Астрид Линдгрен

Пелле переезжает в конфузку

Пелле рассердился, да, он до того рассердился, что решил уехать из дома. Нельзя же оставаться в семье, где с тобой так обращаются!

Это случилось сегодня утром: папа собирался к себе в контору и не мог найти ручку.

— Пелле, ты опять взял мою ручку? — строго спросил он и до боли сжал локоть сына.

Пелле много раз брал папину ручку. Но только не сегодня. Сегодня ручка осталась в папином коричневом костюме, который висел в гардеробе. А Пелле был ни в чём не виноват! И всё-таки папа так больно схватил его за локоть! И мама, она, конечно же, была с папой заодно! Нет, надо положить этому конец! И Пелле решает уехать. Но куда? Можно уехать на море, очень даже можно! Или на океан, где плавают такие большие корабли и вздымаются такие огромные волны! Там можно даже умереть. Вот уж тогда они поплачут дома! А ещё он мог бы уехать в Африку, где расхаживают дикие львы. Представляете, приходит папа домой из конторы и спрашивает, как всегда:

— Где мой малютка Пелле?

А рыдающая мама ему и отвечает:

— Нашего Пелле съел лев!

Да-да, вот так всё и происходит, когда поступаешь несправедливо!

Но Африка так далеко! А Пелле хочется быть где-нибудь поближе, чтобы посмотреть, как мама с папой станут плакать по нему. И Пелле решает переехать в конфузку. Конфузкой называется маленькая красная постройка во дворе, с вырезанным на двери сердечком. А находится в ней садовый туалет. Вот туда Пелле и намеревается переселиться. Он тут же начинает упаковывать свои вещи. Мячик, губную гармонику и книжку «Дети гномов». И ещё свечку, ведь через два дня Сочельник, а Пелле собирается отпраздновать Рождество в конфузке. Там он и зажжёт свою свечечку, а потом сядет и сыграет на губной гармонике песенку «Вот и снова Рождество!» Песенка прозвучит очень грустно, и мама с папой обязательно услышат её у себя дома.





Пелле надевает красивое светло-голубое пальто, меховую шапку и варежки. В одну руку он берёт большой бумажный кулёк с мячиком, губной гармоникой и свечкой, а в другую — книжку «Дети гномов». И уходит из дома через кухню, чтобы мама видела, что он переезжает.





— Как, Пелле, ты уже собрался погулять? — спрашивает мама.

Пелле ничего не отвечает, лишь слегка фыркает. Собрался погулять, ха-ха! Если бы она только знала!

Мама замечает наморщенный лоб Пелле и его помрачневшие глаза.

— Пелле, малыш, что случилось? Куда это ты собрался?

— Я уезжаю! — заявляет Пелле.

— Куда? — ахает мама.

— В конфузку, — мрачко сообщает Пелле.

Пантелеев Алексей Иванович (Пантелеев Л)

— Пелле, ну как же так? И надолго ты от нас уезжаешь?

Маршак и Людоед

— Навсегда! — Пелле угрюмо берётся за дверную ручку.

Алексей Иванович Пантелеев

И пусть теперь папа сваливает вину на кого-нибудь другого, когда потеряет свою самописку!

(Л.Пантелеев)

— Милый, славный Пелле! — говорит мама, обнимая его. — А ты не хочешь остаться с нами? Мы, наверное, бываем иногда несправедливыми, но мы так любим тебя, так любим!

Маршак и Людоед

Пелле медлит в нерешительности. Но совсем недолго. Потом он вырывается из маминых объятий, бросает на неё последний укоризненный взгляд и спускается вниз по лестнице.

Я был совсем молоденький, почти мальчик, когда судьба свела меня с Самуилом Яковлевичем Маршаком. За минувшие с тех пор годы я успел и полюбить Маршака, и подружиться с ним, и поучиться у него уму-разуму...

Мама смотрит на Пелле из окна столовой и видит, как маленькая светло-голубая фигурка исчезает за дверью с вырезанным на ней сердечком.

