Звенит послеобеденное лето. Над головою растянулось выцветшее небо, под ним шуршат пустые и ломкие от зноя травы. Ветра нет, лишь изредка по полю пробегает рябь, доносит запах сена. Воздух давит сверху плотным и невидимым пластом, и лишь стрекозы нарезают его тонкими крылами. Стрижи ушли за мошкой далеко наверх и вглубь, в лазурь, и деловитой строчкой в горку лезут муравьи, обходят рытвины в песке, уходят в редкую прибрежную траву.

Под ногами рыхлый склон, звенит, журчит и булькает река, а по спине бегут мурашки в предвкушении прохлады. Мышцы гудят, кожа зудит под пленкой пота. Его бы смыть сейчас, так хорошо бы смыть, ополоснуться…

Оставив у тропы велосипед, Игорь прыжком спускается к воде, к янтарному речному чаю с сахарной крупой песка на дне. Футболку прочь, прочь шорты и трусы, которые прилипли к телу. Песок жжет ступни, Игорь бежит к воде и радостно рычит, по грудь забравшись в цепкий холод. Он плещет на плечи – хорошо! Зачерпнуть горстью и на затылок, взъерошить волосы. Поток речной скользит по телу, гладит студеными руками, и искры в нем горят, как будто звезд насыпали под ноги.

Вдруг колет под лопатку черная игла, и Игорь видит черный силуэт на берегу. Он невысок и строен, в черном пальто и черной медицинской маске на лице, босые ноги черны от грязи и крови, руки в карманах (что прячет он в карманах?), и с подозрением он смотрит на стрекоз.

– Павлуха! – Игорь узнаёт и машет Павлу.

Тот нехотя кивает, в обычной скованной манере.

Ему же жарко, догадывается Игорь. В пальто в жару – не шутка!

– Иди сюда! – он снова машет. – Водица – класс!

Павел мотает головой, смотрит на воду с подозрением. На воду и стрекоз.

– Давай, не бойся!

– Я не боюсь, – вещает Павел хмуро через маску, руки в карманы глубже, сощурены глаза.

– Раз не боишься, что стоишь? Снимай пальто.

Тот медлит, но снимает, скидывает к измазанным изрезанным ногам. Туда же офисный пиджак, рубашку и штаны. Маску не снял, он в ней ступает в воду и ежится, трет жилистые плечи и плоский смуглый живот. Он словно высушен на солнце, свит из жгутов, залит смолой, и Игорь рассматривает тело с интересом, как иероглиф на шелку.

– Ну как? – Игорь орет, с отмаха брызжет водой. Но Павел хохотать не хочет, отрывисто вздохнув, он закрывается рукой, срывает маску. На шее мелко бьется жилка, и рот искривлен болью, будто плеснули кислотой. Поток вокруг него темнеет, тяжелеет, закручивает спираль, сбивает Павла с ног.

Это не весело уже. Игорь идет вперед, протягивает руку, он хочет выдернуть, поймать, но тихий всплеск, и Павел исчезает под водой. Вот был он здесь, а вот и нет его.

Стрекочет лето безмятежно. Журчит чернеющий поток.

Круги расходятся в воде, Игорь ныряет в них, как тигр в рыжее от пламени кольцо. Внизу, во тьме, находит Павлово запястье, тянет, но тщетно – вдвоем они идут на дно, которое всё дальше. Скользит по телу тело, то ли рука, то ли нога, а после ледяная чешуя. Кругом черно и хлопья сажи, они плывут мимо огромных кольчатых червей без глаз и без мозгов, мимо треножников с ногами-щупами, мимо экранов, на которых топает парад, реет красно-синий флаг, едет кабриолет. За мутной толщей чудятся огни, котлы, спины лживых жен, убийц, коррупционеров. Павла с Игорем несет туда, тихонько прибивает теплым адовым потоком, но после тот меняет направление, выносит в море.

Хочется наверх, вздохнуть, увидеть солнца искры, но острохвостые ночные тени сужают круг в воде.

Нет выхода нигде.

11

Павел очнулся в семь. Его настойчиво трясли за плечо.

– Вставай, Павлух, пора на работу.

– Н-на… – Павел хотел сказать «нафиг», но не смог закончить слово.

– Надо, да. – Игорь продолжал его трясти. – Давай, сегодня общий сбор в офисе. И мне в больничку ехать.

– Меня тоже туда подбрось, – простонал Павел, попытался перевернуться и чуть не ухнул в пустоту: диван закончился. В затылке словно высверлили дыру, через которую вбивали гвозди. Глаза болели от утреннего света – как назло, утро выдалось ясным, солнце лезло в окно настырной мухой.

Когда Павел чистил зубы в душе – пальцем с зубной пастой, лишних щеток у Игоря не было, – он вспомнил прошлый вечер, неясный, как температурный сон. Снова наполз ужас, подминая Павла черным брюхом. Что, если он что-то не предусмотрел, забыл стереть? Что, если его видели?

Капли из лейки душа стали холоднее, и Павел обернулся, отдернул шторку, набрызгав на пол. Но в ванной комнате он был один.

В восемь они уже вышли. Игорь ускакал вниз по лестнице, Павел остался ждать лифт. Себя он ощущал с трудом, как будто тело нашпиговали заморозкой и кто-то тащил его на нитках, как марионетку из кукольного театра. Глаза сами закрывались, и сердце билось невпопад. «Интоксикация», – подумал Павел, выходя на первом этаже. Так это называла Соня. Нужно купить в аптеке гель и выпить, может быть, отпустит. Игорь еще предлагал опохмелиться, псих. От одной мысли об алкоголе становилось только хуже.

Сперва Павел подумал, что матерые мужики в черных кожанках перед подъездом – друзья Игоря. Но когда один из них заломил Игорю руки за спину, а другой врезал по животу, всё встало на свои места.

Похмельную дрему мигом сдуло. Шваль никогда не мучилась похмельем.

Она перемахнула оставшиеся ступени и отоварила того, кто держал. Мужик отпустил Игоря, ответил так, что перед глазами вспыхнуло. Шваль мотнула головой, второй удар не пропустила и сразу дала с локтя по уху, добавила в дыхалку. Когда мужик согнулся, взяла его за башку и двинула по соплям коленом. Раз, два, сильнее, пока не очухался.

Кто-то навалился сзади, стал душить. Плотный, тяжелый, зараза, Шваль никак не могла его сбросить. Ударила его затылком. Державший охнул, но не выпустил, и они продолжили покачиваться, как в интимном танце. Что-то острое впилось в шею, какая- то железка, молния на рукаве куртки. Шваль дернулась, молния содрала кожу.

Рядом ругнулся Игорь, слышны были сопение, возня, затем глухой удар, и хватка ослабла. Вдвоем они со Швалью завалили мужика в кожанке на асфальт. Мужик заорал, но Шваль заткнула его ногой в лицо – ай хорошо! Еще бы припечатала, но ей не дали.

