– До прошлой осени я работал в «Качер Консалтинг», потом сделал перерыв, чтобы перебраться из Великобритании в Чикаго.

Мой голос звучит увереннее, чем я на самом деле себя чувствую.

– Мы вам перезвоним.

Но они не перезванивают. И никто другой тоже.

– В качестве причины можно указать депрессию, – говорит прилизанный инспектор службы занятости в кричащем галстуке.

– Стресс, – поправляю я, хотя еще неизвестно, что хуже. – Но он не был связан с работой. У меня умер сын.

– Хорошо, – соглашается он, стуча по клавиатуре. – Возможно, так будет лучше. Но в любом случае перерыв в работе в глазах работодателя всегда выглядит подозрительно, особенно если вы ушли с последней работы не по своей воле.

Я попросил Честера оформить мою отставку как увольнение по собственному желанию, но было уже поздно.

– После того как ты не сдал отчет, нам пришлось показать Шульману, что мы приняли меры.

Меня принесли в жертву, чтобы не потерять клиента.

Все мои собеседования заканчиваются ничем. С приходом весны я снова влезаю в спортивные штаны. На электронную почту приходит послание от Пипы, и у меня екает сердце. Но она лишь сообщает, что на наш дом наконец нашелся покупатель, но он предлагает на пятнадцать процентов ниже запрашиваемой цены. Если мы все же согласимся, то «оба сможем делать дальнейшие шаги». Я горько улыбаюсь. Один из нас весьма далек от того, чтобы делать дальнейшие шаги. Но платить ипотеку за дом, в котором я не живу, мне тоже не по карману.

В апреле мы с мамой идем в Хеппи-Виллидж на благотворительную акцию по сбору средств, где она представляет меня своим новым друзьям и разговаривает с давними знакомыми – «Макс, ты помнишь его?», – о которых я давно забыл. За все эти годы здесь ничего не изменилось: пол в черно-белую клетку, высокие стулья в полутемном баре, где местные вспоминают о прежних временах. Мы выходим в сад и садимся в шатре с расставленными там белыми пластиковыми столами и стульями.

Мама пригласила Блэр, и та молча сидит рядом со мной, наверняка жалея, что согласилась прийти. Она привела своих детей, Брианну и Логана, которые, наклонившись над прудом, наблюдают за золотыми рыбками. Девочке девять, а мальчику одиннадцать, они хорошо одеты и прекрасно себя ведут. Так же безупречны, как их мать. И меня это страшно раздражает.

– Ну как ты? – вдруг спрашивает Блэр, словно прочитав мои мысли.

Я пожимаю плечами.

– Так себе. Я здесь только ради мамы – такие места не в моем вкусе.

Окидывая взглядом сад, я вспоминаю, как любил это место еще мальчишкой. Барбекю, музыка, чипсы. Правда, я слишком быстро охладел к нему и стал предпочитать Уикер-парк, где было живее и интересней, однако в возрасте Логана Хеппи-Виллидж притягивал меня как магнит.

– Я не имею в виду здесь и сейчас. Я спрашиваю, как ты вообще себя чувствуешь? После того, что случилось с твоим сыном.

Иногда люди спрашивают только для видимости, и ответ им не интересен. Они облегченно вздыхают, услышав: «Прекрасно, хорошо, спасибо, неплохо». Вопрос задан, приличия соблюдены. Но Блэр смотрит на меня в упор, и мне неудобно отводить глаза, оставляя ее вопрос без внимания.

– Хуже некуда.

Моя откровенность удивляет меня самого.

– Иногда, проснувшись, я обо всем забываю.

Она кивает и с серьезным лицом ждет, что я скажу дальше. И я продолжаю:

– Я вижу в окне небо, и мне кажется, что все хорошо. Словно я поехал в командировку и чуть позже увижу по видеосвязи Пипу, а Дилан будет заглядывать в камеру, словно пытаясь забраться к ней в телефон. А потом я все вспоминаю.

Стол покрыт бумажной скатертью, и я отщипываю от нее кусочки, бросая на пол конфетти в форме полумесяца.

– И это двойной удар. Как будто я теряю сына снова и снова, мучаясь сознанием вины, оттого что я забыл, что он умер. Потому что его смерть не была первым, что пришло мне в голову, когда я проснулся. А потом я совсем раскисаю.

К нашему столу подходят люди с пакетами для мусора и, спросив: «Вы уже закончили с этим?» – смахивают туда наши бумажные тарелки. Блэр ждет, когда они уйдут, и только тогда отвечает:

– Иногда стоит раскиснуть.

Я вспоминаю, как меня призывали «быть мужчиной» на спортивной площадке и как в четвертом классе мы смеялись над Кори Чемберсом, потому что он плакал, как девчонка. Когда Дилан заболел, знакомые хлопали меня по спине и говорили, что я «должен заботиться о своей бедной жене». Как может быть нормальным распускаться?

– Было бы странно, если бы ты не раскис, – продолжает Блэр, тоже ощипывая скатерть.

Вокруг наших ног образуется целое поле конфетти. С другой стороны сада мне машет рукой мама, приглашая поздороваться с очередным соседом, которого я не помню.

– Многие годы ты был опорой для других людей. Для жены, для Дилана.

Блэр без колебания и жалости произносит его имя, но меня это почему-то не задевает. В суете и шуме переполненного бара мне даже приятно это слышать.

– Ты оставался сильным все это время, а потом… в этом внезапно отпала необходимость. Ты когда-нибудь заболевал в первый же день отпуска? Это ведь то же самое. Ты держишься, держишься, держишься, а потом бац! Ты заболел. Наш организм отлично работает, когда это нужно, но время от времени он должен отдыхать.

Дмитрий Щеглов

Она стучит по виску. Потом вдруг улыбается.

Принц Черного моря

Глава I. Акулы

– Дай себе отдых – и все войдет в норму, вот увидишь.

– Акула! Гляди, Макс, акула! Сожрет нас сейчас!

