Николас Спаркс
У меня болит нога. Она болит уже целый год. И уже ровно год я лежу в постели. Наверно, поэтому моя мама такая печальная. Конечно, всё из-за моей ноги. Однажды я даже слышал, как мама говорила папе:
– Да, я здесь живу, – ответил я с улыбкой. – Правда не знаю, надолго ли задержусь.
– Старик умер, – произнесла незнакомка. – Тот, что жил здесь до вас. Его звали Карл.
— Знаешь, по-моему, Йёран уже никогда больше не сможет ходить.
– Знаю. Это был мой дедушка.
– Вот как. – Она засунула руку в задний карман джинсов. – Он угощал меня медом.
Ясное дело, она не думала, что я услышу эти слова. И вот я целыми днями лежу в кровати, читаю, рисую либо что-нибудь строю с помощью моего конструктора. А когда начинает смеркаться, мама приходит и говорит:
– Очень в его духе. – Наверняка я не знал, но почему-то захотел так сказать.
– Он часто обедал в «Фактории», – сообщила девушка. – Всегда был вежливым.
— Зажжем лампу, или тебе хочется, как всегда, посумерничать?
«Фактория[2] ленивого Джима» – невзрачный магазинчик, каких полным-полно в южных штатах, – существовала здесь дольше, чем я себя помню. Дедушка водил меня туда всякий раз, как я приезжал. В домике размером с гараж на три машины имелась крытая верандочка, а также продавалось все, начиная с бензина, молока и яиц и заканчивая рыболовными снастями, наживкой и запчастями для машин. Рядом стояла парочка допотопных бензоколонок – картой не расплатишься, – а еще в «Фактории» готовили еду на гриле. Однажды я нашел в магазине пакет с пластмассовыми солдатиками, зажатый между пачкой зефира и ящиком с рыболовными крючками. Товары безо всякой системы громоздились на полках или висели на стенах, однако я с детства считал этот магазинчик одним из крутейших на свете.
– Ты работаешь в «Фактории»?
Я отвечаю, что хочу, как всегда, посумерничать. Мама снова выходит на кухню. Вот тут-то и стучит в окошко господин Лильонкваст. Живет он в стране Сумерек, в стране между Светом и Тьмой. Еще она называется — страна, Которой Нет. Каждый вечер сопровождаю я господина Лильонкваста в страну между Светом и Тьмой.
Девушка кивнула.
– А зачем вы разбрасываете шарики от моли?
Никогда не забуду, как он взял меня с собой туда в первый раз. Тем более, что это произошло в тот самый день, когда мама сказала папе, что я никогда больше не смогу ходить. Вот как все это случилось.
Я опустил взгляд на коробочку – совсем забыл, что ее держу.
– Утром видел на веранде змею. Говорят, нафталин их отпугивает.
Поморщившись, девушка отступила на шаг.
Смеркалось. В углах сгустился мрак. Зажигать лампу мне не хотелось: ведь я только-только слышал, о чем мама сказала папе. Я лежал и думал: неужто я и вправду никогда больше не смогу ходить? Еще я думал про удочку, которую мне подарили на день рождения и которой, быть может, мне никогда не придется удить рыбу. И пожалуй, я даже чуточку всплакнул. Вдруг кто-то постучал в окно. Мы живем на четвертом этаже в доме на улице Карлбергсвеген. Потому-то я и удивился. Вот так штука! Кто бы это мог забраться на высокий четвертый этаж и постучать в окно? Ну, конечно же, это был господин Лильонкваст, он и никто иной. Он прошел прямо через окно, хотя оно было закрыто. Это был очень маленький человечек в клетчатом костюмчике с высоким черным цилиндром на голове. Он снял цилиндр и поклонился. Я тоже поклонился, насколько это возможно, когда лежишь в кровати.
– Что ж, я просто хотела узнать, кто теперь здесь живет.
– Кстати, меня зовут Тревор Бенсон, – представился я.
— Меня зовут Лильонкваст — Букет Лилий, — представился человечек в цилиндре. — Я расхаживаю по наружным, жестяным, подоконникам и смотрю, не найдутся ли здесь в городе дети, которые захотят побывать в стране между Светом и Тьмой. Может, ты хочешь?
Она подняла на меня глаза и, набравшись смелости, задала вопрос, который явно не давал ей покоя:
– Что у вас с лицом?
— Я не могу нигде побывать, — ответил я, — ведь у меня болит нога.
Конечно, она имела в виду шрам, тонкой чертой пролегавший от линии роста волос до подбородка. Я еще раз убедился, что девушка очень юна: взрослые обычно не спрашивали прямо, притворяясь, что ничего не замечают.
– Меня ранил минометный снаряд в Афганистане. Несколько лет назад.
Господин Лильонкваст подошел ко мне, взял меня за руку и сказал:
– Ого. – Девушка потерла нос тыльной стороной ладони. – Больно было?
– Да.
— Это не имеет ни малейшего значения. Ни малейшего значения в стране между Светом и Тьмой.