– Помогите! Полиция! – взвыл бабский голос из какого-то окна. Крик заметался по двору. – Убивают!

Игорь ухватил Шваль за рукав и потащил прочь, за детскую площадку, к уже знакомой бэхе. Кожанки тоже смылись, ковыляя. За углом взревел мотор, звук быстро удалился.

– Это чё за депутация была? – поинтересовалась Шваль, когда они прыгнули в машину. Еще хотелось помахаться, аж скулы сводило. Догнать бы тех козлов, подрезать и мордой об руль или там пальчики сломать…

– Да один урод хочет бизнес отжать, – ответил Игорь, тяжело дыша. – Решил, что ему всё можно. Вчера окна побили, я на них в ментовку заявление написал, но без толку, по ходу. Они скорее нас с тобой закроют за нанесение побоев.

– Занятное у тебя кино.

– Так и живем. То окна разобьют, то башку. – Игорь закурил и восхищенно выдохнул с дымом. – Нормально ты кулаками машешь! Где научился?

– Понемногу тут и там… – уклончиво протянула Шваль и растворилась.

На смену ей пришла боль в челюсти, на шее и под ребром. Вопило чувство самосохранения: что, если после драки на него заявят? Что, если проследят до пустыря с прудом? Он не должен был светиться лишний раз, не стоило.

Надо было постоять в подъезде, переждать, а теперь что будет, что, что?

– Ты сам в порядке? Весь воротник в кровище.

Павел кивнул.

– Да-а, – протянул Игорь, изучая в зеркале разбитую губу, затем расхохотался. – Не, ну ты глянь на нас! Цвет и гордость «Диюя», куратор проекта и начальник группы данных. Явимся на важное субботнее совещание, Михалыч офигеть как рад будет.

Представив лицо Маршенкулова, Павел забрал у Игоря из губ сигарету с измазанным кровью фильтром, сделал пару глубоких тяжек и вернул. Игорь вскинул брови, но прикуривать новую не стал. Зажав сигарету зубами, он завел машину.

– Чжан, слышал про тихий омут с чертями? – сказал, выруливая на улицу. – Вот это про тебя.

Павел молча отвел взгляд.

За окном замелькали пыльные, вдавленные в землю избы и новые высотки. Они возникали и улетали прочь, в прошлое, на этот раз навечно.

12

Август выдался суматошным.

Готовое ПО нужно было представить в начале сентября, делегация из Пекина практически поселилась в офисе, как и Павел, который включился в работу на полную. Дома и у Сони он почти не появлялся.

Игорь часто уезжал пораньше. Его бабку то увозили в больницу посреди ночи, то привозили, с кофейней опять возникли какие-то проблемы. Он тряс ментов насчет разбитых стекол и угроз, в итоге зачастую работал из Коломны и просил Павла подменить его в офисе. Павел не возмущался. В конце концов, ему это играло на руку.

Когда Игорь все-таки появлялся, они странно синхронизировались: заканчивали друг за другом фразы, хвосты которых, казалось, можно было ухватить из воздуха во время разговора. Даже идеи им приходили в головы одновременно, одни и те же. «Я понял, – бубнил Игорь из наушников в полпервого ночи, пока Павел загружал редактор, лежа на кровати. – Я понял, что́ мы упустили, есть момент…», и Павел уже знал, что услышит дальше. В курилку и на обед они тоже ходили вместе. Правда, он больше с Игорем не пил: помнил, как плохо было и чем всё закончилось. Поэтому Игорь бухал в одиночестве, иногда прямо в офисе, когда приезжал особенно серым, а Павел пробавлялся чаем.

Фичу для чипа он сделал быстро, припрятав козырь в рукаве: уязвимость в коде, небольшую лазейку, при должном умении и доступе способную наделать дел. Решил: пусть только попробуют кинуть с повышением, о котором так долго пел Фань, сразу огребут.

Порой в сумерках под окнами коммуналки подолгу стоял высокий некто, делал вид, будто кого-то ждет, а затем просто уходил. Павел пытался снимать его на арки, но изображение получалось нечетким – одиннадцатый этаж, темно, лица не различить. А спускаться и снимать ближе он боялся. Наутро выходил из дома и считал рыжие бычки в траве под тополем. Всегда три, размазанных ботинком, все – «Хунхэ». Чтобы не забыть, он их фотографировал и сохранял в облаке.

Кто этот человек? Может, из Коломны? А может, за ним наблюдали люди Краснова, как наблюдал он сам весной? Из-за них Павел чаще ночевал в отеле рядом с офисом, дистанционно переводил режим в коммуналке на «дома, ночь», и комната сама опускала штору, включала-выключала свет. Простой трюк, но вдруг сработает и отвлечет преследователей на время? Хотя за отелем, кажется, тоже следили, Павел замечал подозрительных женщин и мужчин у входа в башню. Они притворялись журналистами, но Павел-то всё понимал и видел.

Так, в суете и паранойе, подошел день сдачи.

Перебежав дорогу от отеля к башне офиса, Павел первым делом пошел в курилку. Как он и ожидал, Игорь смолил, сидя в одном из пластиковых кресел, расставленных вокруг стойки-пепельницы. Он был в белой рубашке, правда, без галстука и пиджака, щетину подровнял, в общем, выглядел вполне прилично, если не считать мешка под каждым глазом.

– Здорово, дружище! – Он махнул рукой. – Готов?

– Всегда, – ответил Павел. Курить не стал: в который раз пытался бросить.

– Короче, я дополнил последнюю часть презентации, про медпомощь и вызов скорой. Мы же сможем сейчас показать вживую?

Кивнув, Павел сел напротив:

– Легко. К службе наше облако уже подключено, дадим сигнал о, скажем, инфаркте.

– Главное, не забыть отменить вызов, замучаемся объяснять. И я еще чего хотел тебе сказать. Бабка совсем плохая стала, а Михалыч говорит, что китайцам вотпрямщас нужен наш спец, чтобы довести ПО на месте, в главном офисе. Они хотят еще до Нового года начать у себя замену старых чипов на новые. Я рекомендовал тебя.

– Не надо. Ты вел проект, а не я.

– Я уже предупредил Михалыча, поздняк метаться. Радуйся, чё, – ухмыльнулся Игорь. Вздрогнув, он тронул дужку очков, и его взгляд расфокусировался. – Да, Виктор Михайлович. Сейчас? Уже иду.

Махнув Павлу рукой, мол, увидимся еще, он вышел. Дверь щелкнула, закрывшись, и Павел с шипением выпустил воздух, расплылся в счастливой улыбке. Нет преград, нет больше! Свалить подальше отсюда, в Пекин.

