Отдадим должное автору: он стал лучше владеть языком и, очевидно, хорошо работает с материалом. Тихонов рассказывал, что для написания этой книги общался с ветеранами и изучал архивы. Оно и видно: ход боевых действий описан с энциклопедической точностью, будто порой читаешь не художественную литературу, а мемуары старого генерала.
По стилистике «На Калужской большак» отсылает к классической советской фронтовой прозе. Неплохо удалось описание боев, солдатские диалоги, к месту приходятся и глубоко народные выражения тех времен: понятно, что бойцы не изъяснялись цитатами Шопенгауэра.
В тексте попадаются стилистические огрехи, но на общем впечатлении это не сказывается: автор умело выезжает за счет создания настроения и атмосферы.
Пожалуй, это все достоинства книги.
О чем же она?
Ни о чем.
Толстый роман, посвященный одному-единственному бою за богом забытый поселок в Калужской области. Почему именно этот поселок? Почему именно этот бой? Автор не объясняет, а просто ставит читателя перед фактом.
За все двести с лишним страниц в книге не происходит ничего по-настоящему интересного. Ничего необычного, ничего такого, ради чего вообще стоило бы его писать. Нам просто показывают хронику непримечательного боя за поселок. Взрывы, стрельба, танки. Всё!
Это было бы интересно военному историку, но зачем это нужно современному читателю? Неужели уважаемый Андрей Тихонов думает, что в 1989 году люди будут читать 200 страниц ради того, чтобы узнать подробную хронику боев за поселок в декабре 41-го?
В тексте нет посыла. Нет ответа на вопрос: «А зачем я это прочитал?»
А ведь мог быть посыл! Если бы Андрей Тихонов написал об ужасах сталинских репрессий, о заградотрядах НКВД, о чудовищных ошибках командования в первые месяцы войны, о наплевательском отношении генералов к солдатским жизням.
Но — всего этого нет. Ни одного упоминания. Автор совершенно игнорирует ужасы советского тоталитаризма, будто и не было их никогда. И делает он это, скорее всего, сознательно. Будто над ним стоит чекист с наганом и следит за каждой строчкой. Очнитесь, товарищ Тихонов, времена уже не те!
Похоже, стоило бы товарищу Тихонову ознакомиться и с другими документами тех времен. Быть может, тогда в нем пробудился бы голос совести, призывающий честных людей писать правду о войне без прикрас. Сейчас, в 1989 году, стыдно игнорировать тему сталинских репрессий.
Так зачем нам все это, товарищ писатель?
Неужели мы еще в 70-е годы не пресытились миллионами однообразных томов о войне? Для чего нам это сейчас? Как напоминание о войне? Да мы и не забывали. Дай-то бог, чтобы ни читатели наши, ни писатели, ни уважаемый Андрей Тихонов больше никогда не увидели ужасов войны.
Что ж вы, товарищ Тихонов, не навоевались еще?
Геннадий Малокелбасский
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Из книги Андрея Тихонова «На Калужский большак» Ночь на 22 декабря 1941 года, поселок Недельное
Гулко бахнуло вдалеке — ночную тишину расколол взрыв, а за ним еще один, и еще, и вспыхнуло за деревней белым огнем, застрекотали автоматы. Передовой отряд лыжников подорвал грузовики фашистов, которые отправлялись на Калужский большак. Значит — пора.
— За мно-о-о-ой! — лейтенант Громов вскочил в полный рост, взмахнул пистолетом.
Солдаты встали из снега и побежали к дороге на окраине деревни.
Снова взорвалось вдалеке, затрещал пулемет, хлопнули винтовочные выстрелы.
Селиванов бежал к дороге, бегло целясь вперед, утопая валенками в снегу, и с ним рядом бежали Игнатюк с Пантелеевым. Трудно было дышать на бегу, еще труднее целиться, и не видно противника, но слышно, как стреляют в деревне.
За крайним домом — суетливое движение и мелькают серые мундиры: несколько немцев пытаются занять оборону.
Селиванов опустился на колено, уперся прикладом в плечо, прицелился по серому пятну и спустил курок. Бахнул выстрел, ударило в ноздри запахом пороха. Попал или не попал — нет времени думать. Пуля — дура. Встал, побежал, снова присел, снова выстрелил.
Разобравшись с передовым охранением немцев, подбежали к избе. Игнатюк швырнул гранату в окно, отбежал, закрыв руками уши. Гулко хлопнуло внутри, зазвенели стекла.