– Ух, – снова выдохнула она. – Пожалуй, мне пора.
– Хорошо.
Она вышла на дорогу и вдруг обернулась:
И мы вышли из комнаты прямо через окно, даже не отворив его. Очутившись на подоконнике, мы огляделись по сторонам. Весь Стокгольм тонул в сумерках, мягких, совершенно голубых сумерках. На улицах не было ни души.
– Не сработает!
– Что не сработает? – не понял я.
— А теперь полетим! — предложил господин Лильонкваст.
– Шарики от моли. Змеям на них плевать.
– Ты уверена?
И мы полетели. До самой башни церкви Святой Клары.
– Да это ежу понятно.
А дедушке – нет, подумал я.
— Я только перекинусь словечком с петушком флюгерным, на колокольне, — сказал господин Лильонкваст.
– И что же делать? Как избавиться от змей?
Немного помолчав, она ответила:
Но петушка флюгерного не оказалось.
– Может, переехать туда, где змей нет?
Я рассмеялся: чудачка та еще. Смеялся я впервые с тех пор, как сюда переехал. А может, впервые за долгие месяцы.
— В сумерки он отправляется на прогулку, — объяснил господин Лильонкваст. — Он облетает на своих крыльях весь квартал вокруг церкви Святой Клары, чтобы посмотреть, не найдется ли там каких-нибудь детей, которым очень нужно попасть в страну между Светом и Тьмой. Летим дальше.
– Рада была познакомиться. – Девушка зашагала прочь и тут, к моему удивлению, изобразила что-то вроде пируэта. – Я – Келли! – крикнула она.
– Приятно познакомиться, Келли!
Мы приземлились в Крунубергском парке, где на деревьях росли красные и желтые карамельки.
Когда ее фигурка скрылась за азалиями, я задумался, стоит ли дальше посыпать крыльцо нафталином. Я решил, что дела подождут до завтра. Захотелось выпить лимонада на веранде и расслабиться, – хотя бы потому, что психотерапевт настоятельно советовал мне отдыхать, пока еще оставалось свободное время.
Он говорил, что это поможет отпугнуть Тьму.
— Ешь! — стал угощать меня господин Лильонкваст.
Я так и сделал. Никогда в жизни не ел я таких вкусных карамелек.
«Тьмой» и другими загадочными словами мой психотерапевт называл ПТСР, или посттравматическое стрессовое расстройство. Когда я поинтересовался, почему, он объяснил, что все случаи уникальны и часть его работы – находить слова, точно отражающие чувства и настроение пациента, дабы постепенно вести его к выздоровлению. Работая со мной, доктор величал ПТСР «кризисом», «проблемой», «затруднением», «эффектом бабочки», «эмоциональной дисрегуляцией», «восприимчивостью к триггерам» и, наконец, «Тьмой». Так сеансы проходили живее, да и понятие «Тьма», признаюсь, описывало мое состояние ничуть не хуже прочих.
— Может, тебе хочется поводить трамвай? — спросил господин Лильонкваст.
После взрыва я долго пребывал в мрачном настроении. На душе было черным-черно, словно в беззвездную и безлунную ночь.
— Я не умею, — ответил я. — Да я никогда и не пытался.
Вначале я упрямо отрицал посттравматический синдром – впрочем, я давно прослыл упрямцем. Гнев, депрессия и бессонница сперва казались мне закономерными. Глядя в зеркало, я всякий раз прокручивал в голове произошедшее девятого сентября 2011 года на военной базе в Кандагаре. У дверей госпиталя, где я работал, разорвался минометный снаряд, – а я как раз выходил из здания.
— Это не имеет ни малейшего значения, — повторил господин Лильонкваст. — Ни малейшего значения в стране между Светом и Тьмой.
Мои слова про зеркало немного ироничны, ведь я уже не могу смотреться в него как прежде. Я ослеп на правый глаз, а значит, лишился восприятия объема. Собственное отражение напоминает мне старый скринсейвер с рыбками: почти настоящее, но не совсем, – и даже если я с этим свыкнусь, другие мои раны заметны, как одинокий флаг на вершине Эвереста. Про шрам на лице я уже упоминал; другие осколки испещрили кратерами мое тело, словно метеориты – Луну. Два пальца на левой руке – безымянный и мизинец – оторвало напрочь. Вдвойне прискорбно, учитывая, что я левша.
Мы полетели вниз на улицу Санкт-Эриксгатан и влезли на четвереньках в вагон с передней площадки. В трамвае людей не было, вернее, я думаю, там не было обыкновенных людей.
Вдобавок я лишился левого уха. Как ни странно, именно эта потеря опечалила меня больше всего. Голова без уха сделалась неестественной. Я казался себе странным, перекошенным, хотя раньше почти не обращал на уши внимания. Я вспоминал о них лишь изредка, да и то в контексте слуха. Однако попробуйте с одним ухом нацепить солнечные очки – и сразу поймете, отчего я переживал.
