Астрид Линдгрен
Нет в лесу никаких разбойников
— Нет в лесу никаких разбойников! — крикнул Петер и помчался вверх по лестнице бабушкинского белого дома. — Нет в лесу никаких разбойников!
Он играл на улице с мальчишками Янссон. Но начинало смеркаться, и уже по крайней мере полчаса назад бабушка высунулась из окна и позвала его домой.
Петер размахивал деревянным мечом и стрелял из игрушечного пистолетика. У бабушки было здорово! А играть с мальчишками Янссон куда веселее, чем с другими ребятами там, дома.
— Нет в лесу никаких разбойников! — в кухне бабушки не было.
— Нет в лесу никаких разбойников! — не было её и в гостиной. В печи за закрытыми дверцами пылал огонь. Свет в доме не горел. По углам было темно. Бабушкино кресло-качалка стояло возле столика для рукоделия.
На диване валялась раскрытая книга сказок «Тысяча и одна ночь» в том самом виде, в каком Петер оставил её, когда мальчишки Янссон позвали его гулять.
— Нет в лесу никаких разбойников! — Петер так ткнул в диван деревянным мечом, что из обивки вылетело беленькое пёрышко.
— Нет в лесу никаких разбойников! — В углу стоял кукольный шкаф. Его подарили маме Петера, когда она была маленькой. Чудесный кукольный шкаф! На его полках размещались четыре комнаты с дверями, окнами и со всей игрушечной обстановкой: на нижнем этаже — кухня и столовая, на верхнем — спальная и гостиная. В гостиной сидела куколка в белом платьице. Звали её Мимми. Петер прицелился в Мимми игрушечным пистолетиком и снова прокричал:
— Нет в ле-су ни-ка-ких раз-бой-ни-ков!
Тогда Мимми поднялась со стула и подошла к Петеру.
Александр Вампилов
— Всё ты врёшь, — сказала она. — В лесу обязательно есть разбойники!
Кладбище слонов
Она так рассердилась, что Петер начисто забыл удивиться. Хотя в сущности удивительно ведь, чтобы кукла могла говорить. Такое случается только в сказках. Петер решил непременно поразмыслить об этом на досуге. Но сейчас ему некогда было размышлять, потому что Мимми насупила брови и сказала:
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
— Всё бегаешь тут, горланишь, что в лесу нет разбойников, а их здесь навалом, лес ними просто кишмя кишит. Иди сюда! Посмотри из окна в спальне — и ты сам увидишь!
Владимир Маканин
Она взяла Петера за руку и провела его через гостиную в спальню. Петер решил обязательно поразмыслить на досуге, как это он смог уместиться в кукольном шкафу. Но сейчас ему было недосуг размышлять, потому что Мимми тянула его к окну.
Простая истина
— Выгляни потихоньку из-за шторы, чтобы Фиолито не заметил тебя, — велела она.
рассказ
Петер очень осторожно выглянул в окно. Вообще-то из окна спальни, устроенной в кукольном шкафу, следовало бы увидеть не что иное, как бабушкино кресло-качалку и столик для рукоделия. Но их там и в помине не было. Тёмный лес — вот что увидал Петер. А за ближайшим деревом прятался здоровенный детина с чёрными усищами в плаще и в шляпе с широкими опущенными полями.
Картина первая
Терехов, человек молодой, стеснялся молодой женщины по имени Валя; жить с ней он жил, пожалуй, и любил, а вот ведь стеснялся — испытывал неловкость. О чем и речь. Валя, особенно не рассчитывая, все же надеялась, потому что прямо или косвенно женщина надеется, даже если думает, что это не так; Терехов к тому же был не женат, так что надежда крепилась, невеликая, а все же. Как-никак тридцать лет. Мужчина. И ведь когда-нибудь скрутит его радикулит, и должен же будет кто-то помыть ему ноги и переодеть в чистое белье, прежде чем вызвать неотложку.
— Ну, что ты теперь скажешь? — торжествующе произнесла Мимми. — Или, может быть, это не разбойник? Впредь думай, когда говоришь!
— Радикулит? — и Терехов, спокойный, рассмеялся.
