Акимов спал в неудобной позе, уткнувшись лбом в стол, больная рука свешивается до пола, рядом валяется выпавший карандаш. Бумаг и папок было тут так много, что самому лейтенанту места едва хватало. И все они были разложены с тщательностью отчаяния, по старой заповеди записного неряхи: «Не убираешься — сложи ровно».

Ничто не реально.

Колька потряс его за плечо:



— Сергей Палыч.

Глаза у Лавинии по-прежнему открыты.

Тот проснулся, поднял голову, огляделся ошалело:



— А, что? Который час?

Это не может, не может быть реальным.

— Первый. Сергей Палыч, тут буза какая-то, на «Летчике», Нестерова, пять.

Телефон Лавинии звонит без умолку.

— Так а чего сюда-то? — недовольно спросил Акимов, морщась и растирая плечо. — Звонили бы ноль-два.

Луиза переживет и это.

— Попросили — я вот передал.

Мне просто нужно время, думает она. Мне просто нужно еще немного времени.

— Кто еще попросил?



— А я почем знаю? Военный какой-то. Орден у него, Красного Знамени. И баба еще…

– Дорогая!

Акимов лишь отмахнулся.

Когда ей хочется, Луиза может очень хорошо подражать голосу Лавинии. Ей очень знаком ее голос. – Дорогая… Мими… ужасно, ужасно извиняюсь!

— Все, все, понял. Иду.

– Ты где?

— Мне с вами? — спросил Колька, но Сергей, уловив характерные признаки (нервы и подергивание), великодушно отпустил его:

– А ты еще в «МС»?

– Хэл сказал, что ты уехала. Он сказал, что тебя вырвало.

— Беги, беги, я сам, — и, хмыкнув, заметил: — Небось специально тащится еле-еле, чтобы нагнал.

– Ну, бывает… дорогая. Нужно хоть секундочку передохнуть, вот и все.

…Может, он и недоопер, но тут не ошибся: Николай без труда нагнал Олю, которая в самом деле едва плелась.

– А ты где?

— Крепление сбила, — сердито и неумело соврала она, отворачиваясь.

И Луиза думает: блин, блин, блин.

— А чего лыжи не снимешь? — добродушно попенял парень, быстро отстегнул свои, встал на колени, отщелкнул Ольгины, само собой, абсолютно исправные крепления. Связав обе пары лыж, взвалил их на плечо. Некоторое время шли молча, потом Оля, которую распирало невыносимо, задала универсальный вопрос:

И Луиза думает: пусть мир замрет, хоть на секунду, на столько, что все снова встало на свои места.

— Вот что в голове у таких дамочек?

– Я так напилась! – скулит Мими. – Перед глазами все плывет. Приезжай, вместе оттянемся!

Он солидно поддакнул:



— В самом деле, что?

Луиза тащит неподвижную Лавинию по танцполу.

Опытный в общении с этой отдельно взятой красавицей и умницей, он предпочитал сначала выяснить предмет дискуссии, а до того огульно поддакивать.

Это не может быть последним, что видит Хэл. Это не может быть последним, что видят все.

— Пьяная, вылетает на мороз в туфлях, несется под горку, в лес. Потом начинается: спаситепомогите, меня, несчастную, ссильничали…

Ей просто нужно, чтобы Лавиния оставалась живой еще несколько часов.

— Или что похуже, — со знанием дела добавил парень, — может, гулящая?



Оля, вздернув нос, глянула снизу вверх и все же свысока:

– Встретимся в болгарском баре, – предлагает Лавиния. Лавинию всегда, всегда тянет на приключения. – Я сейчас в такси. Уже лечу, дорогая, клянусь.

— Само собой, какая же еще! Рыжая, вырез до пупка, когти полированные, да еще и губы крашеные — фу!

– Ты приедешь?

Колька, вспомнив пьяницу-красавицу, лишь ухмыльнулся.