Данила, мой приятель, вцепился мне в плечо, показывая в сторону бескрайнего моря. Подняв голову из воды, я огляделся. За гребешком набегающей волны мелькнул черный треугольный плавник. Неужели, правда, акула? Панический страх моего приятеля передался и мне. Несмотря на жаркий август месяц, холодные мурашки поползли у меня по телу, моментально покрыв его гусиной кожей. Я оглянулся назад. Мы заплыли довольно далеко: до пустынного берега со сплошной грядой коричневых скал уходящих отвесно в воду было метров сто пятьдесят. Не успеешь, и доплыть, как сомкнутся челюсти. А плавник исчез под водой. До акулы было не более двадцати метров.

– Макс!

– Как бы она ногу не откусила, – воскликнул я, и опустил голову в воду. На мне была маска для подводного плавания. Я старался рассмотреть так неожиданно появившийся источник опасности. Вода была зеленоватая и прозрачная, по ее поверхности бежали блики солнечного света. Рыбешки, до этого постоянно кружившиеся около нас, куда-то исчезли. Только несколько медуз, надувшись как воздушный колокол, неспешно продолжали ведомый только им одним путь.

Отчаявшись мне махать, мама громко зовет меня.

Я скосил глаза в ту сторону, где недавно мелькал плавник. Там ничего не было. Но когда я оглянулся назад, метрах в пятнадцати позади себя увидел две черные тени. Одна держалась повыше и была огромной, величиной с людоеда, а именно таким я теперь его представлял, а вторая тень была покороче, с меня длинной. Вторая акула, нас съесть не могла, значит, вся опасность исходила от первой. Данила тоже опустил голову в воду и, подергивая меня за плечо, показывал в сторону хищниц начавших описывать вокруг нас концентрические круги. Акулы держались пока далеко, не предпринимая попыток напасть на нас.

– Макс! Ты помнишь Новаков?

Я чувствовал, как липкий страх закружил в водовороте смерти мои последние, трезвые мысли. Осталось только одно жгучее желание спастись любой ценой, доплыть живыми до берега. Я поднял голову из воды. Данила тоже выглянул. На меня сквозь эллипсоидное стекло маски для подводного плавания смотрело объятое ужасом лицо моего приятеля. Он вытащил изо рта загубник и прохрипел:

– Меня первого сожрут, я толстый.

Я кинул взгляд на берег. Прямо напротив темнели нависавшие над водой скалы. Пляж остался в стороне. Бесполезно было бы кричать, никто нас не услышит. Сами виноваты. Не захотели как все отдыхающие отеля «Принцесса Черноморья» купаться и загорать на отведенном участке, а ушли бог знает куда, к неприступным скалам. А еще между берегом и нами, как бородавки выглядывали посреди моря несколько камней. Один из них, самый большой назывался – Лысая голова. Он и был нашим спасением. Во что бы то ни стало, нам надо было на него взобраться, но сначала доплыть. Испуганный не менее Данилы, я как мог, старался его успокоить.

– Нам лучше пойти поздороваться с Новаками, – пряча улыбку, говорит Блэр.

– Поплыли назад… В воду смотри, чего башку поднял.

А Данила крутил головой по сторонам, потихоньку отгребаясь в сторону берега. Побелевшими губами он пролепетал:

– Спасибо.

– Если акула подплывет близко, бей ее, Макс, в морду.

Мы снова опустили лицо в воду, стараясь разглядеть наших преследователей. Черные тени приблизились к нам. Радиус окружности, которой хищники опоясали нас, уменьшился метров до десяти. Как оторваться от них, как доплыть до берега? Акулы иногда выпрыгивали из воды и снова погружались на глубину трех-четырех метров. Расстояние между нами и ними все время сокращалось. Я горько пожалел, что не захватил с собою никакого, даже самого примитивного копья, вроде заостренной палки. Если теперь могучая хищница кинется на нас и отбиться будет нечем.

– Не за что – Уолт Новак брызжет слюной, когда говорит.

За большой особью впритык к ней плавала меньшая акула. Они издавали какой-то непонятный треск, переговаривались, наверно, уточняя, кого первым съесть.

Большая акула открыла пасть, и показала ровный ряд мелких зубов. «Как пилой перепилит», – подумал я, не выпуская ее из поля зрения. Вот она самая большая опасность, надо не упустить миг, когда она бросится на нас. Но я ошибся.

– Нет, я хотел сказать…

Первой не выдержала напряжения, и кинулась на нас меньшая хищница, та, что все время держалась в тени. Голодней, видимо, была она. Свистнув, она вдруг изменила направление движения и понеслась на меня. Когда до акулы осталось пол метра, я выбросил руку вперед, стараясь угодить ей в челюсть, а Данила попробовал выпрыгнуть из воды. Кулак мой, прошелся вскользь по телу хищницы, не принеся ей никакого вреда. Мне показалось, что я ударил по автомобильной камере, тело акулы было скользким и упругим. Я тоже вслед за Данилой пробкой вылетел на поверхность и увидел как мой дружок, обогнав меня на пару метров, вовсю гребет к берегу. Оставаться один на один с людоедами я не захотел и припустился за ним. Краем глаза я заметил, как за нашей спиной акулы выпрыгнули из воды, а меньшая, пронесясь торпедой мимо меня подбросила в воздух Данилу.

«Играется как кошка с мышкой, прежде чем проглотить», – в ужасе подумал я. Но ничего плохого пока не случилось. Данила, взвизгнув, прибавил скорости и оставил меня далеко позади.

– Я знаю. Не стоит благодарности. Пойдем. Только прихвати салфетку.

Акула выныривала у него, то с правого боку, то с левого, казалось вот он, сейчас наступит последний миг, и я никогда больше не увижу своего приятеля. До Лысой головы, самого большого камня торчащего из воды метрах в сорока от берега, Даниле осталось чуть-чуть, и тут я увидел, что хищница, отстав от моего приятеля, несется прямо на меня. Сдаваться без боя я не собирался. Когда акула, вильнув хвостом, прошла рядом со мною, я все же успел ее несильно зацепить. До камня Лысой головы осталось каких-то десять метров.