Забыть всё наконец.

От эйфории в голове немного помутилось. Даже солнце, сочившееся через крохотное окно над лестничным пролетом, казалось ярче и сочнее, как будто проходило через фотофильтры. Пальцы покалывало от прилива сил, хотелось вскочить и побежать работать, хотя еще вчера Павел впервые в жизни думал об отпуске.

Он вышел из курилки и пружинистым шагом направился к переговорной. Впереди, у лифтов, было какое-то оживление, собрались люди. Уловив тревогу в голосах, Павел замедлил шаг, ну а когда из лифта вышли трое полицейских, и вовсе остановился.

Это за ним? Они узнали про Краснова и пришли его вязать?

Павел повернулся и зашагал обратно. Скрывшись в курилке, он бросился вниз по лестнице.

Перекрыли ли выход на парковку? Если пока не поняли, что он сбежал, то не должны. Но всякое возможно… Он бросил взгляд на камеру, нацелившуюся из угла между пролетами. Вполне возможно, что он – всего лишь крыса в лабиринте, и каждый его шаг уже известен.

На минус втором Павел выскочил на парковку и пошел к машине. Шаги гулко отзывались под низким, увитым трубами потолком, пот катился градом по спине, жег лоб, как уксус. Мужик в заведенной машине говорит по аркам – мент? А та девушка? Что-то ищет в багажнике, поглядывает на Павла через плечо – что у нее там? Оружие? А может, за поворотом ждут трое крепких молодцов в бронежилетах, хотя зачем бы им бронежилеты, ведь он же не опасен…

Павел набрал Ольгу, помощницу Маршенкулова. Она ответила не сразу.

– Да? – спросила встревоженно.

На фоне кто-то спорил, хлопали двери.

– Оля, что там у вас происходит? – Павел протиснулся к своей машине через плотный ряд мордастых корпоративных «цзили».

– Паша, тут ужас! Игоря забрали! А тут Фань приехал из главного офиса, все ждут презентацию, и…

Павел остановился:

– Игоря? Подожди, как это – забрали? Почему?

– Не знаю. Они поднялись, показали им с Виктор Михайловичем какой-то акт на планшете и увели. Наручники надели, ты представляешь? Коля им помешать хотел, они и его чуть не арестовали. Виктор Михайлович тебя, кстати, ищет, ты где?

– Сейчас буду, – сказал Павел, увидев на второй линии входящий от Маршенкулова. – Скажи ему, я поднимаюсь.



Маршенкулов был на взводе, мелко качал ногой, глядя куда-то в стену. Увидев Павла, он резко поднялся и поманил его за собой. Закрывшись в переговорной, он затемнил стёкла и указал на стул:

– Сядь.

Павел послушался. Маршенкулов садиться не стал, принялся ходить из угла в угол. Переговорная была небольшой, расстояния от угла до угла хватало лишь на три шага, потом он разворачивался на каблуке и маршировал обратно.

– Ты знал, что у Лыкова проблемы с наркотой?

– Чт… – Павел осекся. Рассмеялся бы, но, когда Маршенкулов смотрит вот так, лучше даже не улыбаться лишний раз. – Виктор Михалыч, нет у него никаких проблем с этим, он не употребляет.

– Однако триста грамм у него в багажнике нашли.

Триста грамм? У Игоря? Может, Павел с Лыковым не так уж долго и общался, но нарика он смог бы распознать, особенно за шесть недель плотной совместной работы.

– Он бухает, да, но не более. У него трудности с бизнесом, ему недавно угрожали, могли подсунуть…

– Да мне плевать! – рявкнул Маршенкулов. – Китайцы сейчас на ушах стоят, спрашивают, почему полиция в офисе. Думают, что у нас с законом проблемы, а это знаешь чем грозит? Отзывом проекта, мля! Журналюги набегут, станут задавать лишние вопросы.

– Но я могу подтвердить насчет угроз. Сейчас съезжу в отделение, всё улажу. – Павел попытался встать, но Маршенкулов ткнул в него пальцем.

– Даже не думай. Не лезь в это, ты мне здесь и сейчас нужен.

– Но как же…

– Молчи и слушай. Начинай презентацию. Я скажу, что проект от и до по факту вел ты, а Лыков тут вообще ни при чем. Они это проглотят. Ты им и мордой подходишь, цзачжун[19]. Засветишься, поедешь в Пекин как ведущий разработчик. Ты же этого хотел? – Маршенкулов указал на выход. – Давай иди уже, задерживаем на полчаса.

Павел подчинился. Отправился в переговорную, где его уже ждали, и сгустившийся от напряжения воздух можно было нареза́ть ломтями. Включил голографический проектор, как во сне оттарабанил речь, которую они сочинили с Игорем на пару, и почему-то всю дорогу вспоминался сон другой, что-то про реку и жару. Марево, духота, Павел полез зачем-то в воду, ну и, конечно, начал тонуть. И кто-то держал его за руку, больно сжимал запястье, пытался вытащить, а Павел шел на дно, утягивая спасителя за собой.

Вот и сейчас сильный поток куда-то нес его, и сопротивляться не осталось сил.

– Прекрасно, – сказал после презентации господин Фань, крепко сжав Павлу ладонь. – Ты, Чжан, хорошо сделал свою работу, спасибо.

– Поздравляю, – добавил Маршенкулов не улыбаясь и направился к дверям. Остальные вышли, не сказав и слова. Как будто Павла не было. Как будто его удалили с серверов.

Павел хотел победы, но не таким образом. И он-то в чем виноват? Что больше знает и умеет? Что Игоря подставили? Он чувствовал себя по меньшей мере Гао Цю[20], убившим Игоря взятым взаймы ножом[21].

Спокойно. Плевать, что думают другие. Важен лишь результат.

13

«Компания ООО “Ай-Би-Эн Инк-122” пока не готова ответить вам согласием. Мы желаем вам удачи в поиске работы».

Соня допила чай, не отрывая взгляда от отписки, которую ей прислали. Ниже висела еще сотня прочитанных, совершенно таких же, эйчары даже не утруждались менять шаблонный текст, предложенный сайтом по умолчанию. Кофейни, магазины, офисы, которым требовался не кто-то важный, а просто секретарь, – все как сговорились и даже не приглашали на собеседования. Но это ООО на отшибе Бутово, подальше от метро, куда не ходили даже автобусы, – их-то что в Соне не устроило? Какая чудо- женщина с чудо-способностями им требовалась на входящие звонки насчет картриджей для принтеров, что Соня вдруг не подошла?

Подрагивая от злости, она надела очки и набрала номер, указанный на странице компании.

– «Ай-Би-Эн Инк», слушаю вас, – сказал тонкий девичий голос.

– Добрый день. Переключите меня на отдел кадров, пожалуйста.

