Сорокин Владимир
Поездка за город
Владимир Сорокин
Поездка за город
- Вот по этой проселочной, - Степченко показал сигаретой в темноту.
Шофер кивнул, вывернул руль и, мягко урча, \"волга\" закачалась на ухабах. Фары высветили дорогу: подсохшая глина, ободранные кусты и редкий березовый лес вокруг.
- Тут места хорошие, грибные, - тихо проговорил Степченко. - Лес редковат, а места что надо. Белых много... Не бывал здесь раньше? - он повернулся к Виктору.
- Нет, не приходилось.
- А я частенько. Как август, сентябрь - так сюда. В августе белые. Белые обалденные. И других грибов много, но белые - с ума сойти!
- Много? - спросил шофер, не отрываясь от дороги.
- За день ведро спокойно наберешь... правей, Петь, правей. Там низина... вот... а в сентябре - опята. Правда, не здесь, а подальше немного. Пройти отсюда километра два.
- А мы прошлый год по Ильинке ездили, - проговорил Виктор. - В начале октября. Опята почти сошли тогда, но ничего, ведра два набрали...
Степченко рассмеялся:
- Сразу видно, Витек, - не грибник ты! Два ведра опят! Да их машинами собирать нужно! Брезент постелил в лесу и носи охапками.
- Точно, - пробормотал шофер, огибая низину с мутно-коричневой водой. Мы, бывало, как поедем, так по два мешка набьем опят. Жена всю неделю перерабатывает.
Степченко докурил, бросил окурок в окно:
- Петь, вон возле тех березок остановимся...
Шофер подъехал к березам и заглушил мотор.
- Ну, вот и приехали, - Степченко вылез из машины, закинув руки за голову, потянулся. - Оооо... тишина-то какая...
Виктор тоже вылез и осмотрелся.
Кругом стоял ночной лес.
Виктор потрогал влажные листья молодой березы:
- А тут один березняк в основном?
- Да, - Степченко захлопнул дверцу, посмотрел на светящийся циферблат. - Полодиннадцатого. Нормально. Как раз вовремя...
Шофер откинул переднее сиденье назад, снял пиджак и, кряхтя, растянулся.
- Подремешь, Петь? - Степченко заглянул в кабину.
- Подремлю.
- Ну, давай, - Степченко выпрямился, хлопнул Виктора по плечу. - А мы пойдем потихоньку.
- Счастливо, - пробормотал шофер, устраиваясь поудобнее.
- Пошли, Витек. Там вон тропиночка.
Виктор шагнул за ним в темноту.
Под ногами зашелестела трава, захрустели сучья, влажные листья скользнули по лицу Виктора.
Степченко вынул сигареты, закурил:
- Я тут позапрошлым летом лося встретил. Идем с приятелем, а он поперек нам чешет. Здоровый, черт!
- Большой?
- Здоровый. Они, вообще-то, щас измельчали что-то, а этот - бык здоровый.
- Я под Брянском был когда, тоже видел. Правда, лосиху. И кабанов видели. Мы на уток ездили. Утром пошли, а кабан в бурте колхозном роется. Они только картошку убрали, поздняя осень.
- А он, значит, жрет ее? Здорово!
- Нас увидел, повернулся. А потом, как паровоз - деру. И сопит, прям, как танк.
- Ну, они мощные звери. Особенно осенью. Жирные. Я троих угрохал...
Переступили через поваленное дерево, вышли на более широкую тропку.
- А мне вот не приходилось, - проговорил Виктор, вглядываясь в сырую тьму поредевшего леса. - Тогда вроде и пуль-то не было. И стрелять по нему не хотелось...
- Да, с ними поосторожней надо. Если бить - так уж бить. А то один знакомый нулевкой решил по секачу пальнуть. Ранил, а тот за ним. Хорошо, друг выручил - добил пулей. А то б кишки выпустил.
- Да...
Лес кончился, по бокам дороги всплыли одинокие кусты. Слабый ветер шевелил их.
- Ну вот, - Степченко бросил сигарету. - Почти пришли.
- Действительно близко...
- А ты как думал. Я ж говорил - десять минут ходьбы...
Дорога пошла через поле.
Впереди показались серые коробки домов, мелькнул свет и послышалась музыка.
- Слышишь, раскочегариваются? - усмехнулся Степченко.
- Слышу.
- У них это на краю поселка, так что удобно... Дорогу назад найдешь?
- Найду. Здесь вроде недалеко...
- Ну, и порядок, - Степченко сплюнул. - Иди, я следом за тобой.
