаешь меня...

   - С Романом? - заинтересовалась она.

Председатель. – Как надо было воздействовать на Вырубову, чтобы устроить свидание с бывшей императрицей?

   - Нет.

   - А с кем?

Андроников. – Очень просто! – Сказать «Анна Александровна, я хотел бы вас попросить то-то и то-то, нельзя ли выхлопотать у матушки-царицы?» Так как приезд во дворец был сопряжен с разными фокусами (давали знать охране и т.д.), то устраивали гораздо проще: царица садилась в пролетку или приходила пешком через парк к своей подруге…

   - Приедешь - узнаешь!

   Я отключилась, не давая ей возможности что-то спросить. Знаю, что любопытная натура подруги не выдержит, и она приедет. Вот только мне очень не понравилось, что Леся у Олега, да и столько времени не брала сотовый. Как бы Глеб не опоздал.

Председатель. – Что связывало императрицу с Вырубовой?

   До приезда Олеси успела покормить Гошу, принять душ и даже выбрать костюм для встречи. Подруга заявилась через пару часов, причем руки ее были заняты сумками, на которых красовался логотип очень дорогого магазина.

Андроников. – Этого я не могу сказать… Думаю, что десятилетняя дружба.

   - Привет-привет! - радостно заорала она, едва я открыла двери.

   Пропустив ее в квартиру, я с подозрением покосилась на пакеты.

Председатель. – Вы говорите, что не только Протопопов пользовался услугами Вырубовой для своих дел, но и другие лица, и для всяких дел – государственных и частных?

   - Это что?

   - Это твой наряд на вечер! Думаешь, я позволю тебе идти в одном из твоих костюмов? И не надейся!

   Я проглотила возмущение, но пару слов все-таки решила вставить.

Андроников. – Да. Вы меня спрашивали: как я привел к ней Хвостова? – Совершенно случайно, после этой знаменательной его речи в Думе я заговорил о Хвостове у Вырубовой: «Читали вы речь?» – «Да, – говорит, – читала: он много говорит про дороговизну… Какой он умный, как он хорошо все знает! Я бы хотела его повидать, – мне говорили о нем их величества»… Я говорю: «Очень просто: скажите, – и он приедет»… Она отвечает: «Как-нибудь, когда я буду посвободнее»… Потом она протелефонировала: «Желаю видеть Хвостова» – я его и привез. Затем приехал государь. Хвостов, кажется, уезжал в деревню. Я помню, что он был в ужасном состоянии, – спрашивал, как ему надеть ордена (они у него болтались)… «Я, – говорит, – получил приглашение к государю!»… Для меня было ясно, что государь о нем вспомнил, что дни Щербатова кончались и что Хвостова прочат в министры. После этого, когда я там бывал, я неоднократно говорил Вырубовой и писал, что речь Хвостова все более и более распространяется… Хвостов дал мне несколько отпечатков, и я сам распространил их – в конце августа. 25 августа 1915 года он был назначен[*] министром внутренних дел. Очевидно, наперекор Горемыкину, который совершенно этого не желал и проводил С.Е. Крыжановского, бывшего государственного секретаря; но Крыжановского не пожелали…

   - Вообще-то, я иду на деловую встречу с Тарасом.

   - Да ладно? Когда он успел тебя пригласить-то?

Председатель. – Каковы были в это время отношения ваши с Распутиным?

   - Сегодня позвонил утром и предложил встретиться, чтобы поговорить.

Андроников. – Он заходил ко мне, бывал у меня, посылал уйму всяких девиц, которых нужно было устроить, чтобы им давали побольше денег… Я очень был озадачен, потому что некоторые приходили, просили места, другие приносили ломбардные квитанции, говоря, что им нужно выкупить вещи и нет денег… Что возможно, я делал, но всего не мог!

   - А о чем?

   - Ну, вроде как хочет составить мнение о сотрудниках, - пожала я плечами.

Председатель. – К этому времени ваше отношение к Распутину изменилось?

   - Так он же со всеми беседовал?

Андроников. – Да. После того, как я видел эти пляски, как видел девиц известного свойства, я озлился, а потом, когда я услышал о поездке в «Вилла Родэ» к цыганам, о всевозможных кутежах, тут я увидел, что он развратник…

   - А теперь хочет услышать мнение со стороны!

   - Понятно. А ты уверена, что сможешь выдержать его в течение вечера?

Председатель. – Ваши отношения с Хвостовым продолжались в бытность его министром внутренних дел?

   Я промолчала. Если честно, сама не знала, смогу ли.

   Леся потащила меня в комнату и усадила на стул, чтобы заняться волосами. Пока она выдирала клочки из моей шевелюры, я думала над словами Тараса. Почему у меня такое чувство, что он не просто так меня позвал посидеть \'по-дружески\'? От всех этих мыслей разболелась голова, и я прикрыла глаза. Через полчаса меня наконец отпустили и показали результат.

