— Ваш дом.

— Что мой дом?

— Я его куплю.

— Он не продается!

— Глупости, за хорошую цену все продается.

Стерлинг придвигается ко мне чуть ли не вплотную — я даже могу разглядеть до мельчайших деталей рубец на его лице.

— А в вашем случае хорошая цена на пятьдесят тысяч фунтов ниже рыночной стоимости.

Старик, слегка склонив голову набок, внимательно наблюдает за моей реакцией.

— Что-что? Нет! С какой стати мне соглашаться?

— А с такой, что если к следующему четвергу вы не найдете двадцать тысяч, только продажа дома сможет гарантировать, что ваша мать снова не станет жертвой какого-либо неприятного инцидента. Если, конечно, мистер Паттерсон не соблаговолит вернуться.

Мне очень и очень не по нраву так себя ощущать — слабой, беспомощной, одинокой.

Я собираюсь с остатками духа и призываю тот гнев, что пылал во мне по прибытии в больницу. Вот и необходимая доза адреналина. Сердце тут же начинает заходиться.

«Да пошел ты на хрен, Стерлинг!»

Рука моя сжимается в кулак, и я стремительно, чтобы не успеть передумать, бросаю его апперкотом в челюсть старика.

Удар мой цели не достигает.

Стерлинг молниеносно вскидывает свою жилистую руку и хватает меня за кисть.

— А вот это было не очень разумно, мисс Бакстер.

Он усиливает хватку, надавливая большим пальцем на основание моей ладони. Медленно нарастает боль, и старик все шире растягивается в улыбочке.

— Отпустите, мне больно, — скулю я.

Стерлинг окидывает меня презрительным взглядом, однако хватку чуть ослабляет.

— Мистер Паттерсон, часом, не рассказывал вам, каким образом я когда-то зарабатывал себе на жизнь, еще в Лондоне?

— А? Не помню… Наверное, да, что-то такое говорил.

— Люди недооценивали меня на протяжении всей моей жизни. Большинство впоследствии раскаялись в своей ошибке. А кто не раскаялся, тех уж нет.

Его кисть медленно смещается к моему локтю, все сильнее выворачивая мне предплечье. Наверное, со стороны это может выглядеть, как нежное прикосновение. Но намерения Стерлинга далеки от нежности.

Он наклоняется и шепчет мне на ухо:

— И за свою жизнь я причинил боль множеству женщин, так что не надейтесь, что у меня не хватит на это духу. Либо вы, либо ваша дорогая мамочка, но кто-то из вас заплатит, если мне не вернут долг.

Мою руку пронзает острая боль, и я отчаянно стараюсь не завизжать. Такого удовольствия ему от меня не дождаться!

— Еще посмотрим, что на это скажет полиция! — цежу я, с вызовом демонстрируя неповиновение.

— Ах да, полиция. Хорошо, что напомнили. В субботу я в качестве почетного гостя приглашен на полицейский торжественный ужин. Да вы, наверное, и сами слышали, как мы с Эндрю, сержантом Стоуном, обсуждали предстоящее событие. Видите ли, мисс Бакстер, на протяжении многих лет я щедро пополнял благотворительный фонд местных стражей закона. И в субботу, между прочим, собираюсь сделать еще одно значительное пожертвование.

Наконец, старик отпускает мою руку и делает шаг назад.

— Подумайте над этим. Улик против меня у вас нет, а я годами добивался расположения местных полицейских. Вы и вправду считаете, будто они поверят вашим бредовым обвинениям, не говоря уж о том, что как-то на них отреагируют?

В памяти у меня всплывают слова Карла. При всем его идиотизме, совет относительно Стерлинга теперь представляется вполне разумным. Ни улик, ни каких-либо альтернатив у меня и вправду нет.

Так что сейчас в ответ я только и могу, что промолчать.

— Больше мне нечего добавить, мисс Бакстер. Когда вы согласились вступить в брак с мистером Паттерсоном, вы согласились и разделять его обязательства. Именно так мне представляется, и договор тому подтверждение. В вашем распоряжении еще шесть дней, а потом я жду от вас и этого вашего женишка двадцать тысяч фунтов, наличными. В противном случае вам придется подписать договор о продаже дома. Как я и упоминал, на пятьдесят тысяч фунтов ниже рыночной стоимости.

— Ни за что! — рявкаю я. — Дом я не продам!