– Да, конечно, приеду.

— Интересно, что за военный? — вслух размышляла Оля. — Никогда его не видела.

– И Луиза тоже?

В «Летчике-испытателе» народу было мало, и все наперечет. Упрямых зимовщиков знали в лицо, и не только письмоносица товарищ Ткач. Летчики запросто, не чинясь, как простые землеходящие, наведывались в магазины, смотрели кино, бегали на лыжах. Согласившись, что тоже никогда его не видел, Колька замолчал.

Кислая, грустная усмешка.

– Господи, нет, – отвечает Лавиния. – По правде говоря, она мне как-то немного надоела.

В окне Гладковых было светло. Вера Вячеславовна трудилась.



— Чайку попьешь? — спросила Оля, берясь за дверную ручку.

Не так трудно, как покажется, стянуть с Лавинии платье. Не так трудно, как покажется, смыть с него пятна, надеть и набросить на спину палантин из лисьего меха. Лавиния окоченела, но почти не сопротивляется.

Колька представил себе Гладкову-старшую, неестественно спокойную, осунувшуюся, с покрасневшими, но неизменно сухими глазами, и снова без тени духов, цветных платочков, сережек.

С волосами посложнее – ведь теперь она может зачесать их назад, потом вверх, чтобы все выглядело так, будто Лавиния пыталась их аккуратно заколоть, но у нее ничего не получилось. (Лавинии никогда не удается тщательно заколоть волосы, ни разу.)

«Нет, не хочу», — решил парень и отказался:

— Что ты, неловко, поздно уже.

Она красит губы помадой Лавинии.

Поцеловались и распрощались.

Душится духами Лавинии.

Задергивает занавеску в душе.

… На обратном пути Колька размышлял: а ведь неприятно будет приходить домой, а бати нет. Отец, он такой тихий, даже незаметный, никогда не лезет с нотациями, не дает советов, когда не просят. Не как иные: так, я все понял, сейчас наставлю — а сам дурак дураком. Нет, отец молча занимается своими делами, не чураясь при этом ни прибраться, ни окна помыть, ни собрать поесть. Кисель сварить или свой знаменитый борщ с мозговой костью, вареное мяско с которой полагалось, тонко настрогав, поглощать, погрузив его в самодельную горчицу — вырви глаз…



Конечно, не это главное. Просто Колька и самому себе бы никогда не признался, как до сих пор чертовски рад, что отец жив и что со времен его возвращения никак не может ни нарадоваться этому факту, ни намолчаться с ним. Разговаривали-то они, как и положено мужикам, редко.

Лавиния выкладывает их селфи в такси. «Лучшие подруги».

Выяснилось, что и у Пожарских горел свет.

Оно получает пятнадцать «лайков» за четыре минуты.

— Ты что, меня ждешь? — сурово вопросил Колька.



Игорь Пантелеевич тотчас возразил, указывая на бумаги и какие-то немецкие журналы, разложенные на столе:

Лавиния представляется таксисту по имени. Она очень виртуозно болтает об искусстве и жизни, о том, что если очень хочется искусства, то можно себя сделать произведением искусства. Можно создать самого себя.

— Конечно, нет, тружусь вот. Замерз, что ли? Чайку?

– По-моему, люди не осознают, какой свободой они обладают, – разглагольствует она, когда такси подъезжает к углу Ривингтон-стрит и Эссекс-стрит. Она дает ему на чай наличными, хотя обычно так никто не делает, так что он ее вспомнит, и очень охотно.



И тотчас отправился на кухню.

Лавиния загружает в «Фейсбук» еще одно фото: на нем Ривингтон-стрит, небо, звезды, фонари. Забудь, Джейк, ставит она подпись, это Чайнатаун. На самом деле это Нижний Ист-Сайд, но Лавинию это не остановит, потому как Лавиния верит, что Искусство благороднее и важнее истины. Она заявляется в болгарский бар.