– Да, я вас слушаю, – важно сказала та же девица.

Как Соня и думала, фирма своего отдела кадров не имела, а на агентства по подбору персонала жалела денег.

– Вы сейчас отклонили мое резюме на «Специалисте». Вы не могли бы объяснить причину отказа?

– К сожалению, нет. Очень жаль, что вы нам не подошли.

– Но почему? – Плечо чесалось страшно, Соня впилась в него ногтями. – Я подхожу всем требованиям, указанным в вашем объявлении. Что конкретно вас не устроило? Я могу сообщить номер моей заявки.

– Девушка, мы не обязаны раскрывать причину отказа, – сообщили на том конце и завершили звонок.

Вот и всё. И даже легче не стало, что обидно. Будь прокляты те базы, в которые внесли ее имя.

Поиск работы незаслуженно затягивался, отложенные деньги заканчивались, и Соню медленно затягивало в воронку, со дна которой уже не было возврата: поезд, Костеево, раскладушка на кухне материной двушки. Когда Соня думала об этом, она была готова даже мыть полы на рынке. Жаль, место уборщицы уже было занято – Соня узнавала.

Она всё еще смотрела новые ролики «контрас», ожидая, что с ней свяжутся. В последних обсуждали то, как Лин и Енисеев облетели горящие леса в Сибири. Соня будто смотрела православный боевик: вертолет описывает круг, под ним черное пепелище, валит густой и липкий дым. Смена плана, и в кадре Енисеев в костюме и больших наушниках, седую шевелюру треплет ветер, лицо встревожено, серьезно, в руках икона Николая Чудотворца. Председатель Лин иконы не держал, но шевелил губами, сосредоточенно прикрыв глаза.

«Мы молимся о дожде, – сказал митрополит Владимир на фоне ослепительного золота церковного алтаря. – С высоты птичьего полета лидеры государств благословляют нашу землю, читают молитвы, акафисты и каноны».

Соня глянула на бабкины иконы в красном углу, немного стыдясь того, что вот, и у нее стоят, как будто и она такая же, верит в то, что можно вымолить атмосферное явление. А с другой-то стороны, батюшка в храме при «Благих сердцах» вполне здравомыслящий и адекватный, не изображает из себя шамана. Соне нравилось с ним беседовать после смены. И, странное дело, ему она легко могла доверить то, чем не делилась ни с кем больше. Удивительный эффект, как во время психотерапии.

«Нам предложили помощь в тушении лесных пожаров. И это далеко не первый раз, когда китайские друзья выручают нас, – сообщил молодой, похожий на хорька член Общественной палаты. – Вот повод еще раз вспомнить, как Китай помог нам, когда наша экономика переживала спад, сильнейший кризис, вызванный незаконными санкциями, введенными против нашей страны. Создание САГ спасло Россию, об этом должны помнить Куколев и остальные так называемые оппозиционеры и сторонники децентрализации, а по факту развала страны…»

Ниже субтитрами шло перечисление западной недвижимости хорька: виллы, отели и спа-центры.

Сообщений для Сони не было.

Показали Китай, где готовились к празднованию столетия со дня образования КНР. Тяньаньмэнь одели в красные полотнища, бронетехника ездила по улицам, тысячи дронов создавали в ночном небе объемные картины: вот гигантский Мао машет всем рукой, а за его спиной председатель Лин. В разных провинциях маршировали с флагами дети, старики, монахи в даосских монастырях, на улицах прохожих поздравляли переодетые в того же Мао люди – предпраздничная лихорадка, казалось, охватила всю страну. Они выглядели счастливыми, эти китайцы, никаких проблем, только патриотические песни и цитаты из Красной книги. Может, поэтому Павла так туда тянуло?

Трансляция остановилась, пошла реклама – бес- пилотные электрокары, детское питание, кредиты. Что-то звенело в ухе, Соня никак не могла понять, в чем дело. Потом поняла – пришло сообщение. На видео Мадина утомленно возлежала на койке, волосы разметались по подушке так высокохудожественно, будто она специально их раскладывала перед тем, как включить камеру.

«Устала пипец, очень хочется в онлайн. Пишет кекс, зовет в приват, но я пока держусь. Вот, набрала тебе, чтобы не сорваться, как договорились. Как ты, дорогая?»

«Всё хорошо, ищу работу», – подумав, написала Соня.

Снимать себя на видео она не стала: в отличие от Мадины, она не была накрашена, ну и не хотела, чтобы та видела обшарпанную кухню на фоне.

«Зачем тебе эта работа, переходи ко мне, – вернулось через пару минут, Мадина на видео закатила глаза. – Девочка моя, не убивай себя в сраных офисах».

Ну вот уж нет. Мадинина альтернатива Соню тем более не устраивала. Раздвигать ноги на камеру? Соня слишком себя уважала. Во-первых, это все равно блуд, а во-вторых, ну что за средневековье, почему женщина должна жить исключительно причинным местом, а нормальную работу считать тяжким трудом?

Но написать об этом Соня не успела – зазвонил домофон. Сняв арки, Соня быстро глянула в зеркало, поправила волосы и побежала открывать.

Паша поставил доверху набитые пакеты у порога и клюнул Соню в губы. За неделю, что она его не видела, он осунулся, под глазами залегли синяки. Соня потянулась к нему, хотела обнять.

– Не надо. – Паша отстранился. – Нормально всё.

Нормально, как же. Соня помнила, в каком виде он явился к ней тогда. Лицо распухло, на скуле и челюсти темнели кровоподтеки, а кожа под ухом была содрана рваной длинной полосой, при виде которой Соня пришла в ужас. Паша так и не рассказал ей, что случилось, отмахнулся: мол, упал на лестнице, – и больше об этом не говорил. Допытываться Соня не стала: если он решил молчать, то из него клещами слова не вытянешь. Как минимум будет делать вид, что не слышит, или может вообще встать и уйти. Поэтому Соня просто вручила ему тональник и обрабатывала синяки и болячку мазями, когда он приезжал.

А приезжал Паша всё реже.

Он принес продукты: синеватую курицу, хлеб, овощи-фрукты, молочку и пирожные в дутой пластиковой упаковке. Как знал, что у Сони пустой холодильник. Пирожные она выложила на тарелку и поставила в центр стола, наскоро заварила чай. Спиной она чувствовала колкий Пашин взгляд. Молчание, повисшее на кухне, звенело от невысказанных слов.

– Я улетаю в Китай, – Паша наконец произнес. – На следующей неделе.

Сбывался сон. Острой непереносимой горечью поднялась злость: почему только сейчас сказал? Как мог держать это в секрете? Сначала хотел втихаря сбежать, но совесть заела?