Виктор кивнул и пошел дальше.
Вскоре свет стал поярче - показалась вереница уличных фонарей, музыка заиграла громче, дома приблизились и обступили Виктора.
Он прошел по улице до крайнего дома и стал медленно обходить его. Музыка загремела, голос певца стал жестким, отчетливей зазвенели тарелки. Виктор обогнул дом и сразу оказался перед танцплощадкой: лучи двух прожекторов протянулись над прыгающей толпой, скрестились на музыкантах.
Танцплощадка была покрыта потрескавшимся асфальтом. Поломанный забор огораживал ее. Вместо сцены в дальнем углу забора лежали сдвинутые вместе бетонные плиты, из размозженных торцов которых торчала гнутая арматура.
Виктор купил билет в фанерной будочке, отдал контролеру и вошел в распахнутые ворота. Музыканты только что кончили играть - ударник прошелся по барабанам, а гитаристы прощально качнули грифами. Толпа расползлась по краям площадки и принялась шумно занимать лавочки. Рядом с Виктором собралась группа подростков. Они курили, шумно разговаривали, толкая друг друга.
Астрид Линдгрен
Возле будочки послышался голос Степченко. Виктор обернулся.
Семен Палыч покупал билет:
Смоландский тореадор
- И мне билетик, девушка... Всего-то? Дешево. Нет, не был. Да, приезжий я, в гостях. На молодежь хочу поглядеть. Спасибо.
Этот рассказ — об огромное быке по прозвищу Адам Энгельбрект, который давным-давно, в один пасхальный день, вырвался вдруг на свободу. Он, вероятно, и по сей день бродил бы на свободе, если бы не… Впрочем, сейчас вы услышите обо всём по порядку.
Он вошел в ворота, не торопясь побрел вдоль лавочек, улыбаясь и рассматривая сидящих.
К группе подростков подходили все новые и новые, она росла и вскоре Виктору пришлось потесниться - вокруг замелькали лохматые головы, какой-то парень в цветастой рубахе толкнул его и примирительно коснулся рукой:
Адам Энгельбрект был настоящим великаном среди быков, а жил он в Смоланде, на одном из скотных дворов, вместе с дородными коровами и множеством маленьких славных телят. Собственно говоря, Адам Энгельбрект был очень добрым и кротким быком, и таким же добрым и кротким был старый скотник, который обихаживал животных на этом скотном дворе. Свенссоном звали его, и был он до того добрым, что однажды, когда Адам Энгельбрект нечаянно наступил Свенссону на ногу, тот не решился отогнать быка прочь. Он спокойно стоял себе и ждал, пока Адаму Энгельбректу не придёт мысль самому сдвинуться с места.
- Извини, старик.
Почему же бык вдруг рассердился? Почему настроение Адама Энгельбректа так ужасно испортилось, давным-давно, в тот пасхальный день? Это неизвестно. Может, кто-то из телят невежливо вякнул ему что-нибудь на своём телячьем языке, а может, коровы вызвали в нём раздражение. Во всяком случае, Свенссон не мог понять, почему Адам Энгельбрект в Пасху, среди бела дня, вдруг вырвался на свободу и, забарабанив копытами по земле, помчался по дорожке через весь скотный двор с таким свирепым видом, что Свенссон не отважился остановиться и спросить, был ли Адам Энгельбрект чем-то недоволен. Вместо этого Свенссон нёсся от быка как угорелый и единым духом вылетел за ворота скотного двора. А следом за ним в слепой ярости выскочил за ворота и сам Адам Энгельбрект.
Виктор пошел вдоль забора. На лавках сидели девушки, ребята стояли рядом.
Всюду валялись окурки, смятые пачки из-под сигарет. Возле заставленных аппаратурой плит стояла группа девушек. Виктор подошел и встал рядом.
За воротами скотного двора находилась крестьянская усадьба, со всех сторон обнесённая забором. Свенссону посчастливилось в последнюю минуту улизнуть из усадьбы через калитку и захлопнуть её прямо перед носом взбешённого Адама Энгельбректа, который, по-видимому, был бы рад всадить рога в своего старого друга.