Засели за бревенчатым углом дома.
Селиванов вслед за Громовым привалился плечом к стене, отдышался. Сзади подсел Игнатюк. Мимо пронеслись несколько солдат — они бежали к другому дому, чтобы укрыться за ним.
Подсел взмокший, взволнованный Пантелеев с раскрасневшимся лицом.
— Заклинило, зар-раза! — крикнул он, плюхнувшись в снег.
Не дожидаясь ответа, всадил винтовку прикладом в снег и со всей силы ударил валенком по затвору. Заклинившая гильза выскочила, дымясь, из казенной части и ушла в сугроб.
Автоматные очереди стали громче и чаще — видимо, подоспел еще отряд.
— В дом! — крикнул Громов. — Избу проверьте!
Селиванов, выждав момент, осторожно выглянул из-за угла: дверь в избу снесло с петель, крыльцо развалилось, изнутри несло жаром и запахом гари.
Быстрой перебежкой с Игнатюком и Пантелеевым пересекли открытый участок двора, ворвались в избу.
Сначала показалось, что внутри никого, но потом Селиванов увидел, что возле почерневшей печи, скорчившись под обломками и кашляя от дыма, ползает стриженный налысо немец с неестественно вывернутой рукой и окровавленным лицом.
«Добить? — думал Селиванов. — Да ну его, сам сейчас помрет…»
И только после этого заметил, что вместо ноги у немца кровавые лохмотья.
Еще один лежал у окна — явно мертвый.
— Никого больше! — крикнул Пантелеев. — Назад давай!
— Врасплох застали! — кричал снаружи Громов. — Носятся, как черти угорелые… Так, ребята… За избой доски с брезентом, давайте к ним… Быстрой перебежкой, вперед!
И рванули что было сил по дороге, не глядя перед собой.
Сердце колотилось как бешеное, кровь стучала в висках, кругом взрывалось, гремело и стреляло, и щекотало в ноздрях едким запахом пороха. Пропало ощущение холода, взмокли волосы под шапкой и вспотели ладони в вязаных варежках.
Добежали до склада с досками, укрылись.
— Беглый огонь по противнику! — орал Громов.
Снова перещелкнуть затвор, всадить патрон, высунуться из-за брезента, найти взглядом бегущую фигуру в сером, спустить курок — бах! Наверное, мимо. Плевать.
Действительно, немцев застали врасплох. Селиванов видел, как двое в панике выбежали из соседнего дома в одном исподнем: их тут же положили очередью.
Отряды автоматчиков врывались прямо в дома, где расположились перепуганные фрицы, и расстреливали их в упор.
Немцы бежали в панике, бросая оружие и машины. Пытались прорваться через плотный огонь на грузовиках в сторону большака, выпрыгивали из кузовов на ходу и бежали к лесу. Ползли огородами под свист пуль и стрекот очередей…
Взвод Старцева вместе с остальными прорывался к центру села, как было приказано. Зачищали дом за домом, простреливали огороды, закидывали гранатами дворы, где судорожно прятались немцы, пытаясь занять оборону.
Было что-то воодушевляюще-сладкое в этом чувстве полного превосходства над застигнутым врасплох противником.
«Сейчас мы их… Ух, сейчас мы их…» — так думал Селиванов, выцеливая еще одну бегущую фигуру в сером мундире, чтобы отправить пулю в морозный воздух.
Бах! — фигура будто наткнулась на невидимую преграду, осела и завалилась в снег.
И снова пригнувшись, быстрыми перебежками, к следующей избе.
А за поворотом — через полукруглую брусчатую площадь с разбитыми торговыми лотками — виден уже темно-серый, блестящий от огневого зарева купол храма с пробитой снарядом дырой. Это уже центр села. Здесь, выкурив из храма засевших там немцев, они должны будут соединиться с третьей ротой, и первая задача будет выполнена.
На карте это место называлось «Храм Покрова Пресвятой Богородицы». Это Селиванов запомнил.
Нет, это еще не момент истины, думал он, готовясь перебежать к следующему укрытию.
* * *
22-23 сентября 1993 года
Закрытое административно-территориальное образование «Покров-17», Калужская область
Обрывки воспоминаний. Только обрывки, ничего больше. Я не смогу вспомнить эти два дня целиком.