Мама не находит себе места. Она уже дважды убрала дом, а сейчас стоит у окна гостиной, теребя шторы всякий раз, когда мимо проезжает машина.

Я видел как мой приятель, наподобие пингвина выскочил из воды и уже сидел на вершине скалы. «Господи, Царица Небесная, пронеси», – молился я, покрывая последние метры. Дотронувшись рукой до камня, я понял, что останусь, жив, теперь мне было страшно за ноги, бултыхавшиеся в воде. Данила протягивал мне руку. Раз, и как карася он выдернул меня из морской пены. Теперь вдвоем мы сидели на плешивой скале торчащей из воды, а до берега было еще метров сорок-пятьдесят. Но устраивать заплыв на оставшееся расстояние никто из нас не собирался. И здесь безопасно. У моего приятеля зубы самопроизвольно отбивали чечетку под поэтическим названием «ужасы Черного моря».

– Це-е-лый?

– Мама, тебе вовсе не обязательно присутствовать.

– Ы-гы, – промычал я в ответ, стараясь унять дрожь, пронзавшую меня с ног до головы.

– Что э-то бы-ло? А-ку…, а-ку-лы?

Мне, как и ей, не сидится на месте. Я мечусь по дому, выискивая, что бы еще починить, но все уже давно починено.

Находясь в безопасности, на вершине камня, в трех метрах от плещущихся внизу волн, я начал оглядываться. На мне, как и на Даниле, не было ни дыхательной трубки, ни маски для подводного плавания. Потеряли мы их, когда спасались поспешным бегством. Пережитый ужас, налетевший на нас черным ураганом начал ослабевать, появились просветы, первые проблески здравых мыслей. Всматриваясь в водную гладь, я стал вспоминать о том, какие акулы водятся в Черном море? Да никаких. Есть одна, с метр длиной, катран, но я никогда не слышал, что она бросается на людей. Сама, наверно, их боится.

Кто же это были, одна метра два с половиной, три длинной, а вторая вдвое короче? Неужели акулы заплыли из Средиземного моря? Но и там их, по-моему, нет. В это время невдалеке от нас над водой показались те, кто хотел лишить нас жизни. В воздух стремительно взлетели два красивых тела, и раздался характерный свист, тот, что мы слышали несколько минут назад. Оба тела, большое и маленькое, так же быстро, как и появились, скрылись без брызг под водой. Хвостовой плавник у них был расположен не вертикально, а горизонтально и колебался не из стороны в сторону, а с силой двигался вверх и вниз. На акул они не были похожи. Неужели…?

– Я только подпишу бумаги о продаже дома. Это минутное дело.

Я впервые видел вблизи дельфинов. Несомненно, это были они, взрослая мать с детенышем. Липкий страх стал медленно проходить. Сразу отлегло от сердца, а на лбу появилась испарина. Обознались глупцы. Та же мысль видно мелькнула и в голове паникера – моего приятеля. Он стрельнул в меня все еще испуганными глазами, в которых начало появляться осмысленное выражение и сказал:

– Видал, вон они…, сытые наверно…, играются.

Я предложил Пипе встретиться в аэропорту или в ее отеле. Она снова работает, но теперь уже в «Вирджин Атлантик». «Летаю, как в прежние времена. Это так здорово», – написала она мне на электронную почту.

– Кто, они?

Бледное лицо Данилы покрылось розовыми пятнами. Омертвелые губы вдруг зачмокали и расплылись в счастливой улыбке, а восхищенные глаза излучали радость первооткрывателя. Он прошептал:

– Смотри! Дельфины!

– Нет, лучше я приеду к тебе. Мне хочется повидаться с Хизер, – возразила она.

Я готов был его убить, так напугать, у меня чуть сердце не выскочило через пятку. Принять красавцев дельфинов за страшенных акул может только мой приятель. А я куда смотрел? Детеныша дельфина два раза ни за что, ни про что огрел кулаком. Хорошо мать-дельфиниха не заступилась за него, а то узнал бы остроту ее зубов. Дельфины проплыв немного вперед, развернулись и понеслись в нашу сторону, постоянно выпрыгивая из воды. Забавляются как дети.

Увидев мамины поджатые губы, она наверняка об этом пожалеет.

Я решил взять реванш за испытанный ужас и тоже попугать приятеля.

– Видишь, как прыгают, – показал я на приближающихся, словно парящих в воздухе дельфинов, – сейчас тебя эти две акулы с ходу с камня сшибут и слопают за милую душу.

Ровно в шесть часов к дому подъезжает такси. Я выхожу на крыльцо, чтобы опередить маму. Сердце у меня колотится. Мы с Пипой не виделись уже восемь месяцев, а ее голоса я не слышал еще с Рождества. Я даже не знаю, что чувствую. Я скучал по ней, но люблю ли я ее по-прежнему? И любит ли она меня? Есть ли у нас шанс все вернуть?

– А почему они меня в воде не съели? – не очень то поверил мне приятель, но глаз с приближающихся обитателей моря не сводил.

Увидев ее, в ту же секунду я понимаю, что люблю. Но шансов у нас больше нет. Горечь, которую я раньше видел в ее глазах, ушла, но ее улыбка по-прежнему печальна. Она не обещает никакого воссоединения. Это прощание.

– Почему, почему? Я помешал. Тебя собою прикрыл… Ложись! – вдруг заорал я на Данилу, когда до дельфинов осталось метров десять. Они неслись прямо на нас как два торпедных катера, если не свернут в сторону, точно посшибают. Мой приятель как блин на сковородке распластался на камне, стараясь обнять руками его плешивую голову. А дельфины, не доплыв пару метров до камня, резко отвернули в сторону открытого моря.

– Привет.