Комната в доме Кузакова. В углу низкая тахта, журнальный столик и два кресла. У правой стены сервант, на нем проигрыватель и большой портрет красивой молодой женщины. Выше на стене фотография из журнала – портрет певца Магомаева. Прямо перед глазами яркая портьера во всю стену. Остальные две стены и потолок покрашены в разные цвета. Входная дверь слева, она же – дверь на кухню. Справа дверь в другую комнату. Все это освещено причудливого вида торшером, стоящим посреди комнаты.
— Это он… тот самый Фиолито? — спросил Петер.
— А нечего смеяться.
— Он самый, будь уверен! — ответила Мимми. — Фиолито, разбойничий атаман. У него в шайке сорок разбойников, которые повинуются малейшему его жесту.
Слышен звук отпираемого засова. Появляется Кузаков. Он в армейской форме, в руках у него чемодан. Застыв на пороге, он долго и с удивлением разглядывает комнату. Затем медленно, как-то даже боязливо ставит чемодан на пол, осторожными шагами обходит комнату, берет в руки портрет женщины, некоторое время разглядывает его и ставит портрет на место. На глаза ему попадается фотография певца Магомаева, он смотрит на нее с изумлением. Потом он снова обходит комнату, осторожно садится на тахту, изучающе проводит по ней рукой, сидя, слегка подпрыгивает, вдруг вскакивает и резким движением отдергивает портьеру – открывается бревенчатая побеленная стена и обшарпанное окошко.
— Повтори.
И тут Петер увидел, что за каждым деревом прячется по разбойнику.
— Не хочу.
— Ты заперла двери? — спросил он с беспокойством.
Некоторое время он стоит неподвижно. Затем подходит к серванту, снова берет портрет, садится в кресло и долго, внимательно, с тревогой всматривается в лицо женщины. Негромко звучит незатейливый лирический мотив, исполняемый на кларнете. Свет на сцене медленно гаснет. В полной темноте поворачивается круг, и свет так же медленно зажигается.
— Ну пожалуйста...
— Ещё бы! Думаешь, я совсем уж бестолковая? — ответила Мимми. — Конечно, заперла. Дом полон жемчугов, а в доме — девочка-сиротка, одна-одинёшенька. Разумеется, я заперла все двери!
Та же комната, но совсем другая обстановка. Вместо тахты – никелированная кровать, вместо серванта – старый комод, на котором стоят громоздкие часы и мирно пасется целое стадо фарфоровых слоников. На стене место певца Магомаева занимает большая старая фотография, изображающая семью Казаковых: мать, сидящую на стуле, на ее коленях пятилетнего сына и отца, который стоит позади и держится за спинку стула.
Но повторять Валя не захотела, она произносила слово «радикулит» как-то не совсем так — и знала, что смешно.
— У тебя так много жемчуга? — удивился Петер.
Кузакова и Галина прощаются. На нем солдатская шинель.
— Ну прости. Не дуйся, — улыбался Терехов.
— Полно! — заявила Мимми. — Смотри!
— Отстань.
И она указала ему на два ряда бус, обвивавших её шею. Бусы были сделаны из перламутрового бисера, нанизанного на нитку.
КУЗАКОВ. Ну вот. Конец отпуску. Присядем.
Они, конечно, мирились, укладываясь спать, иногда торопливо; встречались они у Вали — у неё была комнатушка в коммунальной квартире, чистенькая. Во всяком случае Терехову здесь нравилось. Тишина, чистота, простенькие обои на стенах — и особенно ему нравилось просыпаться утром; он потягивался; Вали уже не было (она уходила на фабрику в самую рань); еще сонный, он топал в коридор, обливался под душем, завтракал, здоровался с соседями Вали (милые люди!) и шел, не торопящийся, на работу. Утренняя новизна. Район возбуждающе незнаком; дома, люди, транспорт — все новое.
В семилетнем возрасте мама Петера, которую бабушка называла в то время «Моя малышка», побежала однажды в магазин игрушек и купила там за десять эре пакетик перламутрового бисера. Она сама нанизала бисер на нитку и сделала Мимми ожерелье. Петер много раз слышал эту историю. Но ведь жемчуг-то не настоящий, — подумал он.