На стене моей комнаты висит выцветший постер с мускулистым Арнольдом Шварценеггером из фильма «Коммандос». Он держит пулемет в здоровенных руках и смотрит на меня суровым взглядом. Я выучил его наизусть, с закрытыми глазами представляю его увешанный гранатами черный жилет, вздувшиеся вены на бицепсах, расположение защитных полос на размалеванном лице. Я смотрю на него часами, потому что сижу и смотрю в одну точку, раскачиваясь из стороны в сторону. Меня мутит.
Я лежу на диване, свернувшись в позе эмбриона, и тело дрожит, потому что за окном снова воют сирены, и мир вокруг опять погружается в беспросветную черноту, и мне страшно и сладко, больно и тревожно, а потом, когда все становится вокруг черным-черно — я растворяюсь в этой темноте, и больше нет в мире ничего.
Мне приносят еду. Это каша с тушенкой или картошка с тушенкой, а еще иногда макароны с тушенкой. Мутный чай, отчего-то пахнущий рыбой. Черствый хлеб.
Я бегу по коридору, придерживая рот рукой, меня тошнит, и вот я не сдерживаюсь, меня рвет прямо на грязный кафельный пол. Падаю на колени и слышу шаги по коридору — кто-то бежит прямо сюда.
Не помню, что было до этого, но сейчас я лежу в своей кровати и истошно кричу, сам не знаю, отчего так кричу — просто очень страшно, и меня крепко держат чьи-то руки, кажется, это Катасонов и кто-то еще.
Укол в вену. Привет, вещество Кайдановского.
Снова сирены.
Арнольд Шварценеггер на выцветшем постере.
Утро, дождь молотит по окну, и опять тошнит. Рядом с диваном кто-то заботливо поставил тазик. Спасибо.
Ночь. Я сижу на полу посреди комнаты, и в моем рту торчит холодный ствол пистолета. Странно, что его никто до сих пор не отнял. Почему я сижу на полу комнаты? Почему у меня во рту пистолет? Я крепко сжимаю его зубами до боли в деснах, зажмуриваюсь и со всей силы давлю на спусковой крючок.
Не получается.
Я забыл снять пистолет с предохранителя.
Почему я это делаю? Как я тут оказался? Я швыряю пистолет в угол. Арнольд Шварценеггер смотрит на меня.
Сны. Единственное, что может быть хорошего. Когда ставят уголек по вене, мне становится лучше, я засыпаю и вижу сны.
Но все равно в этих снах — после дома, спокойной жизни и теплой Москвы — кабинет Пискарева, экран телевизора с дергаными помехами, кровь, бегущие люди, солдатские дубинки, железные щиты.
И все та же бледная пугающая голова с наростом на макушке.
Я прячу пистолет под кровать. На всякий случай. Чтобы не видеть его. Тогда у меня не будет соблазна.
Оружие в этой комнате теперь только у Шварценеггера.
Снова утро. Я сижу у окна и смотрю, что творится снаружи. Приехал большой военный грузовик, солдаты разгружают ящики, рядом стоит Катасонов, разговаривает с ними о чем-то.
Потом приходит Доценко, приносит миску риса с тушенкой. Хитро улыбается. Говорит, что солдаты привезли много еды. Еще он говорит, что для Большой земли штат института по-прежнему состоит из сотни человек, а никак не из пятнадцати, и поэтому запасов хватит надолго.
Он дает мне пачку сигарет. Это «Мальборо». Черт возьми, это «Мальборо»!
Жадно курю, стряхивая пепел в жестяную банку. Слышу, как снаружи газует грузовик. Солдаты уезжают.
Солдаты, заберите меня с собой.
Чешется место укола на руке.
Рука выглядит ужасно.
Снова сирены.
Очередное хмурое утро, и мне уже лучше, я стою у проходной института и курю — кажется, впервые за эти дни наконец вышел на улицу. Рядом стоит Катасонов. Моросит дождь, небо затянуто тяжелыми облаками, в воздухе пахнет сыростью. Я курю и смотрю на грязно-зеленую траву, пробивающуюся через асфальт под ногами.
Катасонов смотрит, как жадно я затягиваюсь первой утренней сигаретой и, кажется, немного завидует тому, что ему, некурящему, незнакомо это чувство.
— Вам лучше? — спрашивает он меня.
Киваю.
— Немного, — отвечаю я. — Но по крайней мере уже не ворочаюсь в бреду сутки напролет.