— На моей стороне юридически обязательный договор, так что зубы мне не заговаривайте, — шипит он. — И если я чем и знаменит, то отнюдь не терпением.

Моя единственная и последняя надежда — мольба о пощаде.

— Кроме дома у меня ничего нет! Я купила его на наследство покойного отца. Вы не можете так со мной поступить!

— Могу-могу, еще как могу. Но все в ваших руках. Если к 17:30 следующего четверга я получу наличные, живите в своем доме сколько хотите. По мне, так это самый разумный вариант.

Прежде я никогда не помышляла об убийстве всерьез, но, окажись у меня сейчас в руке пистолет, уверена, я не задумываясь пустила бы его в ход. Как можно быть таким жестоким, таким несправедливым, таким законченным мерзавцем?

Но от гнева никакого проку, и я уступаю:

— Ладно. Я достану ваши чертовы деньги.

— Превосходно. Не сомневался, что вы одумаетесь. Хотите верьте, хотите нет, но мне вправду жаль, что события обернулись подобным образом. Не исчезни мистер Паттерсон, нашего разговора и не состоялось бы. На вашем месте я постарался бы отыскать его.

— Да пошел он!

— Только не питайте иллюзий, мисс Бакстер. Я всегда добиваюсь желаемого, и препятствовать мне по меньшей мере глупо. Обратитесь в полицию — долг вырастет вдвое. Начнете валять дурака — долг вырастет вдвое. А если не уложитесь в срок или откажетесь продать недвижимость на моих условиях — что ж, тогда на кону здоровье вашей мамули. Вам все понятно?

Меня только на кивок и хватает.

— Превосходно. Значит, в следующий четверг в 17:30 я зайду за деньгами к вам в магазин. А меж тем парочка моих компаньонов будет присматривать за вашим домом — вдруг мистер Паттерсон объявится. Ну или вы вздумаете присоединиться к нему.

И с этим Стерлинг протягивает мне руку для рукопожатия.

— Вы издеваетесь, что ли? — фыркаю я.

— И то верно. Приятного вечера, мисс Бакстер.

Он разворачивается и, насвистывая, удаляется.

Я считаю про себя до двадцати и, убедившись, что вымогателя и след простыл, валюсь на пол. Вопреки всем своим усилиям, мне начинает раздирать грудь, и в конце концов я захожусь рыданиями.

Из темных глубин моего отчаяния поднимается лишь один вопрос: ну за что мне все это?

11

Даже не знаю, как долго я вот так отрешенно сижу на полу, но в какой-то момент в коридоре появляется медсестра.

— Мадам, все в порядке?

Она гораздо моложе меня, да и симпатичнее, коли на то пошло. Наверняка живет себе и забот не знает.

— Да… В порядке. Спасибо.

Я с усилием поднимаюсь на ноги и делаю судорожный вздох.

— Вы кого-то навещали? — продолжает допытываться девица.

— Маму. Она пострадала при ограблении.

— Какой ужас! Тогда, наверное, у вас шок? Это вполне типично для родственников жертв.

Возможно, и шок, хотя и не только из-за злоключений матери.

— Не беспокойтесь, все нормально. Просто немного переволновалась. Не подскажете, где тут у вас туалет?

Медсестра окидывает меня внимательным взглядом, а затем указывает направление.

Приемные часы уже закончились, и потому в коридорах и уборных больницы теперь безлюдно и тихо. Я прохожу по кафельному полу к ряду раковин и смотрюсь в зеркало. Ну и видок у меня. Лицо бледное, глаза налиты кровью. Хотя, если рассудить, именно так и должна выглядеть женщина на грани банкротства, которой за шесть дней необходимо раздобыть двадцать штук.

«И что же, черт побери, ты собираешься делать, а, Бет?»

Вариантов выбора у меня всего ничего, так что их рассмотрение много времени не занимает. Взять ссуду в банке я не моту, поскольку магазин еле-еле себя окупает. Близких друзей, которые могли бы прийти на выручку, у меня нет. С остальными членами семьи я не виделась несколько лет, так что обращаться к ним тоже не вариант. И даже если удастся продать машину, обручальное кольцо и весь товар в магазине, все равно у меня и близко не получится требуемой Стерлингом суммы.

Ничего ценного у меня нет — кроме дома.