Данила, проводив, их пронзительным взглядом, молодцевато вскочил на ноги. На моего приятеля нашло позднее озарение. Он, наконец, сообразил, что никакой опасности не существовало, что мирные млекопитающие приглашали его поиграть, познакомиться, развлечься. Данила, как весною змей, сбрасывал с себя старую кожу ужаса.

– Привет, Макс.

– Это же дельфины! Макс, это не акулы!

Мы обнимаемся, и наши тела, как прежде, становятся одним целым. Мне горько сознавать, что это в последний раз, что после всего пережитого мы разрываем все, что когда-то нас связывало. Вспомнив слова Блэр о заболевших гриппом, я жалею, что не дослушал до конца. Что случается, когда эти двое выздоравливают? Смогут ли они заботиться друг о друге после этого? Или уже слишком поздно?

– Да? – я скорчил сомневающуюся рожу, – а чего же они тебя хотели слопать?

– Тебе со страху показалось, Макс.

– Мне нравится твоя борода. Тебе идет.

Я разозлился. Этот паникер считает, что мне показалось, а не ему. Выходит, я, а не он праздновал труса. Мне было несказанно стыдно за беспричинный страх и панический ужас испытанный несколько минут назад. В отместку, я решил его подковырнуть.

Пипа делает движение, словно пытаясь до нее дотронуться, но, спохватившись, быстро опускает руку. Теперь мы чужие.

– Герой, то же, мне нашелся, небось, теперь в воду дальше двух метров не полезешь, будешь у берега плескаться.

– Кто я?

– Как долетела? – бесцветным голосом спрашивает мама.

– А то кто же, ты, конечно.

Пипа обнимает и ее, и мама немного смягчается.

Данила не на шутку обиделся. Никому не нравится, когда его подозревают в трусости. Он привстал на скале и стал всматриваться в даль. Впереди расстилалась бескрайняя водная гладь. Дельфины исчезли.

– Мне так жаль, – говорит Пипа, не опуская глаз.

– Да я, если хочешь знать, не только не испугался их, а наперегонки с ними плавал, понял?

Ну, это уже форменная наглость. Врал бы кому-нибудь другому, только не мне. Получалось, что один я испугался дельфинов.

Я жду, что мама выскажет все, что она говорила о своей невестке за последние месяцы. Но, несмотря на явное неодобрение, сквозящее в ее сузившихся глазах, мама соблюдает внешние приличия.

– А слабо будет, если они еще раз появятся, полезть в воду? Видал, какая пасть зубастая у мамаши?

– Мне тоже, – лишь бросает она.

Я ждал, что ответит мой дружок. Пусть теперь выкручивается, раз такой герой. Я только потом сообразил, что это у него была такая защитная реакция на пережитый ужас. Данила расхвастался как заяц.

– Я, если хочешь знать, понимаю язык любого животного, хоть собаки, хоть кошки. Дельфины, слышал, предлагали мне покататься на них, упрашивали, можно сказать, дружить. Мне ничего не стоит, свистнуть, и они снова появятся.

После паузы Пипа открывает сумочку. На ней ярко-красный костюм и белоснежная блузка. Я рад, что она сменила авиакомпанию и больше не носит синей формы «Бритиш Эйрвейз». Возможно, сама она тоже изменилась. Да, так оно и есть. Мы оба уже не прежние.

– Ну и свистни.

– Свистеть я не умею.

– Тебе надо поставить свою подпись здесь и вот здесь…

Я расхохотался. Молодец, здорово выкрутился. Свистеть он не умеет. Свистеть то, как раз умеет.

Наконец все формальности соблюдены, и покупатели готовы к переезду. Через две недели после того, как я подпишу договор, наши имущественные отношения завершатся окончательно. Останется только развестись. Пипа пока молчит об этом, но я понимаю, что это неизбежно.

– Пошли домой, хвастунишка. Скоро обед.

Дважды Данилу не пришлось упрашивать. Мы прыгнули с камня в воду и быстро проплыли те несколько десятков метров, что отделяли нас от берега.

Я беру ручку. Мама смотрит в окно. Она снова нервничает, и, когда к нашему дому подъезжает машина, она смотрит на меня с улыбкой и загадочным выражением. Сев на диван, я беру журнал, чтобы подложить его под договор. Пипа тоже садится, а мама идет открывать кому-то дверь. Интересно, кто это может быть?

Глава II. Принц Черного моря

– Пипа, познакомься, это Блэр, давняя приятельница Макса, – объявляет мама, не глядя на меня.

Жмыху от роду была неделя. Родился он в хорошее время, когда Черное море отдыхало от зимних штормов, а прозрачно-голубое небо источало живительное тепло и негу. Огромный водный мир встретил его тысячами самых разнообразных звуков. В первую же минуту после рождения он задвигал хвостом и инстинктивно двинулся к поверхности моря. Переливающаяся бликами водная пленка над его головой треснула, и он оказался в другом, залитом обжигающим солнцем и ласковым ветром, мире. Края его он не увидел. Пораженный великолепием совсем иного пространства, он скорее нырнул обратно в воду, чтобы поделиться увиденными впечатлениями с мамой.

Давняя приятельница? Блэр была всего лишь соседской девчонкой, с которой я вынужденно общался, которая занималась плаванием и могла задерживать дыхание так же долго, как я. Мы никогда не были друзьями.

– Тых, пых, жмых, – раздался его ликующий возглас. – Мама, я на разведку плавал. Там наверху висит ослепительный шар, он на нас не упадет?

После секундной паузы Пипа встает.

– Рада с вами познакомиться.

Женщины пожимают друг другу руки, а я наконец нахожу страницу, где мне нужно расписаться.

– Прошу прощения, – улыбается мама. – Блэр пришла, чтобы помочь мне выбрать что-то к семидесятилетию Боба.

Женщины исчезают наверху.

– Очень милая дама, – говорит Пипа, подняв бровь.

– Я едва с ней знаком, – пожимаю я плечами.