— Так и должно быть. Первые дни организм еще пытается бороться с изменениями. Это резкий взрыв иммунитета на всех уровнях. Потом постепенно привыкает, и становится немного лучше.
Выдыхаю дым в воздух.
— Что вы сделаете со мной, когда я, ну…
Катасонов пожимает плечами.
— Я не знаю, что к тому времени будет со всеми нами.
— Ясно.
Отвечаю этим дурацким и неловким «ясно», но совершенно не понимаю, что делать дальше.
— Зачем вы вообще тут возитесь со мной? Кормите, ухаживаете.
Катасонов опять пожимает плечами.
— А что нам еще делать?
И правда, думаю я. Что им еще здесь делать.
Я читал в газете про психолога Элизабет Кюблер-Росс, которая предложила модель из пяти стадий принятия неизбежного. У нее речь шла о собственной неизлечимой болезни или потере близкого. Отрицание, гнев, торг, депрессия, смирение. Известная концепция. Я курю и думаю: это депрессия или смирение? А может, я еще на стадии отрицания, и еще только предстоит пережить весь этот ад? А может, я вообще прохожу все эти стадии одновременно и запутался в них?
Не понимаю, что чувствую. Не знаю, что делать и куда идти. Кажется, даже не очень понимаю, кто я теперь.
— Однажды я убил человека, — говорит вдруг Катасонов чистым и спокойным голосом, от которого я вздрагиваю.
Я оборачиваюсь на него.
— Да, убил, — продолжает Катасонов. — Это было еще в восемьдесят втором году. Один наш сотрудник… Ну, тогда у нас было еще много сотрудников. Это был эксперимент с угольком, и он… В общем, да. Мы тогда еще не знали, что это вообще такое, не знали, что это не вылечить. А потом он стал превращаться. Совсем превращаться. Вырос хвост, ноги стали как копыта. Когда все стало понятно, он попросил… Он очень долго просил, мы понимали, что это надо сделать, но никто не хотел. Пришлось тянуть жребий. Положили бумажки в шляпу. Я и вытянул.
Катасонов выбрасывает вперед руку, вытянув вместе указательный и средний пальцы, дергает кистью и резко выдыхает губами:
— П-ф-ф-ф.
И поворачивается ко мне с виноватой улыбкой.
— Прямо в лоб. Хорошо, что у него не было семьи на Большой земле.
— И? — спрашиваю я, не понимая, к чему он ведет.
— Его звали Сергей Кайдановский.
* * *
14 сентября 1993 года
Закрытое административно-территориальное образование «Покров-17», Калужская область
Под утро сквозь сон мерещились какие-то голоса внизу, шум подъезжающих машин, крики и ругань. Я не сразу понял, происходит это во сне или в реальности, но в какой-то момент с улицы совершенно отчетливо прогремел выстрел. Но апатия достигла такой степени, что даже на это было уже наплевать. Перевернулся на другой бок и снова вырубился.
Не помню, сколько удалось продремать, но сон закончился настойчивым стуком в дверь комнаты.
Зачем стучать, она же открыта, подумал я, отрывая голову от подушки и пытаясь разлепить сонные глаза. За окном, как всегда, серое небо, капли дождя на стекле и черные окна дома напротив. На стене Арнольд Шварценеггер.
Я свесил ноги с кровати, как всегда, посмотрел на руку: покраснение и желтоватые фурункулы распространились на половину ладони и дошли до локтя. Гудела голова. Слегка подташнивало.
Снова постучали в дверь.
Я натянул потертые тренировочные штаны, которые выдал вчера Катасонов вместо испорченных (не помню как) брюк, взял очки с тумбочки, нацепил их на нос.
— Открыто, — сказал я.
Дверь распахнулась.
На пороге стоял полковник. Как его фамилия?.. Каменев? Да, Каменев. Тот самый, кто вколол мне в руку уголек. В потасканном полковничьем мундире, с недовольным лицом, маленькими голубыми глазами и вечно оттопыренной нижней губой. Через плечо висел офицерский планшет.
За его спиной стояли два автоматчика в масках.
Я резко встал с кровати, попятился в сторону окна.
— Не бойтесь, — Каменев поднял руку, пытаясь успокоить. — Я просто поговорить.
— Прошлый разговор был не очень приятным, — сказал я.