От одной лишь мысли о его утрате у меня вновь наворачиваются слезы. Это же не просто жилище, это наследство отца. Ведь только благодаря отцовским деньгам я и смогла позволить себе покупку дома. Который теперь неким смутным образом словно бы удерживает покойного родителя среди живых.

Все это за гранью худшего кошмара. За гранью самого жуткого сюжета, что способно породить мое воображение.

Мне хочется зайтись истошным воплем. Хочется излить бурлящий внутри гнев. Но еще больше мне хочется впиться ногтями в рожу Стерлинга и как следует разодрать ему кожу. Хочется двинуть локтем по его уродскому носу и смотреть, как ему заливает кровью разбитую физиономию.

Я хочу, чтобы он сдох. Хочу сплясать на его могиле.

Кстати, если задуматься, пляска на могиле Карла доставит мне еще большее удовольствие.

Я выуживаю из сумочки телефон и набираю его номер.

И снова слышу автоответчик, вот только на этот раз фраза уже другая: «Вы набрали несуществующий номер. Пожалуйста, проверьте номер».

И почему меня не удивляет, что этот трус расторг договор на мобильную связь? Меня вновь охватывает искушение запустить телефон через всю уборную.

Закусываю губу и делаю шумные вдохи-выдохи через нос. Безнадежно. Совершенно безнадежно. Деваться некуда. Я совсем одна.

Включаю кран и брызгаю холодной водой на лицо. Несмотря на грозно маячащий срок возврата долга, пренебрегать своим изнуренным состоянием все же нельзя. Нужно ехать домой. Может, завтра с утра и появится какая идея. Вдруг мозг будет продолжать биться над проблемой даже во сне.

А в данный момент упомянутый орган столь затуманен гневом, что сосредоточиться на чем-либо попросту невозможно.

Домой я еду гораздо спокойнее, чем в больницу. Наконец, сворачиваю на свою улочку и в поисках места медленно двигаюсь по ней. Метрах в пятидесяти за моим домом наконец-то попадается свободное местечко, но машины стоят слишком плотно, приходится парковаться задним ходом.

Перед маневром я встаю параллельно темному БМВ, и когда смотрю в зеркало, мое внимание привлекает движение сбоку. На пассажирском сиденье БМВ сидит какой-то тип и с улыбочкой машет мне рукой. Его товарищ за рулем подается вперед и повторяет жест. Два бритых налысо угрюмых субъекта нагло демонстрируют, что следят за мной.

Сердце мое тут же пускается во весь опор, дыхание перехватывает. Стерлинг предупреждал меня, что его «партнеры» будут караулить Карла у моего дома. Конечно же, это они и есть.

И усталость, и гнев мгновенно позабыты — их вытесняет страх. Теория сменяется жестокой реальностью.

Я врубаю первую передачу и поддаю газу. Маленький «фиат» с визгом мчится прочь от БМВ к перекрестку в конце Элмор-роуд.

У меня даже не хватает духу глянуть в зеркало заднего вида, и я петляю с одной темной улочки на другую. Направо, налево, снова направо.

Тем не менее подсознательно я все-таки петляю в сторону центра, подхлестываемая адреналином. Что ж, спасибо за адреналин, все равно я ничего не соображаю. Единственное, что сейчас я знаю точно, так это то, что ночевать сегодня дома просто не смогу. У меня мурашки по коже бегают, стоит только представить головорезов Стерлинга за окном.

Но куда же мне ехать?

Я сворачиваю направо и направляюсь к единственному месту, что приходит на ум, — в магазин.

Останавливаюсь на стоянке и лихорадочно копаюсь в сумочке в поисках ключей.

«Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, пусть я их не выкладывала!»

Знакомое бренчание на дне сумочки несколько приглушает панику. Осторожно выбираюсь из машины и осматриваюсь. Тьму рассеивает единственный уличный фонарь метрах в двадцати. Стоянка совершенно пуста — ни машин, ни людей.

Я прокрадываюсь через черный ход и включаю свет в комнате для персонала. Запираю дверь на замок и засов, а в качестве дополнительной меры предосторожности еще и подпираю ручку стулом. От холода мысли у меня наконец-то проясняются, и я даже немного приободряюсь. Бодрость бодростью, но мерзнуть не хочется, и я включаю отопление. Счет за газ сейчас меня беспокоит меньше всего.

Ощутив себя в некоторой безопасности, я пытаюсь обдумать дальнейшие действия.

При столь ограниченном выборе план составить несложно.