Пипа чуть улыбается уголками рта, давая понять, что она мне не верит, и меня охватывает злость и на нее, и на маму с ее непонятными играми. Она хочет заставить Пипу ревновать? Блэр тоже в этом участвует? Этих женщин никогда не понять.

– Здесь написано, что моя подпись должна быть заверена свидетелем.

– Давай попросим твою маму.

Подойдя к лестнице, Пипа, чуть поколебавшись, зовет:

– Хизер!

Я подписываю страницы, помеченные желтыми стикерами, когда мама спускается вниз.

– Извините за беспокойство, но не могли бы вы заверить подпись Макса?

Белый дельфин, афалина, только что родившая малыша, с любовью прижала его к своему широкому боку.

Сухо кивнув, мама садится рядом со мной, и я перелистываю страницы, возвращаясь к началу.

– Не волнуйся, Жмых, не упадет. Это солнце, оно каждый день прячется в горах, и тогда на небе появляются луна. Луна за солнцем гоняется, им некогда, не волнуйся, не упадет.

– Черт! – восклицает Пипа, читая примечания к договору.

– А луна такая же ослепительная как солнце?

– Нет, она не греет, только воду притягивает в морях и океанах. В северных и южных морях из-за этого бывают большие приливы и отливы.

Она поднимает руку, когда мама уже берет у меня ручку.

– А если луна догонит солнце, что будет?

– Затмение будет. На одну, две минуты луна закроет солнце, а потом они снова будут друг за дружкой гоняться.

– Родственники не имеют права заверять. Прошу прощения, я не очень внимательно его прочитала, – извиняется Пипа. – Как вы думаете…

– А почему ты меня Жмыхом называешь?

Мать-дельфиниха рассмеялась.

Она смотрит на лестницу.

– У нас у дельфинов такой закон, когда малыш выплывает первый раз глотнуть воздуха, он всегда издает какой-нибудь звук. Ты вот воскликнул: «тых, пых, жмых,». Я тебя и назвала Жмыхом.

– А куда первые два слова делись?

– Я уверена, она поможет, – не моргнув глазом, говорит мама. – Блэр, дорогая! Ты не можешь к нам спуститься?

– Тых, пых?

– Ага.

– Ни к чему они. Имя должно быть короткое, тогда тебя и звать легче будет. Смотри, как гордо звучит – Жмых. А теперь послушай – Тых, Пых, Жмых. Что лучше?

Блэр бесконечно долго ставит свою подпись и пишет адрес аккуратными печатными буквами. Перед этим ведется продолжительная дискуссия относительно цвета чернил и одного из слов в договоре: «Как вам кажется, это похоже на “М” или на “Н»?» Но в конце концов процедура успешно завершается. Мама с Блэр снова исчезают наверху – «Было приятно познакомиться, Блэр. А вам желаю удачных перелетов!», – и мы с Пипой выходим на крыльцо. Она не отпустила такси, явно не собираясь у нас задерживаться. Мы снова обнимаемся, теперь уже точно в последний раз. Мне так хочется задержать ее в своих объятиях навсегда, но мы уже стали чужими. У нас нет ни ребенка, ни общего дома.

– Пожалуй, Жмых.

Так, неделю назад в акватории Черного моря прилегающей к пляжу отеля «Принцесса Черноморья» появился на свет дельфиненок по имени Жмых. За эту неделю он почти вдвое прибавил в весе, и узнал массу интересного и полезного для себя. Оказывается, море заселено мириадами рыб. Только глупые все они, когда в первый же день он захотел поиграть в пятнашки с проплывавшей мимо ставридой, она в паническом ужасе умчалась подальше от него. А он, Жмых, ведь не страхолюдина, вон какой красавец, и кожа у него белая и гладкая. Мама говорит, что дельфины относятся к аристократическому сословию среди водных обитателей. Племя дельфинов самое умное и образованное. Они единственные, кто любит и понимает музыку.

Мы потеряли нас.

Всю неделю они с матерью держались недалеко от берега. Мать усердно пичкала его молоком. Когда Жмых подплывал и захватывал кончиками челюстей сосок, тыкаясь ей в брюхо, она сокращала специальные мышцы и порция молока вливалась прямо ему в рот. Молоко было густое и теплое. Наевшись, он плыл рядом с нею и расспрашивал ее про окружающий мир.

– В Черном море у нас нет врагов, – рассказывала ему мать, – можешь никого не бояться. А вот на берегу живут люди, двуногие, их надо опасаться. Они иногда забрасывают сеть в море, и не дай бог в ней запутаться, во-первых, можно задохнуться, а во-вторых, можешь попасть в дельфинарий.

– А что это такое?

Глава 36

– Тюрьма для дельфинов, люди ее придумали. Твой родной дядя, Могучий Чих, рассказывал, как там целый год провел, пока его не выпустили на волю. Нальют морской воды в бассейн и думают море создали. Кормят только неживой рыбой, сроду ничего вкусненького не предложат.

– А зачем он им нужен?

Пипа

– Дельфинарий?

– Да.

2015

– Понимаешь. Жмых, люди не умеют плавать так быстро как мы, вот и хотят у нас научиться. У них есть особенно упертые, которые целый день крутятся около бортика бассейна, все подглядывают, в тетрадь записывают, приборы цепляют, взвешивают нас, измеряют от носа до хвоста, а потом прыгают в бассейн и стараются также быстро плавать, как и мы.

– И ничего у них не получается?

Сидя на унитазе, я смотрю в окошко пластикового теста на беременность, в котором большими буквами написано мое будущее.