Андроников. – Я был с ним в добрых отношениях.

   Ну что я могу сказать? Олеся постаралась на славу. Волосы блестели, как в рекламе шампуня. Ровные пряди обрамляли лицо, спасибо утюжку, и красивый вечерний макияж подчеркивал глаза. Красиво, но не вызывающе, то, что нужно. А вот наряд, который привезла Леська, я одевать была не согласна.

Председатель. – Вам было известно его отрицательное отношение к Распутину?

   - Ты спятила? - спросила я, когда сей шедевр, был вынут. - Я в этом никуда не пойду.

   - Но почему?

Андроников. – Безусловно. Он мне передавал о нем такие вещи, где тот доходил до редкостного нахальства! Например, Распутин звонил по телефону и вызывал министра. Ему говорят: «Министра нет». – «Что ты врешь? Я знаю, что он дома, передай, что я Распутин, иначе я его сокрушу, уничтожу!» Это он передавал дежурному чиновнику, секретарю…

   - Лесь, я не знаю, куда мы поедем. Может он решит в парке посидеть!

   - А в костюме, который ты приготовила в парке гулять самое то, да? - ехидно ухмыльнулась она.

Председатель. – Расскажите в двух словах про инцидент с кошками.

   - Он практичен!

   - Этот наряд тоже! - упиралась она.

Андроников. – Тут есть один очень важный пункт, на который я, предварительно, позволю себе обратить ваше внимание. После назначения Штюрмера, – по его просьбе, был назначен Мануйлов-Манасевич и был прикомандирован к министерству внутренних дел. А по просьбе Вырубовой, тот же Манасевич-Мануйлов назначен охранять Распутина…

Председатель. – Скажите, каким образом Вырубова узнала о Манасевиче-Мануйлове, что он будет хорошо охранять Распутина?

   Я с сомнением посмотрела на платье, и, вздохнув, согласилась. Одевшись, посмотрела в зеркало. Ну да, красиво, вот только я давно не ношу такие вещи. Мягкий бежевый материал облегал фигуру. Длина с трудом доходила до середины бедра, грудь подчеркивало красивое и глубокое декольте. В прошлой жизни я такое носила, а сейчас...

Андроников. – А потому, что Мануйлов постоянно бывал у Распутина и встречался там с Вырубовой. Мануйлову только и нужно было каким-нибудь образом протянуть щупальцы свои к Царскому Селу, ибо этих связей у него не было… В Распутине же он видел великолепного проводника всех своих дел. Это было для меня совершенно ясно.

   - Ты очень хорошо выглядишь!

Председатель. – Вырубова охранять Распутина назначила Мануйлова, т.-е. это было официальное назначение?

   Хорошо, то хорошо, вот только не привычно. Только подумав о том, что мне придется провести весь вечер с Тарасом, становилось жутко. Умом я прекрасно все осознавала, но коленки предательски дрожали.

Андроников. – Т.-е. это шло не прямо через Вырубову, а через государя…



Председатель. – Иначе сказать: Штюрмер получил распоряжение от государя, чтобы Мануйлов охранял Распутина? Теперь скажите, пожалуйста, в каком положении Мануйлов был по отношению к генералу Глобачеву, который тоже имел приказание охранять Распутина?

   Олеся.



Андроников. – Я думаю, что отношения Манасевича были чрезвычайно нахальные. Манасевич-Мануйлов считал себя maître de la position:[*] – генерал Глобачев должен был плясать по его дудке, а если бы он этого не делал, то был бы выгнан в 24 часа…

   Я смотрела на Арину и сожалела, что на ее пути однажды попался Абрам. Господи, если бы его не посадили, я бы ему сама глотку перегрызла!

   - Лесь, а как ты к Глебу относишься? - вдруг спросила подруга.

Председатель. – Продолжайте рассказ о том, как испортились ваши отношения с Распутиным.

   Я удивленно захлопала глазами. Да как к этому бабнику можно относиться?

   - А с чего такие вопросы?

Андроников. – Становится известным, что Штюрмер ведет следствие о том, что Хвостов покушался на отравление кошек, не на отравление, а на…

   - Ну, просто мне кажется, что ты ему не безразлична.

Председатель. – Штюрмер ведет следствие через того же Мануйлова-Манасевича?

   - Тебе кажется! Рин, он не одну юбку не пропускает! Какие к чертям чувства! Да, когда он ко мне подходит, я забываю как дышать, но это не значит, что стоит ему меня пальцем поманить, и я буду вилять хвостиком, преданно заглядывая в его глаза!

   Ой, что-то меня понесло. Перестав орать, я ушла на кухню, где налила себе крепкого кофе. Следом зашла Арина.

   - Он тебе нравится, - утвердительно сказала она.