Терехов тоже жил в коммунальной квартире, но Валю к себе не приводил. Работал он в газете, журналист.
— Это бесценный жемчуг, вот что это такое! — убеждённо сказала Мимми. И Фиолито охотится за ним! Понимаешь?
Молча усаживаются.
Петеру стало не по себе. Но Мимми, по всей видимости, ничуть не боялась разбойников.
Роман их тянулся около года, чуть более, а Терехов был именно из тех, кто не против помочь, а то и побегать, позвонить и посуетиться ради другого, — так что проявиться он мог; трогательных и добрых дел он и в суете делал немало, и не потому, что надеялся отладить их в некую итоговую человечью копилку. Когда мать Вали приболела, он приехал к ним с опытным врачом, притом скоро, и отправил мать в больницу, где ее оперировал один из лучших хирургов. Спустя несколько месяцев матери, а также Вале (для ухода за выздоравливающей) он достал две замечательные путевки в Крым. И это было нелегко — достать две.
— А, ерунда! Пошли в кухню, сварим немного шоколада! — сказала она.
Мать и отец Вали жили в Подмосковье.
ГАЛИНА. Что же мне делать? Ты так и не сказал.
Между верхним и нижним этажами была лестница. Мимми перебросила ногу через перила и съехала вниз. Она угодила прямо в столовую и тяжело шлёпнулась на пол. Следом за ней съехал и Петер. Через минуту они уже сидели на кухне за столом и пили шоколад, обмакивая в него пшеничные булочки.
— Ты кто ж такой будешь? — поинтересовалась мать в тот особый раз и в то единственное посещение, когда Терехов приехал к ним с врачом.
КУЗАКОВ. А что я скажу? Я не знаю. Думай сама.
— Друг Вали.
— Хочешь ещё булочку? — спросила Мимми.
ГАЛИНА. Я боюсь. Телевизор весь город смотрит – подумать только.
— Я тебя первый раз вижу.
— Я вас тоже, — улыбнулся Терехов, улыбка у него была добрая.
КУЗАКОВ. Не знаю, Галка. Платят они неплохо, работа чистая, женская. Как надумаешь, так и будет.
И тут они услышали, как кто-то скребётся в дверь кухни!
Больше они его не видели. А Валя (она уже поняла, что выйти за него замуж не светит) не рассказывала им о Терехове; она и вообще родителям мало и редко рассказывала, жила отдельно от них, своей жизнью.
ГАЛИНА. А если так: из яслей уйду и там ничего не выйдет?
— Фиолито, — прошептала Мимми и отодвинула чашку.
Сама Валя тоже подчас удивлялась — Терехов, на ее взгляд, был добр и заботлив куда более, чем требовал этот их романчик, один из мимолетных, суетливых, скоро забывающихся романов, какими большой город кишмя кишит.
КУЗАКОВ. Да нет, пусть дают гарантию.
Теперь у неё был испуганный вид.
При всем том Терехов стеснялся Вали, о чем и рассказ.
ГАЛИНА. Боюсь… Этот дядечка, ну тот, который меня нашел, он мне сказал, что они все институты перевернули, всю самодеятельность, пока нашли жемчужное зерно. Это про меня. Так и сказал.
— Ты уверена, что дверь заперта? — тоже шёпотом спросил Петер.
КУЗАКОВ. Ты у меня – вообще… Я ребятам твое фото показывал – что было!
Кто-то надавил на ручку замка и подёргал дверь.
ГАЛИНА. А я ему говорю: у меня нет никакого образования, десять классов – и все. А он мне: зато у вас есть голос и обаяние. Образование вам, говорит, не понадобится.
— Ха-ха, получил? — обрадовалась кукла.
Роман начинался, как и должно начинаться роману, — радужно. Терехову льстило, что вот ведь еще одна женщина любит его, а Вале — что еще один бегает за ней, увлекся, потерял голову или даже любит — в начале романа оттенки эти и разница их значения не имеют, невидные.
КУЗАКОВ (забеспокоился). Слушай, а может, он клинья подбивает, а?