– Нет, не получается. Твой дядя Могучий Чих рассказывал, что среди них есть хитрецы и обманщики, которые объявляют на весь свет, что уже научились плавать как дельфины. Люди, в отличие от нас слишком легковерные. Каждый шестой и седьмой день, люди их называют суббота и воскресенье, собирается целая толпа, рассядется на трибунах и ест бананы и мороженное. Хоть бы кто угостил, твой дядя врать не будет, жадные они люди. А потом тот, что по кромке бассейна ходил, прыгнет в воду и показывает, как он плавать умеет. Только у него ничего не получается, толпа на трибунах смеется над ним, пищит, визжит, заходится от смеха. Тогда он сядет твоему дяде на спину и командует: – «Вперед»! А громче всех радуются детишки, что он не смог научиться, как следует плавать. Так что держись подальше от людей и сетей, Жмых, они страшнее убийцы касатки.

Своим рассказом она только разожгла любопытство Жмыха. Он уже познал мудрость моря, здесь для него не было тайн. А вот как бы вблизи посмотреть на двуногих, пообщаться с ними? Жмых еще боялся в одиночку отплывать далеко от матери. Поэтому он стал канючить:

БЕРЕМЕННА.

– Ма, я мужчина или нет? Должен я знать врага в лицо? Давай сплаваем к пляжу и посмотрим на людей. По-моему, та толпа, что сидела на трибунах, когда дядя Могучих Чих катал хвастуна на спине, купается теперь в море.

Прислонившись к стенке туалета, я тяжело вздыхаю. Нет смысла проверять еще раз. Форменная блузка стала мне тесновата в груди, а тело ноет от усталости, не имеющей ничего общего с работой или разницей во времени. Я знала об этом уже неделю назад, но просто не хотела верить. Пыталась убедить себя, что это плод моего воображения, вызывающего фантомные симптомы.

Мать пожалела, что не увела дельфиненка подальше в открытое море, теперь он долго не отстанет. А с другой стороны, надо же когда-то ему познакомиться с человеками. Пусть раньше это случится, чем позже. Выпрыгивая за очередным глотком воздуха из воды, она видела, как две мелкие человеческие особи отделились от пляжа и, направились к скалам. Видно, такие же любопытные, как и ее родной сын Жмых. Жаль, родители не видят, выдрали бы их только так. Ведь если ненароком налетит шквал и поднимет высокую волну, ребятам негде будет спрятаться, побьет их о неприступные скалы. Ох, горе с вами детьми пока вы маленькие. Она не выпускала из виду двух мальчишек забравшихся уже так далеко, что пляж был еле виден. Вот оба полезли в воду. Господи, и плавать-то толком не умеют, а заплыли как далеко. Как бы не утонули герои. Надо их вернуть поближе к берегу.

– Ладно, уговорил, – согласилась мать, – поплывем вон к тому Лысому камню, там хвастунишки двуногие объявились, тоже думают, что лучше дельфинов плавают.

Беременна.

Обрадованный Жмых послал в сторону Лысой головы ультразвуковой сигнал. Звук в воде имеет скорость порядка 1500 метров. Ответ пришел через секунду. Значит, где-то в 750 метрах от Жмыха плавали человечки. Сейчас он увидит, что представляют, из себя самые страшные существа на свете. Жмых послал повторный сигнал, мать его одернула:

– Успокойся и от меня не удаляйся.

– Черт, черт, черт, черт, черт… – бормочу я шепотом, и мое сердце бешено колотится.

Набрав побольше воздуха, Жмых несся рядом с матерью. Пролететь расстояние в километр для дельфина ничего не стоит. Он может развивать скорость в пятьдесят километров в час. Через минуту они были рядом с беспечными человечками. Те даже их не заметили, так были увлечены своим занятием. Опустив головы вниз, они что-то высматривали на дне. Так вот они какие, двуногие.

«По размеру ничуть не больше меня, – подумал Жмых, – и, правда, страшные, одноглазые».

Что же мне делать? Я больше не хочу иметь детей. Не могу, полюбив ребенка так сильно, снова рисковать потерять его. Но какой же выход? Как можно загубить зарождающуюся жизнь после всего, что нам пришлось пережить?

В то время, когда он издал удивленный возглас, человечки тоже их заметили. Тот, что был потолще, толкнул второго и, подняв голову из воды, вдруг испуганно закричал:

– Акула! Гляди, Макс, акула! Сожрет нас сейчас!

С Диланом мы «попали» в первый же месяц. Макс сделал вид, что разочарован – «Я надеялся попрактиковаться подольше», – но, как и все мужчины, втайне гордился, что ему так быстро удалось выполнить свою основную биологическую функцию. Любопытно, насколько это важно для мужчин и как они воображают, что могут контролировать собственные сперматозоиды, когда один из этих маленьких проныр успешно оплодотворяет яйцеклетку, как будто это полностью зависит от их собственной доблести.

«Глупый, глаз какой большой, а меня не разглядел», – подумал Жмых, прижимаясь к боку матери.

– Мама, он тебя за акулу принял.

Тогда я тоже делала тест на беременность, хотя все признаки были налицо. Болезненность в груди, тошнота, тупая боль в животе. Даже пресловутый металлический привкус во рту, словно под языком у меня лежал двухпенсовик. Завернув тест в полотняную салфетку, я сервировала праздничный ужин на двоих. Довольно пафосно, как я понимаю. Но, судя по выражению его лица, оно того стоило.

Мать-дельфиниха видела, что не на шутку испугала человечков. Как бы заиками на всю жизнь их не сделать.

– Не вертись, видишь, они нас тоже боятся, – сказала она сыну.

– А что за хвостик торчит у них изо рта? – не унимался любопытный Жмых.

Беременна.

– Эта дыхательная трубка, чтобы не выпрыгивать на поверхность и постоянно дышать в воде.

– А почему они одноглазые?

Теперь мне столько всего нужно сделать.

– Они двуглазые. Просто третий глаз одевают, чтобы лучше видеть под водой.

Дельфиненок был поражен.

Прежде всего я должна сказать Максу. Он будет в восторге, увидев в этом новое начало, новую главу жизни. Мне нужно позвонить маме, которая так горюет по моему утраченному материнству. Конечно, со смертью Дилана примириться невозможно, но если появится новый внук или внучка… мои родители ухватятся за эту спасительную соломинку, которая даст им надежду на будущее. Придется сообщить на работе. В случае беременности члены экипажа снимаются с рейсов во избежание возможных осложнений.