Андроников. – Нет, нет!… Но Штюрмер, видимо, знал, кто ему помогал… Манасевич-Мануйлов был приглашаем на совещания и на допрос. Вообще, дело велось при его участии… Я это знаю потому, что Мануйлов несколько раз самым нахальным образом вызывал по телефону Хвостова и говорил ему: «Vous êtes dans une position fichue!» (т.-е., что вы в глупом положении). – Это ему было известно из следствия. Значит, Штюрмер ведет расследование покушения на Распутина, и выясняется, что Хвостов желал, так сказать, отправить на тот свет г-на Распутина! Он, действительно, ничего против этого не имел, потому что этот тип ему был не по-нутру… Я бы, конечно, не плакал, если бы это совершилось, но клянусь вам, что своих рук я к этому не прикладывал! И без меня было достаточно… Но в душе я против ничего не имел – это вопрос другой!… Тут выясняется, что А.Н. Хвостов в деле действительно принимал участие… И вот последний раз было (перед тем я у Распутина в течение всего того года почти совершенно не бывал) – Распутин приехал обедать к Червинской на уху и был чрезвычайно грустен и задумчив. (Это было вскоре после назначения Штюрмера: в феврале или январе 1916 года.) Это было последний раз, что я его видел… Он заявил: «Ах, Хвостов нечист! Хвостов нечист! мне все это так неприятно, так грустно» и т.д.…

   - Бог с тобой! Нисколечко не нравится!

   - А Олег?

Председатель. – Это было, когда расследование уже началось?

   - А что Олег?

   - Нравится?

Андроников. – Когда началось и когда он от Мануйлова узнал обо всем том, что происходило.

   - Ну, с ним спокойно, он очень милый, умеет ухаживать...

   - Сегодня ты была у него?

Председатель. – Значит, он приехал к Червинской и встретил вас там?

   - Да, мы были в кафе, кстати, там я видела и шефа и Глеба, последний увидев меня, вылетел на улицу, такое чувство, что ему в туалет захотелось. Ладно, в общем, в кафе официант случайно пролил сок на рубашку Царева, пришлось заехать к нему домой.

   - А я подумала, что вы... ты.... ну, в общем, вы не спали?

Андроников. – Я был приглашен к обеду. Потом приехала Акилина Лапшинская.[*] Эта госпожа с меня глаз не спускала, шипела, как змея, говорила колкости и гадости все время! Я говорю: «Скажите, Акилина, что вы ко мне придираетесь сегодня?» – «Да мы все знаем отлично, что вы в этом деле нечисты, что вы принимали участие!» – Тут я взбесился и говорю: «Да вы сумасшедшая!»… Тут мы поругались, и это было последнее мое свидание с Распутиным и с Акилиной… Тут она мне еще шипела и доказывала, что ей известен очень подробно весь мой разговор с Воейковым. Я должен сказать, что я поехал встречать Воейкова, который возвращался из своего имения, из Куваки, Пензенской губ. В это время как раз шло следствие, и я хотел его предупредить, что Штюрмер, по моему мнению, ведет очень пристрастно все дело и что, несомненно, в этом деле Хвостов, как мне казалось, не так виноват. Тут я обрушился на Распутина: в разговоре с Воейковым я, конечно, Распутина не щадил и ругал его…

  - Арин, я похожа на дуру, которая сиганет в кровать к первому встречному мужику?

  - Нет. Но вы ведь...

Руднев. – Я хотел задать такой вопрос: как себя вел Распутин в Царском Селе? Вы говорили, что не верили рассказам о безобразиях, им чинимых, в Царском Селе. Он там пьянствовал?

  - Дорогая, я его знаю всего несколько дней! - о том, что в мыслях у меня совершенно посторонний человек, когда я с Олегом, решила промолчать.

Андроников. – Нет, нет! Я глубоко убежден, что он притворялся святым…

  - И тебя останавливает только это?

Руднев. – А у Вырубовой?

  - Нет. Не знаю. Давай мы не будем сейчас обсуждать мою личную жизнь?

  - Ладно. Свое мнение я так и быть оставлю при себе.

Андроников. – Тоже.

  - Вот и отлично. Во сколько за тобой приедет Тарас?

Руднев. – У Вырубовой вы видели Распутина?

  - Обещал в шесть, а что?

  - Просто уже без пятнадцати, - ответила я, поглядывая на наручные часы.

Андроников. – Видел один раз.

  - А ты, что планируешь на вечер?

  - А, - отмахнулась я, - с книжкой посижу. Может к родителям съезжу, хотя мне и не хочется, мама опять начнет меня пилить, что я дева старая.

Руднев. – Как он вел себя?

  Это было моей мозолью. Родители, а именно мама, доставали меня нотациями. Мол, в моем возрасте уже детей пора нянчить, а я все без мужа живу.

Андроников. – Вел он себя прилично. Там была сестра Вырубовой – Пистолькорс.

  - Так ладно, я поехала домой, а ты давай держись.

  - Постараюсь, - слегка улыбнулась Рина.