Я еще не упомянул о повреждениях позвоночника, из-за которых пришлось заново учиться ходить, и о стучащих головных болях, не утихавших долгие месяцы, – все это превратило меня в развалину. Впрочем, хорошие врачи из госпиталя Уолтера Рида меня подлатали. Точнее, подлатали то, что от меня осталось.
Зато там сидело много-премного удивительных старичков и старушек.
Как только я встал на ноги, моим здоровьем занялись в альма-матер – университете Джонса Хопкинса, где я перенес несколько пластических операций. Теперь у меня протез, который с трудом отличишь от настоящего уха, да и глаз выглядит здоровым, хоть толку от него никакого. Пальцы было не спасти – не собирать же по всему Афганистану, – зато пластический хирург уменьшил шрам на моем лице, превратив его в тонкую белесую полоску. След не исчез, однако дети не бросаются от меня врассыпную. Я себя успокаиваю, что шрам добавляет мужественности, что за маской мягкого, учтивого мужчины люди видят храброго бойца, прошедшего огонь, воду и медные трубы. Или вроде того.
— Они все из народца страны Сумерек, — сказал господин Лильонкваст.
Бомба покорежила не только мое тело, но и всю мою жизнь, включая карьеру. Я не знал, что делать с собой и своим будущим; как справляться с болезненными воспоминаниями, бессонницей, приступами гнева и другими безумными симптомами ПТСР. Дела мои шли под откос, пока я не достиг дна. Очнувшись однажды в луже блевотины после четырехдневного запоя, я наконец-то решил обратиться за помощью.
В трамвае сидело и несколько детей. Я узнал девочку, которая училась классом младше меня в моей школе в те времена, когда я еще мог ходить. У нее, помнится, всегда было такое доброе лицо. Да и сейчас оно таким и осталось.
— Она уже давно бывает у нас, в стране между Светом и Тьмой, — объяснил господин Лильонкваст.
Мой выбор пал на психотерапевта по имени Эрик Боуэн, специалиста по КПТ и ДПТ – когнитивной и диалектической поведенческой терапии. По сути, и в КПТ, и в ДПТ определенное поведение помогает пациенту контролировать мысли и переживания. Если чувствуешь себя подавленно – выпрямись во весь рост; столкнулся с непосильной задачей – постарайся сбросить напряжение, выполняя легкие дела: сперва один простой шажок, затем – другой.
Я повел трамвай. Это оказалось совсем легко. Трамвай грохотал на рельсах так, что в ушах стоял шум. Мы нигде не останавливались, потому что никому не надо было выходить. Все просто катались, потому что это было весело. И никто не собирался выходить на какой-нибудь определенной остановке. Мы переехали мост Вестербрун, и тут трамвай спрыгнул с рельсов и нырнул в воду.
Работать над поведением сложно, – а в КПТ и ДПТ еще множество других аспектов, – однако я медленно, но верно начал приходить в себя и задумался о будущем. Обсудив с доктором Боуэном карьерные возможности, я понял, что скучаю по работе врачом. Я написал в университет Джонса Хопкинса – подал заявку на обучение в резидентуре[3]. На этот раз – по специальности «психиатрия». Думаю, Боуэну это польстило. Вероятно, благодаря нужным связям – ведь я уже там учился, к тому же был инвалидом войны, – мне все-таки дали зеленый свет. Начало учебы назначили на июль.
— Ой, что будет! — воскликнул я.
И только я получил письмо из университета, как узнал, что у дедушки случился инсульт. Это произошло в Исли – небольшом городке в Южной Каролине, о котором я ни разу не слышал от деда. Меня просили срочно приехать в больницу, потому что жить дедушке оставалось недолго.
— Это не имеет ни малейшего значения, — сказал господин Лильонкваст. — Ни малейшего значения в стране между Светом и Тьмой.
Как его угораздило попасть в Исли? Насколько я знал, он уже много лет не покидал Нью-Берн. Когда я добрался до больницы, дедушка едва разговаривал – лишь выдавливал отдельные слова, которые с трудом удавалось разбирать. Он говорил странные вещи. Пусть и нелепые, они задевали меня за живое, и я не мог отделаться от чувства, что дедушка пытается перед смертью сообщить мне нечто важное.
По воде трамвай ехал, может, еще лучше, чем по суше. И до того весело было вести его! Мы причалили чуть ниже моста Норрбрун, и здесь трамвай снова прыгнул на берег. Людей по-прежнему не было видно. И такими чудными казались пустые улицы и эти удивительные голубые сумерки!
Единственный родственник, я должен был организовать похороны. Конечно, дедушка хотел бы упокоиться в родном городе. Я отвез тело в Нью-Берн, заказал скромную панихиду, на которую пришло больше людей, чем я предполагал, – а потом долго слонялся по дедушкиному участку, снедаемый горем и чувством вины.
Господин Лильонкваст и я вышли из трамвая у королевского дворца. Кто потом вел этот трамвай, я не знаю.