Петер и Мимми услышали крадущиеся шаги, медленно удалявшиеся в сторону леса, и поспешно выглянули в окно. Теперь в лесу было совсем темно. Но разбойники разбили лагерь вблизи от дома и развели костёр. Костёр горел, отбрасывая кругом зловещие отсветы.
ГАЛИНА. Ну что ты. Ему уже лет под пятьдесят. Да и глупости все это. Ты ведь знаешь.
Когда Терехов поостыл, потух, что-то его еще держало, может быть инерция, а в Вале, как бы приотставшей от него, огонь только-только начинал гореть в полное пламя. Скоро, впрочем, она поняла, что надеяться не на что, и, понявшая, стала костер в себе тушить, потому что зачем же жечь зря и тратить силы. И потушила. В этом смысле Валя была опытной костровой, то есть опыт уже имелся — и как же нам не считаться с опытом.
— Они наверняка собираются остаться здесь на всю ночь, — рассудила Мимми. — Выстрели разок из пистолета! Посмотрим, не испугаются ли они.
КУЗАКОВ. Ну смотри. Делай, как тебе лучше. (Взглянул на часы.) Ну вот… пора. (Поднялся.)
Так что теперь это тянулось по инерции у обоих. А потом кончилось: просто и спокойно сошло на нет. И они перестали видеться.
Петер открыл в кухне окно и, прицелившись в тёмноту, спустил курок. Паф-ф-ф! — раздался жуткий выстрел. Сидевшие у костра разбойники с диким воплем повскакали со своих мест. Мимми высунулась из окна.
ГАЛИНА. Ты возьми один ключ. Возьми с собой.
В финале был такой штришок, запомнившийся. Терехов не хотел, чтобы Валя знала, где он живет: кончено — значит кончено. Хотя он и понимал, что она не придет и разыскивать не станет, однако сработала некая избыточная предосторожность.
— Ага! — крикнула она. — Знаешь теперь, что тебя ждет, Фиолито? Этот господин, — она указала на Петера, — этот господин будет защищать меня до последней капли крови.
КУЗАКОВ. Зачем мне ключ?
Мимми взяла Петера за руку.
Валя же, заметив, что он осторожничает и излишне обрывает концы, стала вдруг (хотя и было ей ни к чему) проявлять интерес и настаивать. В ней заговорило нечто лирическое, может быть, женское: встретиться, к примеру, лет через десять, пусть пятнадцать и попросту, по-человечески поспрашивать — как живешь, мил друг, как дела, как детки?
ГАЛИНА. Я буду ждать тебя каждый день.
— Ведь правда, ты защитишь меня? — оживлённо спросила она.
— Почему ты не хочешь дать адрес — что тут такого?
Петер кивнул. Да, он будет защищать её до последней капли крови, иного выхода не оставалось.
— А зачем?
Они обнялись.
Мимми с треском захлопнула окно кухни и зевнула.
— Ну так. Исчезнешь, как в лесу.
— Давай лучше вздремнём немножко, — предложила она. — Но сначала я спрячу ожерелье. На всякий случай, если…
Терехов отмахнулся:
КУЗАКОВ. Чудная. Раньше мая не вернусь – все равно… Ну ладно, ладно… Много ждала, немного подождешь. Пару лет отпахал, а теперь как-нибудь… Отмахнемся.
— Если… что? — спросил Петер.
— Вот и отлично.
ГАЛИНА. Подожди… Если на этот раз у нас будет ребенок… Слышишь?..
— Не приду я, не волнуйся — но лет через пятнадцать интересно же потолковать друг с другом, правда?
КУЗАКОВ. Сын. На меньшее я не согласен… А что – уже…
— Ничего интересного...
ГАЛИНА. Нет… Не знаю…
— Если вдруг придёт Фиолито, пока мы спим, — ответила Мимми и глубоко задумалась.
И не дал адрес.
КУЗАКОВ. Если что – отбей мне телеграмму.
— Знаю! — сказала она наконец. — Иди сюда! Смотри!
Валя у Терехова была однажды, однако приехали они тогда на такси, поздно вечером, во тьме кромешной — дома, современные, стояли похожие один на другой.
ГАЛИНА. Телеграмму? С ума сошел. Как же ее отобьешь, телеграмму?