А потом пришло спокойствие. Как сказал батюшка в храме, нужно уметь принимать повороты нашей жизни, каждый день учит смирению. Соня вспомнила все ссоры, которыми в последнее время неизменно заканчивалась каждая их встреча, все разногласия насчет Пашиного проекта… Расставание было неизбежно. И как она раньше этого не понимала?

Она наре́зала бутерброды и салат, села напротив. Паша пристально следил за ней, как за опасным зверем. Затем он спрятал взгляд, ему самому, похоже, было очень неловко.

– По работе, да? – спросила Соня, размешивая сахар в чае. Она рыдать и умолять не собиралась, это было ни к чему.

– Да. И я не смогу взять тебя с собой.

Соня кивнула.

– Я знаю. Ничего страшного. Ты давно шел к этому повышению.

– Я… первые месяцы я не смогу тебе звонить оттуда. – Паша ковырнул пирожное, и то развалилось на половины. – И буду невыездным где-то год, может, два.

– Я понимаю.

Молчание.

– Наверное, нам лучше расстаться.

– Думаю, ты прав.

Он облизнул губы. Смотрел на испачканную кремом ложечку, которую крутил в длинных, чутких пальцах.

– Как дела с поиском работы? – спросил, хотя не должен был, наверное. Он ничего уже не был ей должен.

– Хорошо. Есть пара мест.

– Может, тебе оставить денег? Чтобы были на всякий случай.

– Не надо, ты и так потратился на адвоката. Я справлюсь.

Паша кивнул. Вновь тяжкое молчание, разбиваемое тиканьем часов.

– Ты меня ненавидишь, да? – он вдруг тихо спросил.

– Нет, – ответила Соня, даже не соврав. Как она могла ненавидеть того, кого любила? Глупость же. – Мы просто слишком разные, я это поняла недавно. Но я благодарна тебе за всё, что было, за помощь…

Она умолкла, всмотрелась в его лицо. Пашины глаза были сухими, но их выражение заставило насторожиться. Соня много раз видела этот блуждающий пустой взгляд у пациентов, когда им было очень плохо. В такие моменты следовало звонить прикрепленному психиатру. Проверить, пьет ли пациент таблетки, вдруг прячет их под подушкой или в носки – одна женщина так делала, в ее носке нашли, наверное, таблеток двадцать, слипшихся в грязный волосатый ком. Посмотреть, не приготовил ли пациент веревку, резинку, пакет, осколок стакана, не отыскал ли вилку, спицу, ножницы, гвоздь. Вариантов самоубиться было много.

– Ты в порядке? – спросила Соня.

Паша молча кивнул, продолжая рассматривать ложку. Он закрылся, как лаковая шкатулка, и Соне это категорически не нравилось.

Она приблизилась, тронула колкие волосы на его макушке – всегда топорщилась прядь, сколько ни зализывай. Паша привлек ее к себе, уткнулся горячим лбом в живот, как ластятся большие псы. Несколько мгновений он не шевелился, ткань халата нагрелась от его дыхания. Соня погладила его по спине, чувствуя, как он моргает, как напряжены мышцы под ее ладонями и белым хлопком рубашки.

Он потянул за конец пояса, распуская шелковый скользкий узел. Пояс упал, свернулся на Сониных босых ступнях, халат распахнулся, и Паша, не спеша, перебрал губами кожу от пупка к груди.

Соня знала, что это в последний раз.

Ну и пусть, решила она, захлебываясь в сладкой духоте. Пусть. На несколько часов отсрочить одиночество – что в этом плохого?

14

Павел впервые написал в общий рабочий чат перед отъездом. Он обычно там не появлялся, непрочитанные сообщения копились сотнями, а тут решился.

«Коллеги! Игорь всё еще в СИЗО, давайте скинемся на адвоката, кто сколько сможет», и ниже номер карты. Он и сам перечислил сумму, плюс дал Игорю контакты лощеного адвоката Михаила. Оставшиеся деньги он снял со счета и зашил в подкладку сумки, с которой собирался ехать.

Но никто из коллег не ответил, словно не было такого человека по имени Игорь Лыков. Никто не желал знать про его проблемы в Коломне, всех интересовал только веселый мажор, успешный друг на бэхе, а не дилер с наркотиками в багажнике, не жертва произвола.

– Как ты? – спросил Павел.

Игорь по ту сторону видеокамеры пожал плечами. Заросший, небритый, одетый в синий комбинезон, он сидел на пластиковом табурете, широко расставив ноги. Он не улыбался, смотрел устало. Арок им там, похоже, не давали, выводили картинку и звук на монитор.

– Что там они начали про «контрас»?

Игорь неопределенно махнул рукой:

– Да они щас всех к ним приплетают. Как будто я вместе с «контрас» в своей кофейне торговал наркотой. Бред, короче.

– Я перевел деньги, ты получил? Адвокат сказал?

– Да, спасибо, Павлух. Ты реально помог.

– А кто-нибудь еще скинул? Я делал рассылку.

– Маршенкулов. Он заезжал недавно. Его, правда, внутрь не пустили, у ворот потерся и обратно покатил.

И больше никто, значит. Почему-то Павел не был удивлен.

– Ты позвонил Михаилу?

Игорь мотнул головой:

– У меня нормальный адвокат. Но спасибо.

– Ты ему скажи, что я выступлю свидетелем. Я же видел, как тебя лупили. Блин, да от них и мне досталось. Эта контора еще связана с помощником областного прокурора, я отправил твоему адвокату документы. Думаю, пригодится.

– Ты не лезь, – повторил Игорь за Маршенкуловым. – А то и за тебя возьмутся.

Павел молчал. Игорь как будто услышал его мысли, подался ближе к камере. То ли из-за освещения, то ли из-за качества связи казалось, что за время пребывания в СИЗО глаза его выцвели до блеклой голубизны застиранной джинсы.

– Павлуха, – сказал он тихо, – я говорю, вали, пока можешь. Толку-то, если будешь здесь торчать? Езжай в Китай, покажи им всем, как наши работают. Покажешь?

– Да, – неуверенно ответил Павел.

– У тебя все документы готовы?

– Почти.

– Ну вот и клево. Ты передай потом через Маршенкулова свой новый номер. Или не передавай, ну нахрен, смени всё вместе с почтой, чтобы точно без проблем, ага?

Павел не ответил. Он знал, что и так никому не передаст, что пропадет с концами, но озвучить это пока не мог. Что, если придут за ним? Менты или братки, неважно. Подбросят наркоту, как Игорю? Волей-неволей он представлял, каково это – сидеть по ту сторону видеозвонка в переговорной с зелеными холодными стенами. Наверное, так же, как жить в детдоме, только взрослым и без прогулок. И без звонков – кому бы он звонил?