Мои вечно занятые родители уделяли мне мало внимания, поэтому в детстве почти каждое лето я проводил в Нью-Берне. Мне так не хватало дедушки, что тоска отзывалась физической болью. Он был веселым, мудрым и добрым, с ним я всегда чувствовал себя старше и умнее, чем на самом деле. Как-то раз он позволил мне, восьмилетнему мальчишке, покурить кукурузную трубку[4]; он научил меня рыбачить на муху и разрешал помогать с починкой машины. Он поведал мне все о пчеловодстве и пчелах, а когда я был уже подростком, сказал, что однажды я встречу девушку, которая изменит мою жизнь навсегда. Я спросил, как я узнаю, она ли это, – и дедушка, подмигнув, ответил: «Если сразу не поймешь – ищи дальше».
— Поднимемся наверх и поздороваемся с королем, — предложил господин Лильонкваст.
— Ладно, — согласился я.
Из-за того, что случилось в Кандагаре, мне так и не удалось повидаться с дедушкой. Я знал, что он обо мне беспокоится, но не хотел рассказывать ему о демонах, с которыми боролся. Черт, я даже психотерапевту открывался с трудом. И пусть я знал, что дедушка не осудит, мне проще было держаться на расстоянии. Меня терзало, что он умер прежде, чем я наладил утраченную связь. Вдобавок ко всему, сразу после похорон мне позвонил юрист и сообщил, что я унаследовал дедушкин участок. Так я и оказался владельцем дома, где ребенком провел столько незабываемых летних деньков.
Я думал, что речь идет об обычном короле, но это было не так. Мы прошли через ворота замка и поднялись по лестнице в большой зал. Там, на двух золотых тронах, сидели король с королевой. На короле была золотая корона, на королеве — серебряная. А глаза их... Нет, никто не в силах описать их глаза. Когда король с королевой посмотрели на меня, мне показалось, будто огненно-ледяные мурашки забегали по моей спине.
Похоронив дедушку, я неделями размышлял о том, как много не успел сказать человеку, беззаветно меня любившему. Я то и дело вспоминал странные слова, произнесенные им на смертном одре, и все гадал, что же он делал в Исли. Это как-то связано с пчеловодством? Или он навещал старинного друга? А может, ехал на свидание? Вопросы не давали мне покоя. Я рассказал об этом доктору Боуэну, и тот посоветовал выяснить, в чем дело.
Господин Лильонкваст глубоко поклонился и сказал:
Рождественские праздники прошли незаметно, а с наступлением нового года я выставил на продажу свою квартиру. Риелтор предположил, что поиск покупателей займет пару месяцев, но – удивительное дело! – желающий нашелся почти сразу, и уже в феврале мы ударили по рукам. Летом меня ждала резидентура в Балтиморе, так что снимать квартиру смысла не было. Вспомнив о дедушкином доме в Нью-Берне, я решил: почему бы и нет? Наконец-то выберусь из Пенсаколы[5], подготовлю старый дом к продаже. А может, даже выясню, зачем дедушка ездил в Исли – и что, черт возьми, он пытался мне сказать.
— О, король страны между Светом и Тьмой! О, королева страны, Которой Нет! Дозвольте мне представить Вам Йёрана Петтерсона с улицы Карлбергсвеген!
Так я и оказался на веранде древней хижины, разбрасывая под дверью нафталиновые шарики.
Король заговорил со мной. Казалось, что заговорил огромный водопад: но я ничего не помню из того, что он сказал. Вокруг короля и королевы вереницей толпились придворные дамы и кавалеры. Внезапно они запели. Такой песни никто никогда в городе Стокгольме не слыхал. И когда я слушал эту песню, казалось, будто огненно-ледяные мурашки еще сильнее забегали по моей спине.
Кивнув головой, король произнес:
Вообще-то я хотел выпить отнюдь не лимонада. Дедушка называл так пиво. Одним из самых волнительных приключений моей мальчишеской жизни было сбегать для него за «лимонадом». Как ни странно, всякий раз я находил в холодильнике бутылку с этикеткой «Будвайзер».
— Вот так поют в стране между Светом и Тьмой. Так поют в стране, Которой Нет.
Через час мы с господином Лильонквастом снова стояли внизу на мосту Норрбрун.
Я же предпочитаю «Инглинг» от старейшей пивоваренной компании в Америке. К этому пиву меня приобщил Рэй Ковальски – старший товарищ из Военно-морской академии. Он родился в Потсвилле, штат Пенсильвания, – на родине «Инглинга» – и настаивал, что нет пива вкуснее. Забавно: Рэй вырос в семье шахтера, а сейчас, насколько я слышал, служит на атомной подводной лодке «Гавайи». Думаю, отец ему с детства втолковывал: чем меньше на работе свежего воздуха и света – тем лучше.
— Теперь ты представлен ко двору, — объяснил Лильонкваст, а немного погодя добавил: — Теперь мы поедем в Скансен. Тебе хочется поводить автобус?