Итак, можно переночевать в магазине, утром забрать маму, а потом несколько дней пожить у нее, соображая, где бы раздобыть деньги для Стерлинга.

Сейчас, впрочем, главное — не замерзнуть. Батарея в комнате вот уже несколько лет еле дышит, а за отсутствием персонала я так и не озаботилась ее ремонтом. В итоге даже со включенным отоплением здесь всегда, как в холодильнике. В кладовой обогревателя вообще никакого нет. Таким образом, чтобы не умереть во сне от холода, мне придется устраиваться в торговом зале.

Я прокрадываюсь во мрак. Основное освещение в зале слишком яркое, чтобы при нем пытаться уснуть, и я включаю торшер в углу. И затем тяжело оседаю за прилавком, где меня не видно прохожим снаружи. Хотя переживать особо не стоит, здесь и днем-то мало кто ходит, а уж ночью тем более.

Прислонившись спиной к стене, в тщетной попытке сохранить хоть немного тепла я крепко прижимаю колени к груди. Тишина нарушается лишь пощелкиванием холодной батареи, медленно наполняющейся горячей водой. Пока воздух не прогреется, заснуть, похоже, не удастся.

За минутой тянется минута, и меня медленно начинают душить тишина, холод и сумрак. Никогда еще одиночество не наваливалось на меня с такой тяжестью, и я принимаюсь мысленно перебирать события последних дней в надежде отыскать что-нибудь положительное, хоть немного отвлечься от кошмара.

Увы, ничего и не припомнить.

Оказаться бы сейчас в своей кровати, свернуться калачиком под одеялом. Перспектива тепла так и манит меня домой, однако я не поддаюсь искушению. Как бы ни изводили меня сейчас холод и уныние, менять их на тепло и страх я не желаю.

Я должна держаться.

Если тепла надо ждать, то с оглушительной тишиной можно справиться запросто. Я включаю проигрыватель, и пространство наполняют звучные ноты струнных и фортепиано — Гайдн, Концерт для фортепиано с оркестром № 11 ре мажор. Если бы не холод, знакомая успокаивающая мелодия наверняка убаюкала бы меня в считаные минуты.

Я прислоняюсь к стене и в зеленоватом свете дисплея проигрывателя созерцаю уровни эквалайзера, как они дергаются вверх-вниз в такт музыке. Веки тяжелеют, и я начинаю погружаться в сон. Однако в следующее мгновение меня снова пробирает дрожь, и дремоты как не бывало.

Я опять сосредотачиваюсь на пляшущих столбиках дисплея. Тем временем мало-помалу теплеет.

Но вот концерт подходит к концу. Последний трек.

Я тянусь к кнопке, чтобы запустить его по новой, и замечаю слабый зеленый блик на полке рядом с проигрывателем. Заинтригованная, я наклоняюсь поближе и, сощурившись, различаю темный прямоугольник с сусалью на корешке — Библия короля Якова. Будь эта неделя обычной, я уже выставила бы ее на продажу, но теперь фолиант совершенно вылетел у меня из головы.

Я беру книгу в руки. Теперь эта книга для меня ничего не значит, помимо ценности старого издания.

Но в детстве, до того как я лишилась отца, все было иначе.

Папа был истовым прихожанином. Каждое воскресенье мы втроем неукоснительно одевались понаряднее и забирались в отцовский «Остин Маэстро». В местной церкви мы всегда сидели в первых рядах на жестких дубовых скамьях.

Я обычно не знала слов гимнов, распевавшихся под рев органа, но вот отец пел со всем рвением, словно стараясь донести до небесной канцелярии каждое свое слово.

Когда папа оставил нас, с собой он забрал и нашу веру.

Помимо свадеб, крестин да редких похорон, в нашу местную церковь я захожу, только чтобы положить цветы на отцовскую могилу. Обязательно произношу молитву о спасении его души. Только с каждым годом крепнет чувство, что разговариваю я сама с собой.

Как и почти все в моей жизни, моя вера в Бога медленно сошла практически на ноль.

Но не сейчас.

Сейчас я согласна на любое утешение, откуда угодно. После всех этих лет уж одну-то из моих молитв должны услышать.

С надеждой открываю Библию и несколько минут наугад листаю страницы. Судя по языку, это середина семнадцатого века, шрифт изрядно выцвел, и при тусклом освещении я еле разбираю слова. Увы, несколько стихов, что мне все-таки удается осилить, отнюдь не побуждают меня к возвращению на путь истинный.