Первым делом Павел продал машину, за бесценок. Вырученные деньги тоже отправились в подкладку сумки. Продажа метров в коммуналке затянулась: покупатели приходили, крутили носами и больше не перезванивали. Поэтому он решил пока оставить комнату в покое, закрыть, а потом, года через два, как всё уляжется, продать из Пекина. Подпишет электронный договор онлайн, через посредника, не страшно.

Он огляделся.

Голый матрац, раскрытый шкаф, перевернутый журнальный столик наставил ножки в потолок. Стальной прямоугольный остов, как цветник на деревенской могиле, рядом к стене прислонены части расколотой столешницы – два полукруга острыми краями вниз. И вроде всё было утрамбовано в чемоданы, такси ползло по карте к его дому, в аэропорту ждал самолет, но Павел продолжал метаться от разбитого стола к окну, от кровати в угол, не в силах остановиться. Дергал ворот пиджака из тонкой серой шерсти – постоянно казалось, что тот неправильно заломился на шее, натирал. В животе прихватывало холодком, снизу очерчивая пустоту в груди. Чего-то не хватало, но вот чего именно, Павел никак не мог понять.

К столу, к окну, мимо кровати в угол.

К окну, мимо стола, из угла, вдоль кровати.

Бессмысленное броуновское трепыхание.

Наконец в наушнике пискнуло, поверх комнаты развернулось уведомление. У подъезда ожидал Иванов Рустам Давидович в «лифане» белого цвета. Лифан четвертого размера, как говорили в школе.

Павел нахмурился, перечитал уведомление снова. Имя было странное, точно ли таксист? Увезет в ближайший лес, а там закопает. Или мент, отправит в отделение и скажет: «Привет, Павел Шэнъюанович, где ты был в ночь с шестого на седьмое?». Павел ментов под прикрытием никогда не видел, но отчего-то ему казалось, что они должны появляться именно так – под видом водителя на замызганном такси, в момент, когда преступник собирается бежать. Руки снова сделались грязными, мокрыми, выстуженными в ледяной воде пруда. Спина и шея взмокли, рубашка прилипла полосой между лопаток.

Ничего, он справится. «Не впервой нам, да, Павлик? – прошептала Шваль. – Справимся, куда мы денемся. Ты да я – маленькая гадкая семья».

Вытащив чемодан и сумку в коридор, Павел запер дверь комнаты на все замки.

– Хорошего пути! – крикнул ему сосед в неизменных хлопковых семейниках. Улыбаясь, он выглядывал из кухни.

Следил за ним?

Караулил, когда он выйдет?

Коротко кивнув, Павел заторопился прочь.

Белый «лифан» совсем не четвертого, а скорее второго размера стоял прямо перед подъездом. За рулем сидел лысеющий, сгорбленный по форме кресла мужичок средних лет. Помогать он не вышел, пришлось заталкивать чемодан в багажник самому, в свободное место рядом с ящиком для инструментов и упаковками строительных мешков. Мешки черные, большие – в такие можно и человека сунуть, вдруг пришло на ум.

В салоне пахло куревом, и на Павла накатила дурнота. Он даже подумал вызвать другое такси, а Рустама Давидовича услать вместе с его «лифаном», но времени уже не оставалось.

Водитель обернулся, положив руку на соседнее сиденье. Лицо у него было под стать имени, кол- лаж, составленный из черт разных людей: плоское, несимметричное, с густыми темными бровями. На подбородке рос клочок волос, неровная козлиная бородка.

– На Павелецкий?

Павел кивнул.

А если его ждут на вокзале? Если уже мониторят камеры видеонаблюдения и скрутят на таможне? Кто угодно мог следить за ним: сосед, уборщица в подъезде, парень, который крутился под балконом Сони… Кто его знает, вдруг он не играл, вдруг на самом деле снимал Павла, собирал доказательства?.. Вдруг Павел что-то забыл, когда топил Краснова, и уже на крючке, но пока не понял?

Водитель резко газовал и тормозил, все время перестраивался, пытался проскочить, пока движение совсем не встало. Но у съезда на Краснопрудную они все-таки застряли в пробке. На высотке рядом с эстакадой мигнула и выключилась реклама. Две-три секунды медиафасад оставался темным, затем на нем высветились слова в петле из патч-корда:

МЫ НЕ СОБАКИ И НЕ СКОТ
ОСТАНОВИТЕ ЧИПИЗАЦИЮ


Первыми, кого заметил Павел на вокзале, были полицейские. Они устало переминались под табло пригородных поездов, скользнули по Павлу взглядом (Павел съежился) и отвернулись. Пассажиры расходились по электричкам и поездам, подъехал экспресс с белой, вытянутой как утиный клюв мордой, и из него заторопилась по-осеннему сонная толпа. Под куполом метался голос диктора, отражался многогранным эхом, из-за чего слова сливались в набор гнусавых гласных звуков.

Никто не ждал Павла и в поезде. Звучала музыка, что-то ненавязчивое с флейтой. Еду развозила девушка в переднике, предлагала кофе, ростбиф, салат, лапшу, плесневелый тофу, соевый белок, политый соусом, сладкое желе, крабов из Владивостока. От волнения есть не хотелось и не спалось к тому же. Поэтому Павел заказал бутерброд, кофе и уставился в окно.

Вагон мягко покачивался, будто бы не мчался на огромной скорости, а плыл мимо пятиэтажек, деревень и редких хвойных пятачков. Павел никогда не уезжал дальше Московской области, и с каждым километром тревога становилась всё сильнее. Натягивалась пружина между ним и прокопченной Москвой, больно тянула назад, к уже известным улицам, к привычной терпимой жизни. И, казалось, в градиенте тьмы снаружи – от серого с сиреневым отливом к непроглядно-черному – что-то двигалось рывками: отставало, длинный прыжок – и вновь бежало рядом, напротив Павлова окна. Проблескивало белое лицо, холодное, как снег. Изломанные руки, пустые сгнившие глаза, остатки спутанных волос.

Поезд загрохотал по мосту, похожему на остов животного доисторических времен. Стальные рёбра загибались, смыкались далеко вверху, подсвеченные прожекторами. А под мостом была речная гладь, на берегу красным горохом помигивали маячки огней, и у Павла сжалось горло, стало тяжело дышать.

Чтобы отвлечься, он включил лекции о китайской мифологии, но там принялись рассказывать об аде в толще Желтой реки и десяти судилищах, где грешников всячески расчленяли, пытали и варили в масле.

«Китайский ад состоит из десяти судилищ, – сообщили Павлу. – В первом судилище судья Циньгуан-ван допрашивает души умерших. Безгрешных он отправляет в десятое судилище, где они получают право родиться вновь. А грешники проходят мимо “зеркала греха”, в котором отражаются все их дурные поступки. Души самоубийц Циньгуан-ван отправляет обратно на землю в облике голодных демонов, и, после истечения срока жизни, отпущенного им небом, они попадают в “город напрасно умерших” Вансычэн, откуда нет пути к перерождению.