Вымывшись и переодевшись, Колька чаевничал, пристроившись с другого края стола. Уютно светила лампа, за задернутыми занавесками шел плотный снегопад. Отец, сверяясь с записями и словарями, что-то обмозговывал, вычерчивал, иной раз впадая в особый транс, глядя в стену, на которой, кроме ковра, изучать было нечего. Молчали, как положено, но Колька совершенно очевидно понял: тоскливо будет без бати.

Мими посылает ей массу эмодзи: львы, тигры, медведи.

«Буду через секунду», – отвечает Лавиния.

Обязательно зайди в ледяную клетку.

Глава 6



Вот как все устроено в болгарском баре.

И ведь точно помнил Сергей, что надо бы заскочить к Остапчуку, мстительно сдернуть этого опытного: пускай поработает тоже, а спохватился лишь у ворот дома пять по Нестерова.

Раздеваешься – получаешь рюмку бесплатно. Занимаешься сексом на стойке – получаешь бутылку бесплатно. Тридцать долларов – и можно зайти в советскую ледяную клетку, надеть настоящую винтажную советскую военную форму, которую выдадут, и советскую шапку-ушанку, а потом бармен заберет у тебя телефон и будет снимать тебя через стекло, пока ты пьешь столько водки, сколько сможешь выпить из сделанной изо льда рюмки, пока она не растает.



«Совсем из ума выжил. Куда вот опять побежал, под горочку с песней? И зачем я вообще поперся сам? И что там за буза, что нельзя позвонить ноль-два, как все нормальные люди? Опять, поди, ерунда на мою голову».

Вот Мими в советской ледяной клетке. Вот она голая, кроме трусиков, и в советском военном кителе. И еще в шапке-ушанке.

Калитка скрипнула, выглянул человек, протянув руку, представился:

Она прижимается к стеклу, и мужчина, которого Луиза раньше никогда не видела и больше никогда не увидит, целует Мими сзади в шею и запускает пальцы ей в трусики.

— Инженер-полковник Кузнецов, Максим Максимович. С кем имею честь?



Акимов отрекомендовал сам себя участковым, спросил:

Лавиния кладет на стойку карточку Лавинии.

— Что все-таки у вас стряслось?

Она объясняет, что хочет, чтобы все выпитое вон той пьяной девушкой записали на ее счет.

— Прошу вас, товарищ, — и, развернувшись, последовал к дому.

Она фотографирует Мими. Выкладывает фото в Интернет. Ставит хештег. Беовульф Мармонт ставит лайк.

Ничего и не оставалось, как последовать за ним. Лица хозяина Акимов не разглядел, понял лишь, что человек нестарый — шаг упругий, резкая отмашка. Дошли по расчищенной дорожке до дома, хозяин отворил дверь, вошел первым.



Когда Мими вываливается наружу, Лавиния подхватывает ее.

Сергей огляделся. Он припомнил, что дача эта пустовала долго, казалось бы, за ее заколоченными окнами должны развиться обычные при таких обстоятельствах напасти — сырость, грибок, жучок или что там заводится. Ничего подобного тут не наблюдалось. Напротив, судя по всему, недавно закончили ремонт, и дом, изначально летний, теперь был доведен до ума так, что на улице мороз, а тут тепло, как на курорте.

– Дорогая!

Мебели и скарба немного, но все к месту, уютно. В ярко освещенной прихожей зеркало в богатой оправе, лосиные рога, на них папаха, ушанка и женская шапочка из меха неведомой зверушки. У тумбы две пары мужских валенок и изящные женские сапожки. На вешалке, бережно пристроенная за плечики, шинель.

– Лавиния?

Лавиния шепчет ей из-за спины на ухо, ее волосы падают Мими на плечо, ее обдает ароматом духов:

Вторую Кузнецов как раз скидывал с плеч. И как раз сверкнул орден Красной Звезды: не ошибся глазастый Пожарский.