Я разочарована и отчаиваюсь найти в книге путь к спасению. Что мне это спасение — мне нужны деньги.

Помимо состояния сохранности, на цену коллекционной книги влияет и еще кое-что: история ее происхождения и владения. Например, если получится установить, что среди владельцев издания числится какая-то известная личность, цена возрастет с сотни до тысячи. Если повезет, на книге может найтись подпись ее прежнего обладателя. А если уж совсем повезет, то и написанное от руки посвящение. И для Библии данного периода заветной мечтой было бы обнаружение послания пером от какой-нибудь видной фигуры тех лет.

Проверяю форзац и первую страницу. Ничего.

Быстрый просмотр внутренних страниц тоже не приносит результата.

Наконец, добираюсь до нахзаца и, сощурившись, в возбуждении подаюсь вперед.

Горести мои на мгновение позабыты: я обнаруживаю шесть красноватых строчек, выведенных каллиграфическим почерком.

Мне быстро становится понятно, что это не посвящение и не послание. Для сонета, популярной на тот период поэтической формы, строк недостаточно. Просто стишок?

Я пытаюсь представить себе автора этого небольшого произведения. Откуда он, кто он… Мужчина или женщина, дававшие волю поэтическому воображению еще в эпоху царствования Карла И. Мог ли творец этих строчек представить себе, что их будут читать спустя многие века после его смерти?

Чуть слышно читаю стихотворение:





Коль ты нуждой гоним, кто станет скакуном твоим?
Тебя что понесет, когда надежда всякая умрет,
И выведет на свет, отыщет горестям ответ?
Как строки ты сии прочтешь, коня такого обретешь.
С алхимией из райской высоты
Найди же счастье ты!





Понятия не имею, что это означает. Может быть, отрывок из какой-нибудь известной поэмы.

Внезапно меня пронзает мысль: а вдруг мне посчастливилось обнаружить неопубликованное стихотворение некоего прославленного поэта? Тогда можно выручить за Библию несколько тысяч фунтов!

Я поднимаюсь с пола и включаю компьютер. И уже загоняю в поисковик строчки, как вдруг торговый зал оглашает раскатистый голос:

— Привет, пупсик.

12

Я действительно слышала голос. Я знаю это точно, потому что сердце у меня теперь где-то в районе кишок, а все тело парализовано ужасом. Но даже без оцепенения мне ни за что не хватит духу повернуть голову в ту сторону.

Я слышу бренчание фортепиано из динамиков под потолком. И чую запах книг и даже душок сырости из подвала. И кое-что еще — табак и какой-то смутно знакомый аромат. Неужто «Олд спайс»?

Наконец, я решаюсь привести в движение единственную часть тела, что меня слушается, и о-о-очень медленно скашиваю глаза влево.

И вижу фигуру. Метрах в трех от меня стоит мужчина.

«Нет-нет-нет!»

Зажмуриваюсь и осторожно снова открываю глаза. Фигура никуда не делась. Плод моего воображения? Пускай так, но разве я не слышала голос? Если это галлюцинация, то весьма и весьма убедительная.

Тип делает шаг вперед, неспешно осматриваясь по сторонам.

Паралич наконец-то меня отпускает, и из легких вырывается истошный визг.

Незнакомец вскидывает руки ладонями наружу:

— Эй-эй-эй! Успокойся, пупсик, я тебя не трону.

Ясное дело, это банальная ложь, что произносит каждый убийца, прежде чем прикончить вас с особой жестокостью.

Тут я замечаю странность одеяния злодея: расклешенные джинсы и джинсовая безрукавка поверх розовато-оранжевой футболки. Неужто мне достался западающий на ретро убийца? С такой вот фишкой?

Впрочем, наряд незваного гостя пугает меня куда меньше, чем его габариты — он просто огромен. Стеллажи в магазине под метр восемьдесят, но этот тип выше сантиметров на двенадцать, а то и все пятнадцать.

Меж тем воздух у меня в легких заканчивается, и визг обрывается. В голове роятся сбивчивые мысли. Как, черт побери, он проник в мой магазин? Чего от меня хочет? И зачем нацепил голубые солнечные очки, ночью-то?

Впрочем, не важно. Он здесь, а я вот-вот умру. Никаких сомнений.