— Сядьте, сядьте, — Каменев прошел в комнату, осмотрелся. — У меня к вам дело. И, конечно, надо бы извиниться…
— Извиниться? — у меня задрожал голос. — За то, что вы… Вот за это, да?
Я поднял изуродованную руку.
Каменев прикрыл глаза, поморщился, повернулся к автоматчикам за спиной и сказал им:
— Ребята, постойте снаружи и закройте дверь. Разговор будет с глазу на глаз.
Оба кивнули, закрыли дверь.
Каменев задумчиво хмыкнул, сделал пару шагов, взял табурет и подвинул его к моей кровати.
— Садитесь, — сказал он, указывая на кровать.
— Что уж теперь делать… — пробормотал я и присел на край кровати, как можно дальше от полковника.
— С чего бы начать… — заговорил полковник. — Во-первых, да, я хотел бы извиниться, впрочем, думаю, вам это не особенно важно.
— Лучше скажите, как вы здесь оказались и… — я сразу вспомнил утренние крики и выстрел. — Что вообще произошло?
Полковник развел руками.
— Можете считать, что в Покрове-17 меняется власть. Понимаете, все это время руководство Института выполняло здесь функции городской администрации. Функции, надо сказать, не то чтобы обширные, но какие уж есть. У них была власть, а мы в интересах этой власти обеспечивали порядок. Пока пару дней назад не стало понятно, что…
— Что Института как такового больше нет.
— Именно, — он поднял указательный палец. — Не беспокойтесь за них, никого не арестовали, но они теперь будут заниматься исключительно наукой. Под нашим присмотром. Если случилось так, что никто не может взять происходящее под свой контроль, кто-то должен это сделать. Очень жаль товарища Юферса, очень жаль… Мы хорошо работали с ним.
— И что, вы теперь тут главный?
Каменев снова хмыкнул, посмотрел в окно, помолчал пару секунд.
— Получается, что так. Больше некому, — он развел руками, будто извиняясь. — Думаю, теперь тут станет получше. Наши люди будут дежурить тут и охранять оставшихся сотрудников института, заодно они и не разбегутся… Нельзя же, чтобы была анархия, верно? Никак нельзя. Старик и его «Прорыв», знаете ли, не дремлют. Мне вообще кажется, я здесь единственный, так сказать, государственник. Но суть не в этом. Я к вам по делу.
— По делу? Что вы хотите со мной сделать? Мне жить осталось месяц. Из-за вас.
Полковник хитро улыбнулся, посмотрел на меня своими синими глазами, подмигнул.
— А вот зря делаете поспешные выводы, зря.
Он достал из кармана мундира пачку «Мальборо», протянул мне.
— Хотите?
Я покачал головой:
— Спасибо. У меня точно такие же. Не забывайте, нам тут еду и сигареты из одного грузовика привозят.
— И то верно.
Я встал, взял с подоконника жестяную банку, которую использовал в качестве пепельницы, поставил на пол у кровати, снова сел и закурил. Полковник тоже.
— Так вот, дорогой мой писатель. Мне не дает покоя это дело с майором Денисовым.
Я вспомнил то утро на трассе, труп в машине и рукоять ножа, торчащую из груди. Плечи передернуло нервной судорогой.
— Его убили определенно вы, — продолжил он. — Но зачем? Вы сами не знаете, ведь так? Вы не помните.
— Так.
— Я верю вам. Теперь верю. Полагаю, так оно и было. Очнулись, увидели рядом труп. Паника, ужас, надо поскорее избавиться… Это ясно. Но что к этому привело? Что произошло до этого? Как вы вообще здесь оказались, как пробрались через кордон?
— Вы уже спрашивали, и я уже говорил, что не знаю, — раздраженно ответил я. — Мне самому бы знать.
— Во-о-от, — он снова поднял указательный палец. — А ведь это очень интересно. Хочется немного разобраться.
Он встал с кровати и начал медленно, вальяжно ходить из стороны в сторону, затягиваясь сигаретой и выпуская дым.