– Ты уж меня прости, что я заставила тебя ждать.

– Ты-где-была-я-по-тебе-скучала-я-так-по-тебе-скучаю.

«Откуда это он, эдакий, среди ночи да при параде?»

Мими даже на ногах не стоит.

Глаза привыкли к свету, Акимов смог разглядеть хозяина. Лет под сорок, высокий, поджарый, в отлично пошитой форме. Внешности самой обычной: продолговатое лицо, волосы темные, с проседью, вьются, лоб высокий, широкие брови, срощенные над переносицей. Глаза карие, нос удлиненный, с заметной горбиной, тонкие губы, подбородок треугольный, выдается, выскоблен до синевы.

– Я тебе еще выпить принесла.

По-прежнему не пускаясь в разъяснения, Кузнецов отворил дверь и кивком пригласил Акимова подойти. Было в его манерах нечто эдакое, превосходящее по властности полковника, — генерал, не то и маршал.

Она силой сует бокал в руки Мими.

Сергей заглянул в помещение, оказавшееся уборной. Там было распрекрасно, как в музее: стены и пол отделаны невообразимой плиткой, новехонький сияющий унитаз и поразительная, пожалуй, что и медная, ванна на толстых львиных ногах, с кольцами на бортах.

– До дна!

И в этой красоте, откинув голову, уронив челюсть и выставив кадык, лежал мертвец.

Мими пьет до дна. Мими шатается.

Бледная до синевы кожа, на которой курьезно выделяется темная бородавка на крыле носа, провалившиеся глазницы, острота черт — все говорило о том, что «Скорая» тут не нужна.

Мими подносит ко рту ладонь, словно ее вот-вот вырвет.

Кипенно-белый ворот рубахи колом стоял над красной водой, торчали колени, обтянутые галифе. Тускло поблескивали защелки помочей. Рукава рубахи были ровненько, тщательно подвернуты до локтей, обе руки чинно, покойно лежали вдоль тела, ладонями вверх. На запястьях зияли две глубокие раны — изначально тонкие, теперь расползшиеся, с набухшими, пористыми краями разошедшейся плоти.

– Я-так-боялась-Лавиния.

Вокруг толпа народу. Темно. Все танцуют.

И ведь до такой степени, отчаянно замученным был Акимов, настолько в больной голове было пусто и гулко, что хватило его лишь на то, чтобы, пощупав пульс, буркнуть:

– Я-так-боялась-что-ты-на-меня-разозлилась.

— В таких случаях все-таки принято «Скорую» вызывать.

– Я не могу на тебя злиться, – отвечает Лавиния. – Я люблю тебя!

Полковник скривил рот:

– Я по тебе скучала, – бормочет Мими. Глаза у нее смотрят в разные стороны. Лавиния все время вне поля ее зрения. – Ты понятия не имеешь.

— Шутите вы так, товарищ? Какую «Скорую»? Тут все три литра, как на скотобойне.

– Селфи! – кричит Лавиния.

Сергей соображал: «Нет никакого смысла сейчас детально шарить — все равно надо идти к телефону, вызывать врача, понятых… опергруппу-то? А стоит ли? Картина очевидная, даже если вспомнить указания на недопустимость хвататься за первую напрашивающуюся версию. А вызову — приедут и в ор: чего дергаете опергруппу, своих глаз-мозгов нет?»

Они фоткаются.

Было такое пару-тройку раз.

Лавиния наклоняется, целуя Мими в щеку, черты ее лица скрыты ушами шапки, так что лица ее по-настоящему не разглядеть.



Он осторожно обнюхал полуоткрытые губы погибшего — так и есть, выхлоп, и нешуточный. Увидев на его пальце обручальное кольцо, спросил:

Лавиния выкладывает и эту фотку.

— Женат? Кому сообщить?

– У нас сегодня будет хороший вечер, так?