– И я такой хочу! Давай подплывем поближе и рассмотрим их как следует.

Я смотрю на тест и вспоминаю о полотняной салфетке, праздничном ужине на двоих и искренней радости Макса, когда он развернул салфетку.

Мать подумала и согласилась. Когда еще выдастся подобная минута, чтобы можно было близко подплыть и познакомиться с людьми. Пусть рассмотрит, может быть, больше приставать не будет. Она начала сужать круги. Человечки совсем переполошились. Толстенький ухватился за плечо чернявого и клацал зубами. Чудаки. Дельфины – самые мирные существа в Черном море. Жмых выглядывал из-за матери, стараясь разглядеть третий искусственный глаз. Вот бы и ему такой, чтобы просматривать море из конца в конец.

Вдруг он увидел сквозь стеклянный глаз два других – маленьких, испуганных глаза с трепетом смотрящих на него.

А потом открываю мусорный бак и бросаю тест туда.

– Не бойтесь меня, – крикнул он человечкам и издал пару щелчков, – дайте мне тоже посмотреть в искусственный глаз.

Жмых забыл про предупреждение матери, не приближаться к людям на близкое расстояние и, не испросив разрешения, свернул в сторону человечков. Мать не успела перегородить ему дорогу, как он в один миг оказался в метре от настороженно плавающих двух тел.

– Берегись, – крикнула она ему.

Выйдя из туалета, я мою руки и присоединяюсь к экипажу, чтобы сесть в автобус, который отвезет нас на автостоянку.

Но было поздно. Испуганный чернявый оказался агрессором. Когда Жмых приблизился к нему, он двинул его кулаком в бок. Хорошо, что удар у него был слабый, а то на боку у Жмыха остался бы синяк.

– Ах, так? – Жмых не растерялся и сшиб с него хвостом искусственный глаз. Полная победа была на его стороне. Человечки пустились наутек. Кто же так плавает? И удирать не могут.

– У тебя все в порядке? Ты какая-то взъерошенная, – говорит Джейда, когда мы везем свои чемоданы по Терминалу-1.

– Жмых вернись, – приказывала ему мать, но он вошел в раж. Надо было и со второго сбить огромный стеклянный глаз, тогда и у матери такой же будет. Жмых поднырнул под толстого и подбросил его в воздух. Глаз остался на месте. И только со второго раза, он смог сбить его в воду. Человечки, признав собственное поражение, вовсю молотили руками и ногами по воде. Жмых вернулся к матери.

Мне хочется поскорей попасть домой, чтобы снять форму вместе с дежурной улыбкой, но я со страхом ожидаю того, что меня там ждет.

– Видала, как я их напугал?

Он думал, что мать его похвалит, а она стала ругаться:

– Похоже, вчерашние креветки были не совсем свежими.

– Хулиган. Заиками можешь человечков сделать, что они тебе плохого сделали?

Жмых обиделся.

– Я тебе говорила.

– Но ты же сама говорила, что у дельфинов самые большие враги люди и сети.

– Но они же и самые большие друзья. Пойми Жмых, как мы в море среди рыб аристократы, так и люди на земле занимают высшую ступень. Они тоже млекопитающие, я думаю это наша тупиковая ветвь, не сумевшая остаться в море. Каждый год, летом, они оккупируют берега моря, стараясь вернуться в естественную среду, но ничего у них пока не получается.

Жмых потупился и стал ластиться к матери.

Накануне вечером мы ужинали в Вегасе, и Джейда с Итаном отказались от креветок, которые, по мнению Джейды, выглядели как-то странно. Креветки были отменными, но, если мою бледность можно отнести на счет испорченных морепродуктов, меня это вполне устраивает.

– Но я же не знал.

– Извиниться надо, попросить прощения, не надо обижать братьев наших меньших.

Вдвоем они выпрыгнули из воды, чтобы набрать новую порцию воздуха. Обе человеческие особи сидели на Лысой голове и тревожно всматривались в море.

В автобусе я смотрю в окно, пытаясь побороть внезапный приступ тошноты, а потом со всех ног бегу к машине, якобы пытаясь избежать пробок.

– А я что, я готов хоть сейчас, – сказал Жмых и первым, резко изменив направление движения, понесся в сторону торчащей из воды округлой скалы. Мать не отставала от него. Когда до камня оставалось не более пяти метров, Жмых увидел, как толстый испуганно распластался на его плешивой голове. «Храбрецы», – подумал Жмых, сворачивая в сторону. Если бы он захотел, то смог бы перелететь через камень, вот только мать не разрешит. Она и так тянула его за собой в открытое море.

– Побаловался и хватит.

– Я тебе потом отпишусь! – на ходу кричу я Джейде.

Так закончилась первая встреча Жмыха с Максимом и Данилой. На обратном пути дельфиненок подплыл к одной из масок и попробовал через нее рассмотреть окружающий мир. Глупость какая, искусственный глаз не увеличивал и не приближал далекие предметы. Нет, не нужен он был Жмыху, пусть лежит на дне моря. Но мать была другого мнения.

– Постарайся вернуть им искусственный глаз, – строго сказала она ему.

В пробки я все равно попадаю, и мой путь домой растягивается на два часа. Я рада этой задержке, которая дает мне возможность подумать, но вскоре, когда тишина затягивается, я включаю радио, и мне на память сразу же приходят мои вечерние поездки из больницы, когда я одержимо слушала канал «Воспитание Би». Меня захлестывает необъяснимое чувство вины оттого, что я бросила его слушать, забыла про Би и ее семью и не знаю, как они прожили эти три года. Я нахожу канал и надеваю беспроводные наушники.