— Майор Денисов, — продолжил он, — в ту ночь работал возле кордона. Это обычное дежурство вместе с солдатами, которые несут там службу. Грубо говоря, мы обмениваемся информацией, совместно решаем задачи, все в таком духе… А потом каким-то образом появились вы. Мы обратились к солдатам на кордоне, которые в ту ночь дежурили. Но они ничего не видели. Дело в том, что вы появились на территории Покрова-17 в момент АПСП. То есть того, что тут называют Черным Покровом. В то утро он продолжался с 5:40 до 6:50 утра — то есть довольно долго, даже, я бы сказал, необычно долго. Когда пропал Черный Покров, солдаты на блокпосту заметили, что Денисова с ними больше нет. Тогда они позвонили нам. Мы выехали на место, а по пути к блокпосту увидели его тело и следы от ваших шин. А дальше…
— Что дальше? Что? — я нетерпеливо приподнялся на кровати и повернулся к полковнику так, чтобы не пропустить ни слова.
Полковник Каменев встал на месте, затянулся сигаретой, выдохнул в потолок.
— Что вы знаете об этом странном человеке, который называет себя Капитаном? — спросил он.
— По большому счету… — я задумался, — ничего.
— Вот! — крикнул полковник и резко наклонился ко мне. — Именно! Ничего! Никто ничего о нем не знает!
Он затушил окурок в консервной банке, снова сел на край кровати, наполовину обернувшись ко мне. Он начал говорить — уже совсем иначе, громче и быстрее, чем обычно.
— Никто не знает, кто это. Он черт знает откуда появляется и черт знает куда исчезает. Мы не знаем, откуда он здесь, не знаем, что ему тут нужно, не знаем его прошлого.
— Он говорил непонятные вещи, — вспомнил я. — Ну, когда проводил до Института и ушел… Говорил, что был пианистом, что он здесь «не полностью» — или как-то так, я не понял этой фразы. К чему вы все это?
— Я имею основания полагать, что именно этот человек причастен к тому, что вы тут оказались. И к убийству майора Денисова вашими руками.
— Помню, он застрелил человека. Бандита, кажется.
— Да, да, знаю. Тварь та еще, не жалко. Но суть не в этом. Помните, когда мы с вами беседовали в кабинете, этот человек, этот Капитан, говорил, что с ним связывалось руководство Института?
— Да, — кивнул я. — Он и мне так сказал. Он говорил, что его задача — встречать здесь людей и что должен отвести меня в Институт…
— А оказалось, что никакого руководства института уже давно нет, несчастный Юферс превратился в ширлика, а сотрудники разбежались. Так?
— Так.
Полковник быстро закивал, поджал губы, будто пытаясь быстро что-то сформулировать в голове. Кажется, ему было трудно думать.
— Он же не мог не знать этого, — сказал он. — Помните, когда он сидел тогда у нас в кабинете, он говорил, что знает о неких планах института относительно вас, намекал, что связан с руководством… Как он при этом мог не знать, что института больше нет? Он обвел вокруг пальца и нас, и вас. Он ведет свою игру. Я не знаю какую.
Он замолчал.
— Он говорил, что его обманули, — сказал я. — Что ему позвонили от имени института, будто звонил сам Юферс и просил встретить меня…
— Бросьте, — перебил Каменев. — Он врет. Он хитрый. Ему зачем-то понадобилась вся эта история, чтобы… Не знаю. Просто есть еще кое-что.
Так, опять что-то.
— Что еще? — сухо спросил я, потушив окурок.
— Вы не первый такой. Не первый, кого привел сюда этот человек. И не первый, кто заразился, употребив уголек.
— И?
— И… Хорошо. Карты на стол, — он хлопнул себя ладонью по колену, будто и впрямь выкладывал карты. — В восемьдесят девятом году Капитан привел в институт одного человека. В скором времени этот человек употребил уголек. Заболел. Начал превращаться. А потом исчез. Мы были уверены, что он превратился в одного из этих чудиков и бегает теперь по лесу…
Но, черт, но, пусть сейчас он скажет «но», пожалуйста, думал я.
— Но неделю назад мы узнали, что он жив. Судя по всему, он вылечился. Это единственный случай излечения.
— Как?
Сильно зачесалась рука. Наверное, от волнения.
— А это он сам расскажет. Вам. Когда мы познакомим вас. Но перед этим… Опять же, карты на стол… Вы окажете нам услугу и поможете найти Капитана. Так сказать, на живца.
Мне стало трудно дышать, в горле застрял ком. Черт, неужели, неужели появился шанс? А вдруг он врет? А вдруг ему нужен только Капитан? Не может быть, черт, неужели.
Я не знал, что думать.