Интересно, что бы сказали родители о моей теперешней жизни? Я ведь два с лишним года сидел без работы. Отец наверняка пришел бы в ужас; он отчитывал меня даже за пятерки с минусом и расстроился, когда я предпочел Военно-морскую академию, а не его альма-матер – Джорджтаунский университет – и не Йель, где он получил степень по юриспруденции. Каждое утро отец вставал ровно в пять, за чашечкой кофе читал «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс», а затем ехал в Вашингтон, где работал лоббистом на различные компании. Хваткий и настойчивый переговорщик, он всю жизнь посвятил заключению сделок и знал наизусть целые разделы налогового кодекса. У него и пяти его партнеров по бизнесу в подчинении находилось более двухсот юристов; на стенах отцовского кабинета красовались совместные фотографии с тремя разными президентами, полудюжиной сенаторов и бессчетным числом конгрессменов.
— Не знаю, сумею ли, — ответил я. Ведь я думал, что это труднее, чем водить трамвай.
— Это не имеет ни малейшего значения, — повторил господин Лильонкваст. — Ни малейшего значения в стране между Светом и Тьмой.
Отец не просто работал – он все свое время посвящал работе, проводил в офисе семьдесят два часа в неделю, а по выходным играл в гольф с клиентами и политиками. Раз в месяц он устраивал дома прием, куда съезжалось еще больше политиков и клиентов. А вечерами часто уединялся в кабинете, где его ждали срочные звонки, доклады, планы. Мысль о том, чтобы в середине рабочего дня отдохнуть на веранде с бутылочкой пива, показалась бы отцу сущим бредом: он же Бенсон, а не бездельник какой-то! Безделье, по его мнению, было худшим из зол.
Миг — и перед нами уже стоит красный автобус. Я влезаю туда, сажусь за руль и нажимаю педаль. Оказывается, я просто замечательно умею водить автобус. Я еду быстрее, чем ездил когда-либо кто-либо другой, и я нажимаю на гудок так, что кажется, будто мчится машина \"скорой помощи\".
Он никогда не проявлял ко мне особой заботы, однако не могу назвать его плохим отцом. Честно говоря, мать тоже не стояла часами у плиты и не заседала в родительских комитетах. Выучившись на нейрохирурга в университете Джонса Хопкинса, она постоянно выезжала на вызовы, всецело разделяя отцовскую увлеченность работой. По мнению дедушки, она из кожи вон лезла, чтобы скрыть свое происхождение, ведь появилась на свет она в маленьком городке, а ее родители даже в колледже не учились.
Когда въезжаешь в ворота Скансена, то немного в сторону по левую руку, на холме, возвышается усадьба Эльврусгорден* [1]. Это удивительно уютная старинная усадьба, где со всех сторон тянутся дома под одной крышей, а перед ними раскинуты приветливые зеленые лужайки. В стародавние времена эта усадьба находилась в провинции Хэрьедален.
Тем не менее я никогда не сомневался в родительской любви, пусть даже сроду не видел домашней еды, а фуршетов посетил больше, чем семейных походов с палатками. В Александрии[6] такие семьи – обычное дело. Со мной в элитной школе учились дети авторитетных, преуспевающих родителей, перенимая от них стремление сделать блестящую карьеру. Хорошие оценки здесь никого не удивляли, требовалось больше. От детей ждали свершений в спорте, музыке, а лучше – во всем сразу, и в придачу – популярности у сверстников. Признаюсь, и меня увлек этот круговорот; перейдя в старшую школу, я хотел только одного: не ударить в грязь лицом. Я встречался с самыми успешными девчонками, по годовым отметкам уступал лишь одному однокласснику, участвовал в чемпионате штата по футболу, исполнял пьесы на фортепиано.
Когда мы с господином Лильонквастом приехали в Эльврусгорден, там, на крыльце, ведущем в сени, сидела девочка. Мы подошли и поздоровались.
— Здравствуй, Кристина, — сказал господин Лильонкваст.
Увы, родители так и не увидели, как я получаю диплом. Я стараюсь поменьше думать о той авиакатастрофе и не люблю о ней рассказывать. Обычно собеседники не знают, что сказать. Беседа затухает, а я жалею, что вообще открыл рот.
На Кристине было какое-то чудное платье.
Но порой я задумываюсь: может, я просто говорю не с теми людьми? И есть ли на свете «те люди» – которые проявят участие? Одно скажу вам точно: жизнь никогда не идет по намеченному плану.
— Почему на ней такое платье? — спросил я.
— Такие платья носили в Хэрьедален в стародавние времена, когда Кристина еще жила в усадьбе Эльврусгорден, — ответил господин Лильонкваст.
— В стародавние времена? — переспросил я. — Разве теперь она здесь не живет?
Глава 2
— Только в сумерки, — ответил господин Лильонкваст. — Она тоже из народца страны Сумерек.
Я знаю, о чем вы, наверное, подумали: с чего бы парню, который два с половиной года пребывал в умственном и эмоциональном раздрае, становиться психиатром? Способен ли он кому-то помочь, если даже со своими тараканами не разобрался?