Глава III. Горе-философы

В этом году нам с Данилой повезло. Мы отдыхаем на Черном море в пансионате «Принцесса Черноморья» вместе с нашей подружкой Настей, и ее мамой – Анной Николаевной. Не поверите, но Данила уговорил ее взять с собою нас на море. Со стороны Анны Николаевны, за нами только пригляд, а так мы на полном хозрасчете, и билеты железнодорожные за наш счет, и все прочие удовольствия. Пока она не жалеет, что взяла нас с собою, а мы тем более. Скоро за нами приедет, Настин отец, и мы поедем на автомобиле через всю страну домой. В предвкушении предстоящего путешествия мы согласны были даже на укороченный отпуск, море, честно говоря, нам уже надоело.

Первые десять минут я нахожусь в полной растерянности. Куда исчез отец Бриджит? Когда они успели завести собаку? Кто эти люди? Они мне смутно знакомы, словно персонажи мыльной оперы, которую я когда-то с увлечением смотрела. Я слушаю негромкий голос мамы Бриджит, постепенно складывая воедино пропущенные мной события. Они развелись с мужем. Я не знала об этой трагедии и о том, что к ней привело, подоспев только к третьему акту, когда все уже утряслось и можно только догадываться, какой кровью им это далось. Интересно, сколько времени понадобится мне?

Если бы не сегодняшнее приключение, и вспомнить нечего было бы. Утром завтрак, потом пляж, в обед легкий ланч, послеобеденный сон, и снова до ужина пляж. И так каждый день. Теперь мне становится понятно, почему местные жители, так редко ходят на море. Для них оно неотъемлемый атрибут их быта, всего-навсего окружающий красивый пейзаж. Каждый день тортом питаться не будешь, приестся, так и у них, надоело им море. Нам тоже оно порядком опостылело, сколько можно купаться, мы сами с приятелем стали как дельфины.

А в отеле облазили все, что только можно. Сегодня даже взяли напрокат маски для подводного плавания, чтобы исследовать морское дно. Исследовали, называется. Кому расскажешь, смеяться будут, приняли дельфинов за акул и чуть не стали заиками. И смех, и грех.

Неторопливо, вдоль скалистого берега мы возвращались на цивилизованный пляж, где отдыхали остальные постояльцы нашего отеля. Скалистый берег, это подточенные морем основания пологих гор, спускающиеся к морю. Выше, над скалами, рос густой лес, и среди этой девственной красоты, стояли одинокие дачи «новых русских». Там мы еще не были, но видели, как от нашего пляжа уходит вверх асфальтированная дорога, перекрытая шлагбаумом и запрещающим знаком «кирпич». Надо будет как-нибудь сходить, посмотреть хоть из-за забора, как устроились нувориши. Наверно, сверху вид на море просто потрясающий.

– Би захотела торт, похожий на Дикси, – слышу я в своих наушниках. – Именно поэтому я в одиннадцать вечера пытаюсь вырезать таксу из бисквитных коржей, сокрушаясь, что не подарила ей что-то попроще.

Наконец угрюмые скалы остались позади. Мы подходили к пляжу. При виде огромной массы беззаботно загорающих людей, страх, подспудно оставшийся во мне, окончательно улетучился. Умиротворенный ласковым солнцем, я напомнил Даниле:

– Маски-то возвращать придется, утонули ведь они.

Эта женщина – теперь уже мать-одиночка – наверное, сильно устает, но в ее голосе чувствуется улыбка. Я представляю Эйлин на кухне, измученной сверх всякой меры, с мукой в волосах и кучей грязной посуды в раковине. Но спать она пойдет довольная, зная, что завтра Бриджит будет в восторге от бисквитной таксы, подаренной ей на день рождения.

– Большое дело, завтра или сегодня прикажу Жмыху, он мне достанет их со дна.

– Кому, кому? – не понял я, – какому Жмыху?

Все это могла бы скоро делать и я. Я могла бы печь торты и далеко за полночь придумывать сюрпризы ко дню рождения моего ребенка. Однажды у меня это было, и сейчас я могла бы получить это вновь. Я кладу руку на живот. Беременна.

– Ну, приятелю, нашему новому, дельфиненку.

Я даже остановился. Вот это, да! Данила уже успел присвоить ему имя. Шустёр парень, лопочет, не подумав.

– А чего, – успокаивал меня приятель, – ты же видал, как собаки достают из воды палки, что ему жалко на дно разок нырнуть, не покупать же новые, друг я ему или нет?

Макс открывает дверь, когда я подъезжаю к дому, и в дверном проеме возникает его силуэт с бокалом вина в руке.

– Да кому ты друг?

– Жмыху, кому же еще. Как пирожных местных попробует, сразу достанет.

– Застряла в пробках? – осведомляется он, когда я выхожу из машины.

Мне показалось, у моего приятеля начались осложнения с головой, перегрелся на солнце, если несет такую несуразицу.

– Это просто ужасно. Как дела на работе?

– Где ты видел дельфина-сладкоежку, они продуктами моря питаются, – постарался я его переубедить.

Не тут-то было. Данила упорно гнул свою линию.

– Ты, Макс, человек городской, в скотине не разбираешься, а я целый год проводил эксперименты с животными, и знаешь, как их выдрессировал? Они, четвероногие, как только увидят у меня в руке бутылку из-под пепси-колы, на задние лапы без всякой команды встают.

– Отлично! Мой клиент сломал ногу.

– Да кто они?

Данила стал перечислять:

Увидев мою удивленно поднятую бровь, он поясняет:

– Коза – раз, Бобик – два, и кот Васька – три. Наперегонки несутся. Бобик и коза прибегут, а кот на окне орет, чтобы я и про него не забыл, и оставил, хоть самую малость. А пока на задние лапы не встанут, я им ничего не давал, так и выдрессировал. Они у меня почти как люди уже ходили, у кота особенно хорошо получалось. Хотел домашний цирк устроить, да бабка разогнала меня, нечего говорит, такое добро на животных переводить, сами съедим, мол, за милую душу.