Владения Циньгуан-вана включают “двор голода” – Цзичан, “двор жажды” – Кэчан, и “камеру восполнения священных текстов” Буцзинсо…»

На этом Павел не выдержал, всё выключил и стер.

Он проверил почту напоследок – нет новых писем, только спам, – вышел со всех аккаунтов и удалил их. Так же поступил с рабочим адресом: все равно в Китае им пользоваться не разрешат. Еще немного подождав, как будто кто-то мог позвонить ему за эти пять секунд, Павел вытащил симку из планшета.

Туалет нашелся в тамбуре за раздвижными стеклянными створками. Над одной из кабинок горел зеленый огонек, и Павел толкнул дверь.

Внутри все-таки было занято. У умывальника спиной к Павлу стоял мужчина в спортивном костюме и замшевых туфлях. Кабинку наполнял голубоватый стылый полумрак, в обведенном лампой зеркале отражались ухо и один печальный, словно немного стекший глаз.

– Простите, – сказал Павел. – Не знал, что здесь кто-то есть.

Мужчина не ответил. Он покачнулся, запрокинул голову, тихо и сдавленно забулькал. Поезд свернул, и Павел по инерции вывалился обратно в тамбур. Дверь хлопнула, закрывшись.

Спустя минуту мужчина вышел следом, держа в руке бутылку полоскания для горла. Обычный, розовощекий и живой.

– Теперь свободно, – бросил, едва глянув на Павла, и скрылся в вагоне-ресторане.

Поежившись, Павел ступил в кабинку, закрыл дверь и слился с пахнущим освежителем и мятой полумраком. Умывшись, он вытащил из кармана пластиковый квадратик симки, покрутил его в пальцах, бросил в унитаз, и прошлое всосалось в темное ничто.



Денег у братьев не было, потому они сунули тело сестры в мешок и бросили в высохший колодец на краю деревни.

Как ты можешь догадаться, Баолу, этим всё не кончилось.

Следующей ночью сестра вернулась, волоча мешок, и постучала в дверь. Посовещались братья, привязали к ее телу камень и скинули в ущелье. «Теперь-то точно не вернется», – решили они.

Но ночью снова раздались шаги, в дверь дома постучали. Сестра стояла на пороге, а у ног ее лежал тот самый камень.

Испугались братья. Нашли пустой ствол дерева, смастерили гроб, положили тело сестры в него и спустили на реку. Дух поблагодарил братьев и больше не тревожил их.

III

Вансычэн

Отсюда нет пути к иному.
1

Добравшись в Благовещенск из Игнатьево, Павел пообедал в ресторане русской кухни, найденном по дороге на автобусный вокзал: знал, что в ближайшие дни разнообразие в еде его не ждет. Заказав борщ, винегрет, оливье, картошку с грибами и блины с икрой, он попробовал всего понемногу, запоминая вкус. Блины попросил завернуть с собой и доел их позже, прогуливаясь по набережной Амура-Хэйлунцзян и пачкая руки и губы остывшим маслом.

С реки дул ветер, сдирал ледяными пальцами пальто. Павел прошел мимо бронекатера на постаменте. Дно катера было алым, ярким, будто река сорвала ему кожу. На противоположном берегу виднелось колесо обозрения, бликовало серебром здание таможни, похожее на терминал аэропорта. К нему и от него время от времени ползли суда, тяжело взрезая водную гладь, а в отдалении по узкой линии моста тянулись через границу машины, похожие на черных букашек, и гусеницы автобусов. Безоблачное небо шумно вспахал самолет, оставив борозды. Павел проводил его взглядом, гадая, куда же он летит. Может быть, в Москву? Туда, где с лета продолжаются дожди, лупят в окно брошенной комнаты в коммуналке, поливают детский сад и школу, куда в восемь утра, когда Павел собирался на работу, стекались дети. Павел представил, как капли стучат по остеклению Сониного балкона с видом на березу и двор, заставленный машинами. Соня забыла закрыть створку, и дождь хлещет прямо на пол, заливает плитку, половые тряпки, пылесос, банку с окурками и пеплом.

Он очень хотел набрать ее, ту милую теплую Соню, с которой он встречался до «контрас», чипов, Швали и Краснова. Дозвониться в Москву прошлой зимы, когда они сидели на полу и упаковывали в красную хрусткую пленку подарки для воспитанников. Та Соня бы за него порадовалась, а потом сказала: «Паша, не забудь поесть». А еще: «Как ты доехал? Выспаться удалось?» и «Я скучаю, Паша, приезжай скорей».

Интересно, она вспоминает о нем?

Но звонить было нельзя. Своим появлением Краснов переломал всё, что Павел успел выстроить после детдома. И тут же вспомнилась вскипающая под ливнем, похожая на нефть вода пруда. Дробь капель на лобовом стекле, как будто кто-то стучался, просился внутрь.

Павел облокотился на чугунный парапет, расслабил кулаки. Каждый раз, когда паника начинала бить в висок, он напоминал себе, что всё сделал правильно. У него не было выбора, его вынудили – система правосудия, Краснов, Клюев и персонал детдомов, которые Краснова покрывали. Они виноваты, а не Павел. Он ментам помог, на самом деле, сделал за них грязную работу.

Чем больше Павел об этом думал, тем почему-то тяжелее становилось.

В автобусе он сел у прохода, подальше от окна и от Амура, над которым они поедут на опасной высоте. Чемодан забросил на багажную полку, рюкзак поставил под ноги и оглядел пахнущий чистящим средством салон. Что, если тело уже нашли, и завели дело, думал Павел, пока автобус пробирался по улицам к мосту. Что, если на том берегу его скрутят и первым же рейсом отправят обратно в Москву?

Но на китайской стороне Павла ждали лишь толпы туристов. В вип-зале очередь двигалась чуть быстрее, и Павел встал в нее. Переплатив в четыре раза и пройдя таможню, он вышел на площадь, где с нетерпением ожидали помогайки с тележками, гиды с досками, на которые были наклеены фото достопримечательностей, лоточники с едой и зазывалы. Поодаль выстроились автобусы и такси. Люди покидали здание поодиночке, как пчёлы вылетают из летка, рассаживались по машинам, кто-то шел по обочине пешком, с грохотом катя чемоданы за собой.

Павел пошел вдоль здания таможни, сверяясь с ориентирами, которые ему выслали в письме. Отбился от таксистов и помогаек, обещавших тут же найти ему лучший отель, магазин и ресторан – «хорошие знаю, скажи, чего хочешь?». Павел на китайском популярно объяснил, чего, и помогайки растворились. Отыскав нужный автобус, оказавшийся тонированной маршруткой, он показал документы хмурому водиле. Водила их проверил, чиркнул пальцем по планшету и велел садиться. Внутри ждали еще пятеро: двое русских, трое, похоже, из Средней Азии. Несмотря на осеннюю прохладу, в салоне вовсю дул кондиционер, и Павел застегнул куртку под самый нос.