Проходит с полчаса. И тут мама слышит тихие звуки губной гармоники, доносящиеся из конфузки. Это Пелле играет «Ах, как ты прекрасен, Вэрмланд!»[1]

Маршак был человек удивительный. Поражал и могучий многогранный талант его. И фантастическая, какая-то колдовская память (когда он с одного раза, пробежав глазами огромную - вроде \"Ночного обыска\" Хлебникова - поэму, запоминал ее всю и на другой день читал уже наизусть - почти без запинки). Но, может быть, больше всего поражало трудолюбие Маршака. Работая с утра до глубокой ночи, он способен был по двадцать, по тридцать, даже по пятьдесят раз переделывать, переписывать, оттачивать и отшлифовывать каждую строчку и каждое слово в этой строчке.

Конфузка — очень даже уютное место, думает Пелле. Поначалу. Он как можно аккуратнее раскладывает там свои вещи: книжку, мячик и гармонику, А свечечку пристраивает на окне. Мама с папой увидят, как печально она будет светить в Сочельник! Если, конечно, выглянут во двор. Из окна столовой.

И вместе с тем Маршак был блестящим импровизатором. Он мог, не сходя с места, не отрывая пера от бумаги, сочинить эпиграмму, рифмованную шутку, стихотворную дарственную надпись на книге. Свидетелем этого чуда я бывал не один раз. У многих людей хранятся его книги с такими стихотворными экспромтами. Но, конечно, далеко не все надписанные им книги сохранились. Некоторые навсегда утрачены. А кое-что хранится только в памяти.

В столовой у окна обычно ставят ёлку. Да-а, ёлку! И… и кладут рождественские подарки!

Вот и моя память сберегла несколько таких маленьких маршаковских шедевров.

Пелле судорожно сглатывает слюну. Нет, он не станет принимать никакие подарки от тех, кто утверждает, будто он берёт чужие ручки!

* * *

Всю жизнь я писал для детей. И всегда очень любил детей. Но своих ребят у меня очень долго не было. И ни у кого из моих близких родственников тоже.

Он снова играет мелодию «Ах, как ты прекрасен, Вэрмланд!» А время в конфузке тянется так медленно! Так медленно! Интересно, что сейчас делает мама? Папа тоже должен уже вернуться домой — вот как долго Пелле здесь сидит! Ему бы очень хотелось подняться вверх по лестнице и посмотреть, сильно ли они плачут. Но чтобы зайти домой, нужно придумать какой-нибудь предлог. А это так трудно! И тут он придумывает вот что. Он быстро откидывает крючок и идёт, нет, он почти бежит про двору к дому, стремительно взлетает вверх по лестнице.

Чего-то в жизни очень не хватало: детского крика, детского смеха, даже детского плача.

Мама все ещё в кухне.

И вдруг у моей двоюродной сестры Иры появился ребенок. Девочка.

— Мама, — запыхавшись, говорит Пелле, — если мне придут рождественские открытки, скажи почтальону, что я переехал.

Я сразу без ума полюбил свою маленькую двоюродную племянницу. И впервые за много лет снял в Сестрорецке дачу - две комнаты с верандой, чтобы новорожденная Иринушка могла полной грудью дышать свежим морским воздухом.

Это было на редкость симпатичное, веселое и жизнерадостное существо. Только одно мне в ней не нравилось - то, что ее тоже назвали Ириной. Две Ирины в одном доме - это казалось мне, что ли, несколько чрезмерным. Мне хотелось называть ее как-нибудь по-другому.

Конечно, мама всё ему скажет, она обещает. Пелле медленно плетётся к входной двери. Ноги кажутся такими тяжёлыми!

В Сестрорецке жил тогда Михаил Михайлович Зощенко. Однажды я был у него на даче, и он прочел мне свой новый, только что законченный рассказ. Там молодая мать, укачивая новорожденного ребенка, говорит:

— Пелле, — говорит мама этим своим нежным голосом. — Скажи, Пелле, а что нам делать с твоими рождественскими подарками? Послать их тебе в конфузку или ты сам придёшь к нам и заберёшь их?

- Ах ты, мой ангел! Ах ты, мой маленький людоед!..