— Вот как раз по этому поводу… — начал было Кузнецов и вновь замолчал, потирая лоб.

– Самый лучший, – отвечает Лавиния.

Акимов подождал продолжения, не дождавшись, спросил:

Они вместе уплывают в толпу.

— Ну что?

Она оставляет Мими в объятиях мужчины, который раньше ее уже щупал.

— Видите ли, товарищ, именно с этим моментом связана была моя просьба позвать вас. Я должен объяснить. Это мой друг, давний. Капитан Павленко, Иван Исаич, казначей увээр семь. Квартирует на этой даче, временно.



Сергей наконец прозрел:

Четыре часа утра. Лавиния еще жива.

«Вот где я его видел. Этот новый Верин снабженец, который ей подряд с военстроем подладил».

Что бы с ней сегодня ночью ни случилось – это Луизу не волнует.

Из военного городка часть перевели, а расквартировали строителей, участок военработ номер семь, которых подрядили на ремонт подъездной дороги к текстильной фабрике. Вот этот-то отставник, инженер-полковник, который недавно устроился на фабрику в отдел снабжения, и уладил дело с подрядом. Акимов сам в части не был, но этот товарищ по поручению командования части звал Сорокина на «прописочный» банкет, что по случаю прибытия строителей был закачен на территории. Не бойца послали, а инженер-полковник прибыл нарочно за рулем черной «Победы».

Еще немного, и у нее тоже появится алиби.

«Кстати, она не тут ли? Может, и телефон не нужен?»

Это следующий логический шаг, думает Луиза, как только кого-нибудь убьешь. По крайней, она так полагает.

— Машина где ваша?



— Моя? — удивился хозяин. — Нет у меня машины. Не мой, служебный транспорт.

Луиза посылает Мими сообщение уже со своего телефона.

— Понятно, — вздохнул Акимов. Значит, придется-таки тащиться к соседям.

Вы где, народ?

— Вы не откажетесь пройти со мной в седьмой дом?

Лавиния с тобой?

— Пожалуйста, только зачем? Боитесь, что я его в сортир спущу?

Мне нужны ключи.

— Не то чтобы… — начал было мямлить Сергей, но Кузнецов справедливо заметил:



— Товарищ Акимов, если бы я хотел скрыть что-то от власти, не стал бы за вами посылать.

В четыре часа утра Луиза звонит Рексу.

— Так почему не позвонили ноль-два, как положено?

– Извини, – говорит она. – Прости, я не знала, кому еще позвонить.

— Я и пытаюсь втолковать, — проворчал полковник, начиная раздражаться. Гладко выбритые скулы заалели. — Момент личного характера имеется. И еще одна персона.

– У тебя все нормально?

— А. Понимаю, — наконец сообразил Акимов, припомнив рапорт Пожарского, — так можем и ее прихватить, персону-то.

Для четырех утра у него очень бодрый голос.

Тонкие губы дрогнули, можно сказать, что Кузнецов улыбнулся, и оттого лицо у него стало куда приятнее. Мрачноват инженер-полковник, если не сказать угрюм.

– Просто… У меня нет ключей.

— Если только волоком. Идти она не может.

– Лавиния… она уехала и Мими после бурлеска, где мы… не важно.

Акимов вздохнул. Кузнецов, помявшись, решился:

– У нее твои ключи?

— Товарищ оперуполномоченный, покурим? Давайте попробую по возможности все обсказать подробно.

– Есть всего один комплект, – объясняет Луиза. – У меня его нет. Она не подходит к телефону.

– А ты с ней не поехала?

– Она меня не приглашала.

Глава 7

Она слышит, как Рекс выдыхает в трубку.

Они вышли на кухню.

– Приезжай, кофе попьем, – говорит он.

— Прошу вас, — Кузнецов указал на стул, придвинутый к роскошному дубовому столу.