— Слушайте… — я потер висок, пытаясь соображать. — Я не знаю. Все это… Черт, если и правда есть шанс, то…
Да черт с ним. Что еще делать?
— Я согласен, — сказал я.
Полковник широко заулыбался.
— Чудно. Чудно! — сказал он. — Тогда мы с вами сейчас поедем в отделение и там обсудим весь план.
Я не знал, что делать. Вдруг он врет?
— А, да! — сказал Каменев. — Слушайте, я совсем неожиданно нашел у нас в отделении, не поверите, вашу книжку.
Он открыл планшет и достал из него мою книгу — потертый желтый томик романа «На Калужский большак» с силуэтом красноармейца на обложке. 1989 года издания.
— Ого, — присвистнул я. — Уже прочитали?
— Хотел начать читать, но времени нет. Может, подпишете? Если, конечно, не трудно.
Я кивнул. В моей голове родилась мысль. Совершенно шальная, чудовищная и страшная, но это нужно сделать. Обязательно нужно. Другого выхода нет.
— Да, да… — заговорил я и сунул руку в карман штанов. — Сейчас, у меня своя ручка. Раскройте книгу, сейчас подпишу.
Продолжая шарить пальцами в кармане, другую руку я потянул к книге, а затем резко вытащил из кармана наполненный угольком шприц, перехватил полковника за запястье и быстрым движением воткнул иглу в кожу, полностью выдавливая поршень.
Бросил шприц, вскочил с кровати, отпрыгнул в сторону окна.
— Блядь! Ах ты с-с-сука! — взревел полковник.
Он не сразу понял, что произошло: выронил книгу на пол, ошалевшими глазами посмотрел на свою руку, на упавший шприц с остатками черной жидкости, на меня.
Этот шприц вчера вечером дал мне Катасонов, чтобы я сам мог сделать себе инъекцию, когда станет плохо.
— Сука! — заорал полковник и кинулся ко мне.
Сильный удар кулаком в лицо ослепил меня. Я повалился на подоконник, потерял равновесие, рухнул на пол.
Все остальное произошло за несколько секунд.
Еще один удар — сапогом в живот. Я скрючился и захрипел.
Под кроватью лежало то, что мне нужно. Пистолет Макарова, который я закинул туда пару дней назад.
Я сделал рывок ползком, увернувшись от очередного удара, вытянул руку насколько мог, ухватился за рукоять пистолета под кроватью. Полковник снова занес ногу для удара, я вытащил из-под кровати пистолет, перекувырнулся, прислонился к стене и резко наставил ствол на полковника.
В комнату ворвались автоматчики. Два вороненых ствола смотрели в мою сторону.
— Бросай оружие! — взревел один из них. — Мордой в пол!
Я понял, что забыл снять пистолет с предохранителя.
Щелкнул им в полной тишине.
Все замолчали.
Полковник стоял передо мной, пытаясь отдышаться, лицо его побагровело, с оттопыренной губы стекала струйка слюны. Он поднял обе руки, глядя мне в глаза; интересно, как с его стороны сейчас смотрится дуло пистолета?
Быстрыми движениями зрачков я смотрел то на полковника, то на автоматчиков. Ствол Макарова глядел ровно между глаз Каменева. Палец лежал на спусковом крючке.
Полковник оглянулся в сторону автоматчиков и медленно, плавным движением руки попросил их опустить оружие.
— Все хорошо… — хрипло, с одышкой прошептал он. — Все в порядке. Давайте разрядим обстановку.
Автоматчики медленно и недоверчиво опустили оружие. Я не стал этого делать.
— Ну что, — сказал я, не узнавая собственный голос, он казался металлическим. — Теперь мы в одной лодке, товарищ полковник. Теперь вам тоже некуда деваться, да?
— Зачем вы… — прохрипел полковник.
Я встал на ноги, продолжая держать полковника на мушке. Мне это нравилось. Я мог пустить ему пулю в лоб в любую секунду. Это ощущение казалось потрясающим.
Я улыбнулся. Впервые за долгое время в этом проклятом месте. Наверное, эта улыбка выглядела отвратительно.
Медленно опуская ствол, я громко, четко, с особенным наслаждением проговорил:
— Если вы не соврали мне о человеке, который смог вылечиться, то сначала мы пойдем к нему, а потом найдем Капитана. Теперь это и в ваших интересах.