— Не дашь адрес?
КУЗАКОВ. А просто: «Все в порядке. Жена».
На столе в гостиной стоял цветочный горшок. В нём росла азалия. Мимми вынула из горшка цветок вместе со всей землёй, прочно приставшей к корням. Потом положила в горшок ожерелье и воткнула азалию на прежнее место.
— Ну посмотрим, посмотрим, — уклоняясь, ответил он. И не дал. Чего он боялся, он и сам не знал. Глупость, конечно, ничего он не боялся. Вздор. Штришок под занавес.
ГАЛИНА. Да ну тебя…
— Ищите теперь, господин Фиолито-Дуралито! — промолвила Мимми. — Он ведь слишком туп, чтобы найти такой хитроумный тайник, готова поклясться в этом!
КУЗАКОВ. Говорю тебе, телеграмму. И никаких!.. Ну, прощай…
Она снова зевнула, побежала в спальню и бросилась на одну из кроватей, а Петер улёгся на другую. Меч и пистолет он положил рядом с собой. Кто знает, когда они могут понадобиться!
Прошло два года. Валя жила с другим человеком, потом у нее было что-то еще и разное — и в конце концов она Терехова напрочь забыла. Имя еще как-то держалось, но лица его Валя уже не помнила.
— Здесь слишком жарко, — поморщилась Мимми. — Надо открыть окно.
Свет медленно гаснет, музыка затихает, поворачивается круг, и свет медленно зажигается.
И Терехов в свой черед постепенно забывал о ней — жил не тужил. Случился, правда, приступ радикулита, который предрекали, — его скрутило, соседи вызвали «помощь», помогли вынести и погрузить, после чего машина увезла Терехова в больницу. Поначалу пришлось несладко: Терехов лежал пластом, кричал, звал и два или три раза, издерганный, мочился лишь с помощью катетера, но потом отпустило, прошло. И засияло в больничные окна солнце. И сестреночки были милы. И друзья навещали. И, провалявшись дней десять, Терехов счастливо отбыл домой.
— Да, но Фиолито… — произнес Петер.
Кузаков сидит в кресле с портретом жены в руках. Затем он направляется в другую комнату и зажигает там свет. Перед нами небольшая комнатка, предназначенная, по-видимому, для спальни. Но она сейчас заставлена старой мебелью. Здесь и никелированная кровать, и комод, и слоны на комоде, и громоздкие настольные часы.
Он, одинокий, конечно же, вспомнил, что предрекала Валя, — и теперь смеялся. Был рад, что государство здорово нас оберегает и что нет нужды жениться лишь потому, что у тебя склонности, быть может наследственные, к радикулиту и к острым приступам.
— А, ерунда! Он ведь не сможет влезть на второй этаж, — ответила Мимми и настежь распахнула окно.
Кузаков, остановившись в дверях, попеременно рассматривает обе комнаты, после чего входит в спальню, падает на кровать и лежит некоторое время, глядя в потолок. Но вот он что-то услышал, вскочил, выбежал в сени и через мгновение вернулся вместе с Валерией, стюардессой лет двадцати шести.
Но все же он женился. И теперь тоже напрочь забыл о Вале, как забыла о нем она. Чужие люди. Конец.
Сразу стало приятно, когда ночной ветерок повеял в комнату свежестью и прохладой. Петер только начал было засыпать, как вдруг Мимми подскочила на постели.
— Слышишь? — прошептала она.
ВАЛЕРИЯ (сунула ему в руки плащ). Держите. (Молча уселась в кресло, достала сигареты, закурила.)
Роман их был в самом разгаре, когда случилась встреча с тем рослым парнем, — Терехов и Валя возвращались к себе и, кажется, не спешили, кажется, из кино. Столкнулись же с ним они у самого Валиного дома, это точно.
КУЗАКОВ. Вы к Галке, верно?.. Когда она придет, вы не знаете?
— Валя? — удивился рослый парень и добавил, несколько развязно: — Как живешь?
И тут Петер услышал, как что-то скребёт по наружной стене.
ВАЛЕРИЯ. Я думала, она дома.