Музыканты взобрались на плиты, повесили на шеи электрогитары. Один из них - коренастый, с плоским загорелым лицом - приблизился к микрофону и быстро проговорил, пощипывая струны:
Случилось это, как мы уже упоминали, в пасхальный день. Во дворе усадьбы сидели за завтраком хозяин и его семейство и преспокойно уплетали пасхальные яйца. Потом все собирались идти в церковь. Выдался такой благословенно прекрасный день, и хозяйские малыши так радовались, хотя, наверное, не столько тому, что пойдут в церковь, сколько тому, что наденут новые сандалии, и что светит солнце, и что они надумали после обеда строить маленькую мельницу у ручья на фиалковом лугу. Но только теперь ничего у них не получится. Ничего не получится из-за этого Адама Энгельбректа.
- Раз, два, три, раз, два, три...
Микрофон засвистел.
А тот, зычно мыча, метался туда и обратно по усадьбе. Свенссон стоял за забором и беспомощно смотрел на него, всё ещё дрожа от ужаса. Вскоре за забором собрались и остальные обитатели усадьбы: хозяева, их дети, служанки, батраки, нанимаемые на год сельхозработники. Они разглядывали взбесившееся животное. Вскоре по всей округе разлетелся слух: бык из Винэса вырвался на свободу и, как рычащий лев, разгуливает в усадьбе на холме за пределами скотного двора! Из окрестных изб и бедных крестьянских хат к скотному двору устремились толпы людей поглазеть на это диковинное зрелище. Все они, без сомнения, несколько оживились, когда спокойное течение длинного пасхального дня было прервано таким захватывающим образом.
Одна из девушек что-то громко сказала и подруги дружно рассмеялись.
Виктор посмотрел на нее. Она была стройной, полногрудой и белокурой. Сильно подкрученные волосы рассыпались по ее плечам. На ней было зеленое платье и белые лакированные туфли.
Калле из Бэкторпа одним из первых примчался на место происшествия, со всей скоростью, на какую только были способны тоненькие ножки этого семилетнего мальчугана. Калле был маленьким смоландским мальчишкой, очень похожим на тысячи других крестьянских детей, таким же голубоглазым, сопливым, с такими же, как у них, льняными волосами.
Она опять что-то сказала, показав пальцем на музыкантов, и снова все засмеялись.
Виктор оглянулся. Рядом стоящие парни смотрели на девушку.
- Эй, Васька, давай дю папал! - крикнули из толпы музыкантам.
Коренастый гитарист кивнул своим партнерам, они взялись за гитары и посмотрели на ударника. Ударник разгладил подстриженные в кружок волосы, стукнул палочкой раз, другой. На третий они заиграли - сумбурно и оглушительно.
А ведь Адам Энгельбрект гулял на свободе уже целых два часа, и никто по-прежнему не знал, как его успокоить и привести в чувство. Хозяин предпринял было попытку приблизиться к нему. Он вошёл в калитку и сделал по направлению к быку несколько решительных шагов. Но, ой, лучше бы он этого не делал! Потому что Адам Энгельбрект вознамерился в этот пасхальный день сердиться, чем собирался заниматься и впредь. Опустив голову и выставив рога, он бросился на хозяина, и если бы хозяин не умел так хорошо бегать, неизвестно, чем бы всё это кончилось. Сейчас же он отделался всего лишь здоровенной дырой, которую Адам Энгельбрект пропорол в его красивых воскресных брюках, прежде чем хозяин успел торопливо отскочить в сторону и выскользнуть за калитку.
Виктор осторожно протиснулся между девушками и, подойдя к белокурой, протянул руку:
Нет, это было слишком глупо! А на скотном дворе вдруг замычали коровы. Они возвещали, что настало время полуденной дойки. Но кто бы отважился пройти через всю усадьбу на скотный двор? Никто!
- Можно вас пригласить?
— А что если Адам Энгельбрект так всё время и будет сердито бродить по усадьбе, всё время, пока мы живы? — затосковали малыши.
У нее было широкое лицо и ярко накрашенные губы. Она удивленно подняла брови, усмехнулась и шагнула к Виктору. Он взял ее за руку и вывел на середину танцплощадки.
Да, это была печальная мысль. Кто же тогда станет играть в прятки на скотном дворе, зимой, по вечерам?
Солист схватил микрофон и что-то запел, силясь перекричать рев динамиков.
А пасхальный день шёл своим чередом: солнце светило, Адам Энгельбрект злился. За забором озабоченные крестьяне держали совет. Может, подойти к быку с длинным шестом и зацепить им за кольцо, продетое в нос животного? Или всё-таки придется пристрелить его, этого взбесившегося быка? Не может же дальше так продолжаться! На скотном дворе мычат коровы, чьё вымя распирает от молока.
Девушка положила руки Виктору на плечи, он обнял ее за талию.