Маршрутка постепенно наполнялась. Рядом с Павлом сел крепкий парень с лицом, покрытым ямками угревой сыпи и оттого будто поеденным червем. На лбу под волосами краснело что-то, как синяк. Павел не сразу понял, что это родимое пятно.

Сосед радостно заговорил с ним по-казахски, но, сообразив, что Павел ни черта не понимает, спросил уже на ломаном китайском:

– Ты откуда?

Павел ответил, хоть и не желал ни с кем знакомиться. Сосед обрадовался, тут же перешел на русский. Звали его Елжан, родом он был из Алма-Аты, долгое время работал в Хабаровске, в китайской фирме, потом решил переехать в Китай.

– Жены нет, детей нет, чего не попытаться? Мамка, правда, осталась в Алматы, но за ней там присмотрят, я звонить буду, деньги присылать. Я ей звоню сегодня перед отъездом, говорю, мам, давай ко мне приедешь, будешь тут как сыр в масле кататься, а она: не надо мне ничего, ты купи жилье и жену найди, а то ходишь как… – и Елжан сказал что-то на казахском.

Своими широко посаженными глазами и носом-картошкой он походил на одного актера, громилу-весельчака, звезду китайского интернета. Елжан, похоже, об этом сходстве знал и вовсю им пользовался, заимствовав гримасы и манеру говорить. Еще он был утомительно болтлив, казалось, Павел ему требовался лишь в качестве свободных ушей, и из-за этого хотелось пересесть. Но в автобус вернулся водитель, зажегся свет, включилось радио. У входа сел полицейский, придерживая автомат. Увидев оружие, все, и даже Елжан, мигом затихли.

Они пересекли украшенный железными цветами мост и въехали в Хэйхэ. Увиденное из окна разочаровывало Павла всё больше. Он представлял Китай совсем другим. Хэйхэ очень походил на Благовещенск, ну или другой не очень большой российский город. Серо-бежевый, малоэтажный, он закончился быстрее, чем новости по радио, и автобус поехал через промышленный пригород, между бетонными заборами. У одного из них, пятиметрового, с колючей проволокой под напряжением, он остановился. Над воротами висел плакат: «Школа адаптации и патриотического воспитания» – сортировочный центр иммигрантов в КНР.

На КПП у всех проверили документы, сканировали сетчатку глаз, сфотографировали, измерили рост и вес. Спросили о родственниках, Павел ответил честно, что круглый сирота и родни у него нет. Личные вещи и одежду забрали, заперли в камере хранения и обещали вернуть при выезде. Выдали одинаковые комбинезоны, сапоги и куртки. Потом прибывших по одному вызывали в медкабинет, где отщипнули микроскопический кусочек кожи. Сидя в кресле, Павел всё пытался отыскать взглядом чипы – не те пустышки, которые он видел на презентациях в «Диюе», а настоящие, «боевые» образцы. Уже новые или старые? В какой упаковке? Но на столах и за прозрачными дверцами шкафов были лишь пробирки, пластиковые поддоны, гирлянды одноразовых шприцев, флаконы с жидкостями и инструменты устрашающей формы, холодные даже на вид.

«Школа адаптации» начиналась с небольшого плаца, над которым развевались флаги КНР и САГ. Дальше выстроились корпуса – длинные приземистые коробки с глухими окнами, стерильные снаружи и внутри. Душ был один на весь этаж, работал по расписанию, и, как Павел выяснил потом, мыться было лучше перед отбоем, когда людей становилось меньше. В каждой комнате – спальные места для четверых и туалет за сдвижной створкой, будто в шкафу.

Павел занял верхнюю койку, запрыгнув на нее вперед Елжана. Оттуда, если лечь головой к окну, была видна дорожка между корпусами и тонированная будка охраны, рядом с которой прогуливались вооруженные солдаты. Женщин в учебном центре не было. «Их с детьми отвозят в другой город», – сказал Елжан. Откуда он обо всём знает, Павел спрашивать не стал, его это мало интересовало. Зато Павел интересовал Елжана очень сильно: не было и дня, чтобы он не заводил разговор о России и Павловой родне. Павел на всё отмалчивался, еще в детдоме привык не чесать попусту языком и уяснил: чем меньше о нем знали, тем было лучше.

К режиму Павел привык быстро, быстрее многих, хоть тот и был ему противен. В шесть часов подъем, завтрак, гимн и патриотические песни на плацу. Потом уроки китайского, история партии, небольшой отдых, обед (рис, иногда лапша, овощной суп без овощей), просмотр роликов, в которых вышагивали солдаты, гордо глядя вдаль, а красивые девушки, встреченные на улице, говорили о величии компартии. Потом снова китайский, история партии, народные песни и танцы. Танцевать Павел решительно не умел, никогда не пытался и не хотел, особенно под китайскую попсу, всё это очень напоминало детство и детдом, когда под Новый год или Восьмое марта их разбивали на пары и заставляли кружиться в актовом зале. Но здесь выхода не было: либо ты танцуешь как умеешь, либо минус тебе в дело и социальный рейтинг.

Столовая тоже была до ужаса знакома. Павел вставал в очередь, повара с непроницаемыми лицами каменных божков у храма стряхивали еду с половника, обычно рис с добавками, и тот тяжелым шматком падал в миску. Павел ел это с трудом, стараясь не чувствовать вкуса, вообще не присматриваясь к тому, что он отправлял в себя. На такой диете он быстро исхудал, растерял остатки мышц. Спасали мысли о том, что ждет его в Пекине. О шашлычках на бамбуковых палочках, об интересных задачах, которыми его нагрузят в офисе, и он наконец перестанет испытывать информационный голод, скуку, изматывающую и сводящую его с ума.

Лишь побыв без планшета и арок, Павел понял Сониных подопечных из «Благих сердец». Он ощущал себя голым и немым, а мир вокруг превратился в пустое безмолвное пространство, в череду бесконечных часов, заполненных лекциями и уроками китайского, которые Павлу совершенно не были нужны. От этого всего хотелось заорать, вскочить с места и выбежать из класса вон, прорваться через КПП и охрану с калашами, и даже переплыть Амур.

– А вдруг он нам засаду устроил? – решил я напугать Данилу.

Как бы не так, испугаешь его.

– Я ему морду набью! – заявил мой дружок.

– Но он же сильнее тебя!

– А ты разве мне не поможешь?

– Помогу! – жиденьким голоском, откликнулся я на его предложение.

Через две минуты Данила остановился. Кустарники по берегам реки, как лесозащитные полосы, защищали след даже от легкой пороши. Ступня впечатляла.