Валя вся смешалась, и, видно, ей, смешавшейся, послышалось не как, а где живешъ?
Петер и Мимми одновременно подлетели к окну. У стены дома стояли все сорок разбойников, взгромоздившись друг другу на плечи. А на самом верху этой живой башни возвышался Фиолито. Его здоровенные усищи висели уже на оконном карнизе. Петер поднял меч и долбанул Фиолито прямо по голове, да так, что с него тут же свалилась широкополая шляпа. Послышался страшный грохот. Это рухнули на землю стоявшие друг у друга на плечах разбойники. Все сорок.
КУЗАКОВ. Когда у нее кончается работа?
— Здесь живу. По-прежнему.
ВАЛЕРИЯ. Когда как. Не знаю… Извините, а вы кто, собственно, будете?
Все, кроме Фиолито, который крепко уцепился обеими руками за оконный карниз. Более того, он подтягивался на руках всё выше и выше. Наконец разбойник всунул в окно длинную ногу и отвратительно расхохотался. Вот так: ХА-ХА-ХА!
— Помню, что здесь... В гости, что ли, зовешь?
КУЗАКОВ. Я?.. Я ей муж… Вроде бы так…
А она все показывала дом и окна и все объясняла — здесь, дескать, живу, и получилось, что она его приглашает, хотя она не приглашала его вовсе. И тогда парень поплелся и пошел вместе с ними, от нечего делать пошел. Так получилось. Ситуация была предельно ясной. Все трое сидели за столом, и говорить им было не о чем.
ВАЛЕРИЯ. Муж?.. Ах, муж! Совсем забыла, что у нее есть муж… Да унесите вы плащ.
— Скорей в гостиную! — крикнула Мимми Петеру.
Появился на столе чай, и какие-то слова, возникая, все же стали налаживаться — о кино, о погоде.
Кузаков уносит плащ и возвращается.
Парень вдруг засмеялся:
И как раз когда Фиолито переносил через подоконник вторую ногу, Мимми и Петер выскочили из спальни и захлопнули за собой дверь. Мимми повернула ключ в замке.
Но она говорила, что ее муж лейтенант.
— Смотри-ка. Это ж моя книжка. И точно — одна из книг была его, когда-то, в свое время, он ее здесь забыл.
КУЗАКОВ. Лейтенант?..
— Твоя, — с готовностью и даже спешно подтвердила Валя. — Твоя. Ты тогда забыл ее, бери.
— Надо подтащить сюда мебель и забаррикадировать дверь, — распорядилась она, потому что Фиолито уже изо всех сил дёргал дверную ручку.
ВАЛЕРИЯ (с усмешкой). Что, вас уже разжаловали?
— Возьму.
КУЗАКОВ. Но я никогда не был лейтенантом…
Они поспешно придвинули в двери комод и взгромоздили на него все стулья, что были-в комнате.
— Бери. Конечно, бери.
ВАЛЕРИЯ. Ну, не знаю. Значит, у нее есть еще один муж. Лейтенант.
Им было слышно, как Фиолито колотил кулаками в дверь и грозно рычал. К сожалению, дверь была не слишком массивная и не слишком прочная. Она уступила бурному натиску разбойника. Комод отъехал в сторону, и Фиолито уже просунул было в щель свои противные усищи. Как вдруг наваленные в беспорядке на комод стулья посыпались ему на голову.
И тут Терехов (он сидел молча) услышал в ее голосе что-то такое, чего не слышал — испуг и жалкость, в том самом сочетании. Это было удивительно, но втрое удивительнее ему были его собственные, Терехова, слова, которые тут же и как бы сами собой последовали, — тут-то, кажется, в Терехова и вошло нечто, вошло глубоко, и названия этому не было.
— Ой, если бы я не была так напугана, то умерла бы со смеху, — обронила Мимми.
— Как же так, Валя, — произнес Терехов с непонятней ему самому улыбчивостью и с полушутливым укором, — отдавать нужно чужое.
Кузаков молчит. Он растерян, удивлен.
Петер храбро заслонил ее собой и поднял высоко над головой меч, приготовившись в любую минуту поразить неприятеля.