В усадьбе слышались звуки музыки, и Кристина пригласила нас войти. Там было трое музыкантов, которые играли на скрипках, и множество людей, которые плясали. В открытом очаге горел огонь.
Хорошие вопросы. Что касается ответов… Черт, я и сам тогда не знал. Сомневался, что кого-то вылечу. Тем не менее мои возможности были ограничены. С карьерой хирурга я попрощался навсегда – из-за частичной слепоты, нехватки пальцев и прочего, – а семейным врачом или терапевтом работать не хотел.
— Что это за люди? — спросил я.
И все же я скучал по хирургической практике. Скучал по обработке рук перед операцией: по тому, какой шершавой делалась кожа, по скрипу резиновых перчаток; я любил восстанавливать кости, связки и сухожилия, любил уверенность в каждом движении.
— Они все жили в Эльврусгорден в стародавние времена, — сказал господин Лильонкваст. — А теперь они встречаются и веселятся здесь в сумерки.
Однажды в Кандагаре паренек лет двенадцати раздробил коленную чашечку, упав с крыши, и местные медики так неумело его прооперировали, что бедняга едва ковылял. Мне пришлось заново восстанавливать ему колено, а через полгода он сам прибежал ко мне на осмотр. В тот миг меня охватила радость: я все исправил, вернул мальчугана к нормальной жизни. Я спрашивал себя, принесет ли такие же чувства работа психиатром? Можно ли окончательно вылечить болезни психики?
Кристина плясала со мной. Подумать только! Как хорошо! Я умею плясать! Это я-то, с моей больной ногой!
Жизни свойственны крутые повороты, и на разных этапах пути наши мечты и надежды меняются. Вчера доктор Боуэн – я с ним беседую по скайпу каждый понедельник – сказал, что люди – творения незавершенные. Я размышлял об этом, стоя вечером у гриля и слушая мурлыканье радио. Садилось солнце, озаряя многоцветное небо. Я перевернул стриплойн-стейк[7], который приобрел в мясной лавке на другом конце города. На кухне меня дожидались ломтики печеной картошки и салат.
После танцев мы съели гору всяких разных лакомств, которые стояли на столе. Хлеб, сыр из сыворотки, оленье жаркое и чего-чего только не было! Все казалось необыкновенно вкусным, потому что я был голодный.
Нет, я не заправский кулинар, как вы могли подумать. Я неплохо управляюсь с грилем, вот и все. После переезда в Нью-Берн я три-четыре раза в неделю подбрасываю угля в старый дедушкин «вебер»[8] и разжигаю огонь. Это напоминает мне о детстве, когда летними вечерами мы с дедушкой готовили ужин во дворе.
Но мне очень хотелось получше осмотреть Скансен, и мы с господином Лильонквастом пошли дальше. Как раз перед самой усадьбой бродил лось.
Как только мясо подрумянилось, я положил его на тарелку и уселся за стол на задней веранде. К тому времени уже стемнело, вдалеке горели огни домов, а луна отражалась в спокойных водах Брайсес-Крик. Стейк удался на славу – жаль, печеная картошка немного остыла. Я бы ее подогрел, но микроволновки на кухне не было. Да, я сделал дом пригодным для жизни, однако еще раздумывал, стоит ли покупать новую технику, менять черепицу, заделывать щели в рамах и выравнивать кухонный пол. Соберись я продать участок – уверен, новые владельцы снесли бы дедушкин дом, чтобы возвести другой, по индивидуальному проекту. Не нужно было разбираться в недвижимости, чтобы понять: ценность участка заключалась в земле, а не в постройках.
— Что случилось? — спросил я. — Он вырвался на волю?
— В стране между Светом и Тьмой все лоси свободны, — сказал господин Лильонкваст. — Ни один лось не живет взаперти в стране, Которой Нет.
Поужинав, я отнес тарелку в раковину, а затем вернулся на веранду с бутылкой пива, собираясь немного почитать. Я привез с собой целую стопку учебников по психиатрии, которые хотел проштудировать перед отъездом в Балтимор, – например, книги о психофармакологии или плюсах и минусах гипноза. Чем больше я читал, тем больше понимал, как многого еще не знаю. Обучение давалось мне с трудом; порой я чувствовал себя старым псом, которого пытаются обучить новым трюкам. Когда я пожаловался доктору Боуэну, тот посоветовал не ныть.
— И это не имеет ни малейшего значения, — добавил лось.
Я устроился в кресле-качалке, зажег лампу и начал было читать, как вдруг услышал голос со стороны дороги. Выключив радио, я немного подождал. Голос раздался снова:
Я ни капельки не удивился, что он умеет говорить.
– Есть кто дома?
С бутылкой пива в руке я подошел к перилам.