* * *
ИЗ ПРОТОКОЛА ОСМОТРА МЕСТА ПРОИСШЕСТВИЯ
ЗАТО «Покров-17», 21 сентября 1993 г.
Осмотр начат: 8 ч. 00 мин.
Осмотр окончен: 8 ч. 40 мин.
На обочине асфальтированной дороги на расстоянии 70 см от края проезжей части лежит труп старшего оперуполномоченного ОВД № 143 Восьмого ГУ МВД Денисова Игоря Валентиновича. Тело лежит лицом вверх. Голова расположена на юго-восток, левая рука направлена на восток, правая рука согнута под телом, левая и правая ноги направлены в сторону северо-запада, правая нога полусогнута в колене.
В области сердца на правой стороне груди торчит рукоять финского ножа, лезвие вошло в тело до упора.
Труп одет в китель синего цвета с погонами майора милиции, брюки синего цвета с лампасами, галстук серого цвета. На кителе и рубашке пятно крови диаметром около 40 см.
Следов борьбы на трупе не обнаружено.
При опылении алюминиевым порошком рукояти ножа удалось обнаружить бесцветные следы пальцев рук, которые затем скопированы на дактилоскопическую ленту.
Рядом с телом на обочине обнаружены и зафиксированы следы транспортного средства, переходящие на асфальтированную дорогу.
Анализ ширины колеи и беговой дорожки, а также рисунка протектора шины и наружного диаметра колеса позволил предварительно установить тип и модель транспортного средства: легковой автомобиль ВАЗ-2106 «Жигули».
[ФРАГМЕНТ ТЕКСТА ВЫМАРАН ЧЕРНОЙ РУЧКОЙ]
В процессе осмотра старший лейтенант милиции Парамонов И. И. проводил съемку фотоаппаратом «Зенит-7М» с объективом «Индустар-50» на пленку чувствительностью 130 ед.: общего вида места происшествия, тела, следов шин с использованием миллиметровой линейки. Использовано 22 кадра пленки.
С места происшествия изъяты:
1. Нож финский с березовой рукоятью и следами крови на лезвии, упакован в плотную бумагу (упаковка 1);
2. Отпечатки пальцев на трех фрагментах дактилоскопической пленки (пакет 1).
Старший лейтенант милиции Парамонов И. И.
Начальник ОВД№ 143 Восьмого ГУ МВД РСФСР Каменев В. С.
* * *
Мы шли к проходной института в сопровождении автоматчиков. В вестибюле столпились у стенки ничего не понимающие лаборанты: Катасонов хотел что-то сказать мне, но не мог, он смотрел встревоженным взглядом то на меня, то на полковника. Рядом стоял Доценко, глядя в пол перед собой.
Полковник молчал. Все молчали. Я ощущал себя победителем; сердце билось как проклятое, в венах кипел адреналин. Мне тогда казалось, что впервые в жизни я подчинил человека своей воле; и не просто человека, а самого настоящего врага, победил его, заставил действовать так, как хочу я; пусть, может быть, ненадолго, пусть это была ошибка, но что ж — нечего терять.
У выхода стоял бело-синий уазик, у его открытой двери курил худенький милиционер с лейтенантскими погонами. Увидев полковника, он швырнул сигарету на асфальт, быстро затоптал и вытянулся по стойке «смирно».
Каменев, потирая руку, бросил беглый взгляд на лейтенанта и проворчал ему тихо:
— Мы сейчас поедем одни. Вернемся сразу в отделение, может, к вечеру, может, завтра. Оставьте в институте наряд из четырех человек.
Лейтенант коротко кивнул.
Каменев обернулся к автоматчикам, вгляделся в их лица, прищурился.
— На всякий случай, — сказал он тяжелым и жестким голосом. — То, что было сейчас в комнате. Вы ничего не видели и не слышали. Понятно?
— Так точно, товарищ полковник! — хором ответили оба. Каменев хмуро кивнул.
— Садитесь, — сказал он мне, махнув рукой в сторону уазика.
Я сел на пассажирское кресло, пристегнулся. Каменев втиснулся грузным телом в машину, плюхнулся на сиденье, захлопнул дверцу и повернул ключ зажигания.
Он не смотрел в мою сторону и ничего не говорил.
Мы молча тронулись и начали выруливать с площади к проспекту.
За окном снова проносились заколоченные фанерой окна, разбитые фонари, заросшие дворы с ржавыми детскими площадками. Машину трясло на покореженном асфальте.