А парень продолжал:
Ждать пришлось недолго. Фиолито вломился в гостиную и стал стремительно наступать на Петера. В руках у него тоже был меч.
— С некоторыми приходится скандалить — не отдают книгу, и все.
А что тут удивительного? Вам можно, а нам нельзя – так что ли?
— Горе тебе, несчастный! — крикнул разбойник Петеру хриплым голосом и взмахнул мечом.
— Как же не отдать... Твоя же книга. Как это не отдают, — Валя, потерявшаяся, сыпала слова одно за другим; она была сама готовность, сама уступчивость.
Что-то повисло в воздухе, и Терехов не знал — что.
Стук в дверь. Появляются Егор Брянский и Саяпин. Егор Брянский, немолодой уже человек, с сединой в волосах и бороде, невысокий, чуть сутулый, в очках, с клюшкой в руке. Саяпин высокий, крепкого сложения, красивый, но угрюмого вида парень.
— А ведь эта тоже, кажется, моя книга, — продолжал парень. С этаким смешком продолжал он. — Моя...
— Горе тебе, почтенный Фиолито-Дуралито! — ответила Мимми и показала ему длинный нос.
Книга была на этот раз не его, дешевенький томик Есенина, — Терехов видел и помнил, как Валя ее покупала. В букинистическом.
БРЯНСКИЙ (стучит клюшкой об пол). Водки!
Начался бой. Четырнадцать раз прогнал Фиолито Петера по всей комнате, неустанно орудуя мечом. И тут случилось ужасное. Разбойник выбил меч у Петера из рук. Меч упал на пол, и в тот же миг Фиолито наступил на него ногой.
Валя вспыхнула — и тут же заспешила:
ВАЛЕРИЯ (Кузакову). Не бойтесь, это свои.
— Ступай домой, Фиолито, и ложись спать! — сердито сказала ему Мимми. — Чего ты сюда пришёл? Чего шумишь? Ожерелье ты всё равно не получишь?
— Бери, — у нее даже руки задрожали. — Бери. Конечно, твоя... Бери.
— ХА-ХА-ХА! — захохотал разбойник омерзительнее, чем когда-либо. — А вот посмотрим! Вот посмотрим!
— Моя, — посмеивался парень. — Моя книга.
Брянский снимает плащ, шляпу и бросает их на пол. Саяпин следует его примеру, однако свою куртку он довольно бережно укладывает на одежду друга. На шее у Саяпина остался яркий, весьма похожий на женский старый шарф, который он, по-видимому, никогда не снимает. Брянский подходит к Валерии, целует ей руку.
И он принялся искать ожерелье. Мимми и Петер подскочили и уселись на подоконник, наблюдая за разбойником.
— Да, Правда, правда, — тараторила Валя, — твоя... И как так получилось, прямо не знаю.
— Он ни за что не найдет, — шепнула Мимми Петеру.
ВАЛЕРИЯ. Ну? Вырвался?
Терехов заметил тогда же еще кое-что — глаза парня: мелькнула в них и, мелькнувшая, уже не уходила небрежность, бесцеремонность, что ли, когда с человеком позволено, дескать, и так и этак. Как хочешь. Большего-де она не заслуживает, такой человек... Чувство, хотя уже и узнанное, было Терехову в новизну: он сидел подавленный. Он понимал и знал лишь то, что, как и Валя, он готов отдать сейчас все, что на книжной полке и вне ее тоже, лишь бы человек этот, встреченный ими и вторгшийся, ушел по-тихому. Лишь бы исчез.
Фиолито рыскал в комоде и под ковром, откидывал диванные подушки и копался в настольной лампе, он шарил за картинами и в камине. Но не догадался поискать в цветочном горшке. Потому что разве он мог представить себе, что ожерелье лежит там?
БРЯНСКИЙ. Я ее покинул. Покинул, как всегда.
И тот ушел. И исчез.
Атаман перерыл весь дом. Мимми и Петер бегали за ним по пятам и хихикали, глядя, в каких дурацких местах он умудряется искать жемчуг.
ВАЛЕРИЯ. Ты доиграешься, она подаст на тебя в суд.
— Если бы я была так же глупа, как ты, Фиолито, — сказала Мимми, — я бы повесилась на своих собственных усах!