В кафе у \"Высокого Чердака\", где мы с мамой и папой иногда по воскресеньям, когда у меня еще не болела нога, пили кофе, вошли вразвалочку два забавных маленьких медвежонка. Они уселись за стол и громко закричали, что хотят лимонаду. И тут в воздухе промчалась огромная бутылка лимонада и плюхнулась прямо перед носом медвежат. И они по очереди стали пить из бутылки. А потом один из медвежат взял да и плеснул изрядную порцию лимонада на голову другого. Но хотя пострадавший весь промок насквозь, он только смеялся и говорил:
– Кто здесь? – крикнул я, вглядываясь во тьму.
— Это не имеет ни малейшего значения. Абсолютно ни малейшего значения в стране между Светом и Тьмой.
Мы с господином Лильонквастом долго бродили вокруг и глазели на всех животных и зверей, которые разгуливали где им вздумается. Людей по-прежнему не было видно, я имею в виду обыкновенных людей.
Мгновение спустя в круге света от фонаря появилась молодая женщина в форме. А именно – в форме помощника шерифа. Признаться, незнакомка застала меня врасплох. До этого мое общение с блюстителями закона сводилось к беседам с патрульными на дорогах, двое из которых остановили меня за превышение скорости. Несмотря на мои извинения и вежливость, оба выписали мне штраф, так что с тех пор полицейские внушали мне беспокойство – даже если я ничем не провинился.
Под конец господин Лильонкваст спросил, не хочу ли я посмотреть, как он живет.
Я молчал, лихорадочно соображая, зачем понадобился заместителю шерифа. Другая часть моего мозга обдумывала тот факт, что передо мной стояла дама. Звучит по-сексистски, однако мне нечасто встречались женщины-полицейские, особенно в Нью-Берне.
— Конечно хочу, спасибо, — ответил я.
– Простите, что вот так подкралась, – нарушила тишину незнакомка. – Я стучала, но вы, похоже, не услышали. – Ее голос звучал дружелюбно и вместе с тем по-деловому. – Я к вам из управления шерифа.
— Тогда полетим на Мыс Блодкудден.
– Чем могу помочь?
Так мы и сделали.
Мельком взглянув на гриль, она снова посмотрела на меня.
Там, на мысу, в отдалении от других домов стоял маленький-премаленький, выкрашенный в желтый цвет домик, окруженный изгородью из сирени. С дороги домик был совсем не виден. Узкая дорожка спускалась от веранды вниз к озеру. Там на берегу был причал, а у причала стояла лодка. Весь дом, и лодка, и все вокруг были, ясное дело, гораздо меньше обычных домов и лодок. Потому что сам господин Лильонкваст был ведь такой маленький человечек. И только теперь я впервые заметил, что я и сам был такой же маленький.
– Надеюсь, я не помешала вам ужинать?
— Какой уютный маленький домик, — сказал я, — как он называется?
– Вовсе нет, – помотал я головой. – Я уже поел.
— Этот домик называется Вилла Лильонру — Отдых Лилий, — ответил господин Лильонкваст.
– Что ж, прекрасно. Еще раз простите за вторжение, мистер…
В саду так чудесно благоухала сирень, светило солнце, и волны плескались о берег, а на причале лежала удочка. Да, солнце светило, не правда ли, чудно?! Я выглянул из-за сиреневой изгороди и увидел, что за нею по-прежнему были все те же голубые сумерки.
– Бенсон, – подсказал я. – Тревор Бенсон.
— Солнце всегда светит над Виллой Лильонру, — объяснил господин Лильонкваст. — Там вечно цветет сирень. Окуни постоянно клюют у причала. Хочешь приходить сюда — удить рыбу?
– Я просто хотела узнать, законно ли вы проживаете в этом доме.
— О да, очень хочу, — ответил я.
Формулировка меня немного удивила.
— В следующий раз поудишь, — обещал господин Лильонкваст. — Сумерки подходят к концу. Нам пора лететь к тебе домой на улицу Карлбергсвеген.
– Полагаю, да. Участок принадлежал моему деду, а после его смерти перешел ко мне.
Так мы и сделали. Мы пролетели над дубами парка Юргорден, над сверкающими водами залива Юргордсбруннсвикен и высоко над городом, где во всех домах уже начали зажигаться свечи. Я никогда не знал, что на свете может быть что-либо более прекрасное, чем этот город, лежавший внизу.
– Вашего деда звали Карл?
Там, под улицей Карлбергсвеген, строят туннель. Папа иногда подносил меня к окну, чтобы я увидел большие грейферные ковши, которые черпают камни и гравий из глубочайших недр земли.
– Вы его знали? – удивился я.
— Хочешь зачерпнуть немного гравия ковшом? — спросил господин Лильонкваст, когда мы вернулись домой на улицу Карлбергсвеген.
– Немного. Соболезную вашей утрате. Карл был хорошим человеком.
— Мне кажется, я не справлюсь с этой машиной, — сказал я.
– Очень хорошим. Простите, а вас как зовут?
— Это не имеет ни малейшего значения. Ни малейшего значения в стране между Светом и Тьмой.
– Мастерсон, – ответила женщина. – Натали Мастерсон.
Когда она замолчала, я почувствовал, что меня внимательно изучают.