— Не нужно мне никаких подарков! — твёрдо отвечает Пелле.

Мне ужасно это понравилось. И с этого дня я стал называть свою племянницу Людоедом.

— Ах, Пелле, какое же печальное нас ждёт Рождество! — говорит мама. — И никто-то не зажжёт нам ёлку. И никто не откроет дверь Деду Морозу. И не будет с нами нашего Пелле!

Конечно, ее маме, бабушке и некоторым другим родственникам это изящное имя пришлось не очень по вкусу. Но со временем они привыкли. И сама Иринка лет до шести, кажется, даже не подозревала, что она Ирина.

— Поищите себе другого сына, — хрипло говорит Пелле.

Постепенно все в доме стали говорить:

- Людоед сегодня жалуется на животик. Не съел ли чего-нибудь лишнего?

— Ни за что на свете! — отвечает мама. — Никто нам не нужен, кроме Пелле! Одного Пелле, одного только Пелле любим мы так сильно!

- Людоеду купили куклу.

- Шурочка, позови, пожалуйста, Людоеда!

— Ну да? — голос Пелле ещё больше хрипнет.

- Людоед, пора спать!

— И мы с папой будем сидеть здесь целый Сочельник и плакать. И не надо нам зажигать никакую ёлку! Ох, как же мы будем плакать!

И Людоед, нисколько не удивляясь и не обижаясь, шел спать.

* * *

И тут Пелле прислоняется головой к двери и тоже плачет. Из его груди вырываются такие громкие, такие душераздирающие, такие пронзительные рыдания! Ведь ему так жалко папу с мамой! И когда мама обнимает его, и он утыкается мокрым лицом ей в шею, он начинает плакать ещё сильнее, так что мама насквозь промокает от его слёз.

Однажды, в начале тридцатых годов, я был у Маршака. Мы с ним работали над какой-то рукописью. Было уже поздно, и я сказал, что больше не могу, надо ехать: сегодня день рождения Людоеда. Конечно, Самуил Яковлевич знал, что у меня растет племянница, знал даже, что ее называют Людоедом, и все-таки, помню, он заметно вздрогнул, когда услышал, к кому я собираюсь ехать.



- Сколько уже ей? - спросил Самуил Яковлевич.



- Да всего годик, - извиняющимся голосом ответил я, употребив по обычаю это уменьшительное \"годик\", хотя на самом деле - по своей наполненности, насыщенности, набитости событиями и впечатлениями эти самые первые годы человеческой жизни не только не годики, но даже, пожалуй, и не годы, а целые годища.

— Я прощаю вас, — всхлипывая, шепчет Пелле.

- Маловато, - сказал, подумав, Маршак. - Ну, ничего. Подарю ей все-таки книжку. На вырост.

— Спасибо, милый Пелле, — говорит мама.

И, попросив секретаршу принести его только что вышедшую, переизданную книгу \"Детки в клетке\", он окунул в чернильницу перо и, ни минуты не помешкав, не сделав ни единой паузы, без помарок и поправок написал своим четким крупным почерком:

Через много-премного часов папа возвращается домой из конторы и, кдк всегда, кричит ещё в коридоре:

Посылаю \"Детки в клетке\"

— Где мой малютка Пелле?

Самой милой людоедке,

Самой славной героине

— Здесь! — звонко откликается Пелле и бросается в папины объятия.

Косолаповой Ирине

* * *

А год или два спустя в этот же день Самуил Яковлевич обещал приехать к Людоеду в гости. Но что-то ему помешало. И он послал ей не помню уж какую книгу с таким стихотворным посвящением:

На Грибоедовском канале

Жила особа юных лет,

Ее родные называли

Ужасной кличкой \"Людоед\".

Хотел я к ней приехать в гости,

Боюсь я только одного

Что от меня оставят кости,

Очки и - больше ничего.

А потом они познакомились и даже подружились. И оказалось, что наш Людоед вовсе не такой страшный, каким он представлялся Маршаку. Тогда она как раз пробовала учиться читать. И никак, бедная, не могла понять, что такое буква \"я\", как она произносится. Все говорила вместо \"я\" - \"ты\".