«Накрыто на троих. Самовар, чайные приборы — чашки, блюдечки, варенье, две рюмки, фужер, полбутылки шампанского. Любопытно. Что, товарищи военстроители шампанское из рюмочек потребляют?»

Лавиния заходит в туалет в круглосуточной закусочной. Выходит оттуда Луиза.

Полковник, отодвигая стул для себя, чем-то звякнул, и, рыча, прокатилась по доскам пола бутылка.



— Вот косолапый, — выругал себя хозяин, поднимая пустую посуду.

Волосы у нее стянуты в хвост. На ней мини-юбка, очень похожая на ту, что ее заставили надеть в «МС» (сейчас уже без толку думать об этой работе, ее она тоже потеряла), сверху свитер, вульгарный и с блестками, делающий ее похожей на Афину Мейденхед, но теперь ей нужно суметь доказать, что она так и не попала домой.

«Молдавский-то коньячок. Ах да, откуда их перевели-то? Вроде бы Кишинев, Николаич упоминал. К этому и коньячок…»

Она очень аккуратно сворачивает платье Лавинии и кладет его в пластиковый пакет на тот случай, если оно ей вдруг понадобится.

Полковник предложил сигарету «Кэмел». Выкурили по одной в молчании — Акимов с превеликим удовольствием, хозяин — без, очевидно, за компанию, старательно обдумывая, с чего начать. И, наконец, заговорил:

Иногда Луиза поражает саму себя.

— Ивана бросила жена. Красивая, но стерва, вертихвостка, а у него к тому же силенок поубавилось после ранения.



Сергея как будто дернуло, рука сама потянулась к плечу.

Луиза встречается с Рексом в Ист-Виллидж, неподалеку от его квартиры. Они идут в круглосуточную забегаловку с подачей вареников под названием «Веселка», где стены расписаны сценами из старой нью-йоркской жизни, садятся у окна под галогенной лампой и глядят, как с каждым мгновением отступает темнота.

— Сбежала она с одним снабженцем… не хочу ругаться при покойнике. Ваня переживал, любовь с детства и всяко-прочее. Виду не показывал, мужик, не тряпка, но тоска ела. Решил я, дурак, утешить его, пригласил Галину… ну, Ивановну. Сослуживцы, можно сказать: она счетовод в 7-м Участке военработ (УВР), он казначей, думаю, поймут друг друга.

У Рекса мешки под глазами. На нем блейзер.

— С чего ее вдруг?

– Не надо было из-за меня так наряжаться, – говорит Луиза.

Полковник снова смутился, но махнул рукой:

Они молча сидят уже десять минут, едят жирные вареники, пьют отдающий гарью кофе и смотрят друг на друга.

— А, пес с ней. Скажу, вы мужчина, поймете. Галина — моя бывшая любовница. Я вдовец, жена, сын сгинули при бомбежке… не устоял. Так-то я не любитель, ненадежный народ, глуповатый, с тараканами.

– Я не наряжался, – отвечает Рекс. – В смысле… в том смысле, что нет. То есть… – Он снова отхлебывает кофе.

Акимов попытался побороться за справедливость:

Он вздыхает. Луиза молчит.

— Вы не преувеличивайте.

– Послушай, – начинает Рекс. – Я уверен, что она скоро явится домой. Раньше она такого не проделывала?

— Так я своих знакомых имею в виду, — уточнил хозяин, — видать, только мне не везет. Вот директор нашей текстильной фабрики, как ее бишь… Гладкова. Толковый товарищ администратор.

– Иногда. – Она поднимает на него глаза. – Но не так поздно. – Луиза сглатывает. Сейчас ей нужно быть очень осторожной. – То есть… по-твоему, с ней ничего не случилось?

Сергей промолчал, гордясь своей сдержанностью. Полковник поднял угол рта в знак улыбки:

Может, на Лавинию нападут и ограбят в каком-нибудь переулке. Может, она поскользнется и упадет в парке, ковыляя домой. Сейчас Луиза не может об этом думать.