Солнце светило, небо синело, на берёзах трепетали первые курчавые листочки, всё вокруг было так чудесно, как может быть только в Смоланде, в пасхальный день. Но Адам Энгельбрект злился.
- Вообще-то это быстрый танец, - проговорила она.
На забор влез малыш Калле, сопливый крестьянский мальчишка из Смоланда, всего лишь семи лет от роду.
- Я быстро не умею.
— Адам Энгельбрект, — сказал он, усевшись на заборе, — иди сюда, я почешу тебя между рогов!
- Что ж так?
Собственно говоря, сказал-то он это вот как:
- Не научили вовремя.
— Адам Энгельбрект, подь сюда, я потешу тебя меж рог!
- Почему?
И произнёс он свои слова по-смоландски, ведь это был единственный язык, который Калле знал, но был это также и единственный язык, который Адам Энгельбрект понимал. Но хотя Адам Энгельбрект и понял Калле, он вовсе не собирался слушаться его. Во всяком случае, не сразу. Пока что он собирался злиться. Однако с забора непрерывно доносился тоненький, нежный детский голосок:
- Да вот не научили и все тут... - Виктор мельком глянул вокруг и понял, что вся танцплощадка смотрит на них. Рядом танцевали несколько пар, поодаль девушки образовали круг.
— Подь сюда, я потешу тебя меж рог!
- Вас как зовут?
Наверное, долго злиться не так уж весело, как представлял себе вначале Адам Энгельбрект. Он стал сомневаться. А пока Адам Энгельбрект сомневался, он приблизился к забору, где сидел Калле. И Калле почесал его между рогов своими маленькими грязными пальчиками, дружески приговаривая при этом всякие ласковые словечки.
- Люба. А вас?
Адам Энгельбрект был несколько смущён тем, что стоит так тихо и позволяет себя чесать. Но тихо он всё-таки стоял. Тогда Калле крепко ухватился за кольцо у быка в носу и перелез через забор в усадьбу.
- Миша, - Виктор сильнее привлек ее к себе и, уткнувшись ртом в ее волосы, прошептал:
- Вы очень хорошая девушка, Люба.
— Ты с ума сошёл, малыш! — крикнул ему кто-то из взрослых.
Она отстранилась, быстро взглянула на него:
А Калле уже медленно и с достоинством вёл Адама Энгельбректа за кольцо прямо к воротам скотного двора. Адам Энгельбрект был большим-пребольшим быком, а Калле был маленьким-премаленьким крестьянским мальчишкой, и выглядела эта пара довольно трогательно, когда она чинно шествовала по усадьбе. Те, кто видел её, всю жизнь потом не могли забыть.
- Вы всегда так обнимаетесь?
- Нет, только в исключительных случаях.
Матадор на испанской корриде не мог бы заслужить более громких криков одобрения, чем те, что получил Калле, когда он возвращался обратно со скотного двора, поставив Адама Энгельбректа в его стойло. Да, громкие крики одобрения и две кроны наличными, да ещё два десятка яиц в кульке — такова была награда юному тореадору.
- Вы что - приезжий? Из Щелково, наверно?
— Я ж привычен к быкам-то, — объяснил Калле. — Всего лишь чуток доброты — и их запросто можно взять.
- Да, из Щелково.
Он круто повернулся и отправился домой, в Бэкторп, с двумя кронами в кармане и кульком яиц в руках. Очень довольный этим пасхальным днём.
Он снова попытался прижать ее, но Люба уперлась ему ладонями в плечи:
Так и шагал он, смоландский тореадор, среди светло-пресветло зеленеющих берёз.
- Вы что? Вы всегда так?
- Я же говорил, Любаша, что не всегда. Просто ты мне понравилась.
- Я многим нравлюсь. И если вы так еще раз сделаете, я с вами танцевать не буду.
- Ну вот, сразу и обиделась! - Виктор на мгновенье отстранился, но потом вдруг схватил ее за талию, поднял в воздух и громко поцеловал в лоб.
Девушка вскрикнула и стала вырываться:
- Пусти, пусти, дурак!
Виктор отпустил ее. Она повернулась и быстрым шагом пошла к выходу кудряшки подрагивали на ее поджавшихся плечах. За ней побежали подруги.
Виктор огляделся.
Со всех сторон на него смотрели лица. Смотрели, перешептываясь, накрашенные девчонки, смотрели подвыпившие парни в мешковатых пиджаках, смотрели музыканты, смотрел Степченко.
- Ну вот и совсем обиделась! - Виктор рассмеялся и неторопливо пошел вдоль лавок.