БРЯНСКИЙ. Лера, прошу тебя, не говори так о моей жене. Она добрая, несчастная женщина.
За месяц или полтора случай будто бы выветрился, но однажды Терехов, придя к Вале, сказал, как говорил обычно; «Пойду в гастроном. Слетаю. Надо же купить чего-то на вечер», — а она увязалась за ним. «Валя, я сам схожу», — сказал Терехов и остро почувствовал, что ее сопровождения он почему-то не хочет. Он даже не понял почему. Даже удивился, как удивляются самому себе.
ВАЛЕРИЯ. Дура она, дура…
Обычно за покупками ходили то он, то она, но не вместе — так получалось.
И тут Фиолито до того разозлился, до того разозлился, что начал оглядываться вокруг — чем бы таким запустить в Мимми. Все трое снова были в гостиной, потому что незадачливому искателю жемчуга взбрело в голову проверить, не висит ли драгоценность где-нибудь на гвоздике в камине. Вот тогда-то он и рассердился на Мимми. Единственным метательным снарядом, который Фиолито смог раздобыть, оказался цветочный горшок. Разбойник поднял его над головой. Петер и Мимми закричал от ужаса при мысли об ожерелье! Фиолито швырнул горшок в Мимми, но она отскочила в сторону. Горшок грохнулся на пол и разбился. Среди обломков лежало ожерелье!
БРЯНСКИЙ. Прекрати, она благородный человек. Она никогда не пойдет по инстанциям. А теперь познакомься: Вадим Саяпин. Мой друг и гениальный художник.
— Посиди дома — одному в магазине проще, — говорил Терехов и слышал свой собственный странный голос.
— ХА-ХА-ХА! — загоготал Фиолито, увидев то, что искал. — Я нашёл! Наконец-то!
ВАЛЕРИЯ. Очень приятно.
— Ничего не проще.
Он поднял изящную вещицу своими гнусными разбойничьими пальцами. Тут уж Петер не в силах был ему помешать.
Он шел с сумкой, Валя шла рядом — и впервые он понимал, что на них смотрят. Их видят.
Саяпин кивает.
— ХА-ХА-ХА! — продолжал гоготать Фиолито, вылезая из окна спальни.
— Может быть, вернешься? — попросил он.
— Н-нет, — сказала она, жмясь к его плечу.
Сорок разбойников снова встали друг на друга, чтобы помочь своему предводителю спуститься вниз. Мимми поспешила к окну и, просунув в окно руку, дёрнула Фиолито прямо за длинный ус. Атаман ничего не мог поделать, лишь слегка дрыгнул ногой от боли. Живая башня пошатнулась, разбойники посыпались вниз, да так и остались лежать под окном большой кучей.
БРЯНСКИЙ (прошелся по комнате). Водки!.. Есть в этом доме водка?
— Ну хотя бы иди прилично.
ВАЛЕРИЯ. Ты – уже. Завелся. Опять на неделю?
Но ожерелье… ах, ожерелье теперь находилось в руках Фиолито. А Фиолито вместе с сорока своими разбойниками исчез в дремучем тёмном лесу, когда они наконец выбрались из кучи-малы.
— Что тут такого?
БРЯНСКИЙ. Вздор! Мне все простят. В этом городе нет ни одного человека, который мог бы связать пару слов. По микрофону, разумеется. В этом городе я король, нет, не король, я император – ясно? – император репортажа. (Прошелся.) Водки!
— Ты очень расстроилась, что у тебя отняли эту драгоценность? — спросил Петер Мимми.
— Мы на улице все же. Не дома.
ВАЛЕРИЯ. Не рычи. Познакомься с Галкиным мужем.
Она же хлопнула себя по животу и так расхохоталась, что чуть было с ног не свалилась.
Он в меру попал, задев ее словом и царапнув, — теперь она не висла и не ластилась к нему, просто шла рядом. Постукивала каблучками. «Замухрышка, конечно, — подумал неожиданно Терехов, — но ведь знакомых вокруг никого...»
БРЯНСКИЙ. Что?.. Ага… Весьма охотно. (Протягивает руку.) Егор Брянский.