— Коньяку желаете?

Луиза лишь может сосредоточиться на том, чтобы не закричать.

Акимов застеснялся.

– Ты получила ответ от Мими?

— Прошу, без чинов. — Кузнецов выставил на стол два сияющих бокала, извлек из заветного погребца флягу и свинтил крышку.

Луиза пожимает плечами:

Ноздри Сергея задергались — подобный запах он обонял лишь раз, в Нормандии, и помнил до сих пор: «Теперь вот и французский. Отменно у него со снабжением».

– Пока нет.

— Итак, Галина, — продолжил полковник, гоняя коньяк по бокалу, — дочь деятеля из Генштаба и замужем, между нами, за товарищем из госбезопасности. И, главное, сразу не призналась, каково? Пудрила мозги, моталась ко мне, а мужу свистела, что в ночной санаторий ездит, в связи с нервным переутомлением…

– У тебя нет ключей, – говорит Рекс. Говорит так, словно ему ее очень жаль.

Акимов, отхлебнув амброзии, неопределенно хмыкнул.

– Это какое-то правило совета дома.

— Потом еще надумала себе нечто, какие-то перспективы, пожелала большего. Начала предъявлять права и бабские скандалы закатывать. Прекратил я все это.

– Разумеется, – говорит он.

Выпили, Кузнецов предложил еще сигарету, Акимов не отказался.

– Разумеется, – соглашается Луиза. – Извини… прости… не надо было мне тебя будить. Не ради этого. Просто… я не знала, кому еще позвонить.

– Я рад, что ты позвонила, – отвечает Рекс. – Мне нравится говорить с тобой.

— Составила она нам компанию. Сидели втроем, беседовали. Смотрю: поладили. У меня выдался трудный день: с утра по кабинетам, собраниям — заседания, болтология. Короче, утомился я, будто камни ворочал. Извинился, пошел наверх — да так в кресле и отрубился, при полном параде. С час проспал — как вдруг будто дернуло, — полковник снова потер лоб, да так, что и у Акимова шрам задергался, — вы фронтовик, знаете, бывает иной раз.

– Если она узнает…

Сергей утвердительно кивнул. Ничего себе коньячок, как разливается бодрость по жилам, с каждым глотком даже как-то силы прибавлялось, уверенности. Хоть ежедневно такое лекарство принимай.

– Нам конец, – заканчивает Рекс, и Луизе стоит огромных усилий, чтобы не содрогнуться.

— Встал я, спускаюсь ополоснуть физию — а Иван вот. Проверил — пульса нет. И Галины нет. Дверь входная нараспашку, сапоги ее у тумбы. В одних туфельках по сугробам усайгачила…

За окном занимается рассвет, и розоватые пальцы тянут тени от входа в закусочную.

— Что же случилось?

– Мне не по себе, что я втягиваю тебя в неприятности, – говорит Рекс.

Полковник вздохнул:

– Не втягиваешь, – отвечает Луиза. – Нет… это я во всем виновата, уж поверь.

— Не знаю, что тут было. Может, повздорили, или позабыла заранее Ване сообщить, что замужем, а он огорчился. Я так в одних сапожках полетел за этой психической, и хорошо, что успел. Хорошо, что пионеры на лыжах встретились.

– Я знаю, что так нельзя, – произносит Рекс. – Знаю. – Он выдыхает. – Она хороший человек, в глубине души. Разве нет?

Помолчали. Кузнецов заявил прямо, уже без обиняков:

Луиза уже даже не знает.

— Понимаете, к чему может огласка привести?

– Может быть.

Акимов пошевелил пальцами, обозначая собственные колебания, спросил:

– Просто… она…

– Немного слишком?

– Да, – соглашается Рекс. – Просто… немного слишком. – Он вздыхает. – Несправедливо с ее стороны… требовать от тебя слишком много.

– Нормально, – говорит Луиза.