И я, разумеется, смог справиться с подъемным краном. Это было так легко. Я черпал гравий, один большой ковш за другим, и нагружал его на грузовик, стоявший рядом. До чего ж было весело! Но внезапно я увидел несколько чудных маленьких, красноглазых старичков, выглядывавших из пещеры, расположенной глубоко-глубоко внизу, где должна была проходить линия метро.
– Значит, Карл приходился вам дедушкой?
— Это — Подземные Жители, — объяснил господин Лильонкваст. — Они тоже из народца страны Сумерек. У них внизу большие просторные залы, сверкающие золотом и бриллиантами. В следующий раз мы сходим туда.
– Да, по материнской линии.
— Подумать только, а что, если линия метро ворвется прямо в их залы, — сказал я.
– Кажется, он про вас рассказывал. Вы ведь хирург? И военный?
— Не имеет ни малейшего значения, — повторил господин Лильонкваст. — Не имеет ни малейшего значения в стране между Светом и Тьмой. Подземные жители могут передвигать свои залы в любую сторону, когда это нужно.
– Уже нет. – Я замялся: – Простите… я так до конца и не понял, зачем вы пришли?
Затем мы пролетели прямо через закрытые окна наше квартиры, и я плюхнулся в свою кровать.
– Ах да. – Женщина махнула в сторону дома: – Я заканчивала обход, увидела свет в окнах и решила на всякий случай заглянуть.
— Встретимся завтра в сумерки, — пообещал господин Лильонкваст.
– Нельзя уже и свет включить?
И исчез. В ту же самую минуту вошла мама и зажгла лампу.
Так было в самый первый раз, когда я встретил господина Лильонкваста. Но он прилетает каждый день и берет меня с собой в страну между Светом и Тьмой. О, какая это диковинная страна! И до чего прекрасно там бывать! И там не имеет ни малейшего значения, если у тебя больная нога. Ведь в стране между Светом и Тьмой можно летать!
– Да нет, дело не в этом, – улыбнулась Натали. – Сейчас я вижу: все в порядке, и мне не следовало вас тревожить. Просто пару месяцев назад, сразу после смерти вашего дедушки, нам сообщили, что здесь горел свет. Дом, по идее, должен был пустовать, и я решила проверить, в чем дело. У меня возникло чувство, что здесь кто-то жил. Никаких повреждений я не заметила, только взломанную заднюю дверь, но, учитывая свет в окнах, я решила: за домом надо присматривать. С тех пор я изредка сюда заглядывала – убедиться, нет ли непрошеных гостей. Бродяг, нелегалов, беспризорников или наркоманов, подпольно варящих мет.
– А что, в этих краях таких много?
– Не то чтобы много. Как и везде. Работенки нам хватает.
– К слову, я – не наркоман.
Она взглянула на бутылку у меня в руке:
– Алкоголь – тоже наркотик.
– Даже пиво?
– Без комментариев, – усмехнулась Натали.
Я решил, что она немного младше меня. Светлые волосы собраны в слегка растрепанный пучок, а глаза настолько голубые, что хоть сейчас разливай по бутылочкам и продавай в супермаркетах. Чертовски красивая женщина, а что еще важнее – без обручального кольца.
– Может, осмотрите дом? – предложил я.
– Нет, я рада, что теперь все в порядке. Мне очень нравился Карл. Мы с ним болтали на фермерском рынке, где он торговал медом.
Я помнил, как по субботам сидел вместе с дедушкой у придорожного лотка, однако на рынке мы не бывали. Впрочем, с тех пор Нью-Берн сильно изменился: появились новые кафе, магазины, предприятия. Впрочем, в Александрии – одном из придатков Вашингтона – в пять-шесть раз больше жителей, и даже там, думаю, мужчины не давали бы проходу Натали Мастерсон.
– Расскажите подробнее, кто мог поселиться в моем доме.
Меня это не слишком заботило, просто не хотелось отпускать Натали.
– Я уже сказала все, что знаю.
– Вы не могли бы подойти ближе? – попросил я, показывая на ухо. – А то я плоховато слышу. Попал под обстрел в Афганистане.
Слышал я прекрасно; внутреннюю часть уха снаряд не повредил, пусть даже внешнюю снес напрочь. Да, признаю: порой я умышленно давлю на жалость. Я снова сел в кресло-качалку, надеясь, что Натали не задалась вопросом, почему я пожаловался на слух только сейчас. Фонарь освещал ее лицо; она какое-то время разглядывала мой шрам, затем поднялась по ступенькам и, развернув ко мне второе кресло-качалку, села. Правда, сперва отодвинула его подальше.
– Благодарю, – сказал я.
Натали улыбнулась – не слишком тепло: похоже, сомневалась, что я плохо слышу, и раздумывала, не зря ли села. Зато улыбка была достаточно широкой, чтобы я полюбовался на ровные белые зубки.
– Как я уже сказала…
– Вам удобно? – перебил я. – Не хотите ли чего-нибудь выпить?
– Спасибо, мистер Бенсон, я на работе.