Убийца шагает ко мне, всего лишь за секунду преодолевая разделяющее нас расстояние. Вот и все, у меня не остается ни малейших шансов на бегство. Даже если мне удастся вырваться, передняя дверь заперта, а ключи в сумочке в комнате для персонала.

Наверное, настал тот самый момент, когда приходит осознание неминуемой смерти. Я как-то читала о людях, переживших подобное чувство — кульминацию всех страхов и сожалений. Сама-то я надеялась мирно помереть без таких эмоций, где-нибудь за девяносто.

Да уж, не таким мне представлялся собственный конец — быть задушенной верзилой в дурацких шмотках.

Который тем временем останавливается перед прилавком.

«Бет, миленькая, только не обделайся. Такой позор будет в заключении патологоанатома».

Я смотрю на него снизу вверх, но выражение лица моего палача как-то не вяжется с намерением убийства. Не видно ни угрозы, ни злобы. Скорее озадаченность и даже любопытство.

Незнакомец снова медленно осматривается по сторонам, словно бы пытаясь понять, где находится. И пока он вертит головой, я изучаю его внешность. Пышные бачки, стоящие торчком темные волосы. Густые усы, свисающие по обеим сторонам рта, в стиле мексиканского бандита или современного хипстера.

Мужчина вновь заговаривает:

— Чертов книжный магазин! Вот те на!

Голос ровный, чуть с хрипотцой, характерной для заядлого курильщика.

Я пытаюсь определить его акцент. Лондон? Несомненно. Рабочие кварталы? Вероятно.

— А ты, я посмотрю, болтушка, — добавляет он.

И без всякого предупреждения развязно потягивается и зевает во весь рот. Пытаюсь снова завизжать, но не хватает воздуха, я едва дышу.

Футболка едва не рвется на его мощной груди. Не знаю почему, но у меня подозрение, что таким торсом незнакомец обязан отнюдь не качалке. Руки тоже мускулистые, однако непохоже, что от работы с железом изо дня в день. Да и брюшко, свисающее над ремнем, отнюдь не свидетельствует об усиленных тренировках в тренажерном зале.

Тем не менее на вид ему ничего не стоит порвать меня пополам.

Он наклоняется ко мне и машет руками у меня перед самым носом. Я машинально отшатываюсь, но позади стена.

— Эй, есть кто дома?

Мне приходится по-настоящему приложить усилия, чтобы выдавить:

— Кто… вы… такой?

— Слава яйцам! Я уж думал, ты немая. Клемент меня зовут.

Я натужно сглатываю и пищу:

— Чего вы от меня хотите, мистер Клемент?

— Да не мистер. Просто Клемент.

— Чего… вам от меня надо… Клемент? — мямлю я. — Вас послал Стерлинг?

— Кто-кто?

— Дэвид Стерлинг.

— Что за мужик? Не слыхал о таком.

Даже не знаю, хорошая это новость или плохая.

— Тогда почему вы здесь?

— Потому что ты меня вызвала.

— А? О чем вы… говорите…

— Да об этой фигне, начиная с «нужды» и заканчивая «алхимией». Я твой скакун, пупсик.

Он ухмыляется. Ему не помешало бы обратиться к стоматологу.

— Ничего не понимаю, мистер… Клемент. Какое отношение эти стихи имеют к вашему появлению?

— Да это не стихи. Это… ну, не знаю, типа молитвы. Тебе нужна помощь, вот они и послали меня.

— Кто «они»?

— Да откуда мне знать, — он пожимает плечами. — Пупсик, я всего лишь делаю свою работу. Ты читаешь чертов стих — и вот он я.

Похоже, этот детина все-таки не собирается меня убивать. Во всяком случае, не прямо сейчас. Первоначальный страх немного отступает, но теперь кончается терпение.

— Не хотела бы показаться грубой, но я слишком устала для этого. Вы не могли бы просто уйти? Пожалуйста.

— Вообще-то нет!

— Но почему?

— А некуда.

— Вы бездомный?

— Типа того.

— Хм, а не могли бы вы обратиться в благотворительную организацию, например?

— Если бы все было так просто, — хмыкает Клемент. — Сомневаюсь, что они смогут мне помочь.

Тьфу ты, да каждая девушка слышала такое от своего парня. Когда я устала, со мной не слишком приятно общаться. Страх сменяется раздражением.

— Послушайте. Уж не знаю, чего вы хотите, но ничем не могу помочь. Вы не можете просто вернуться туда, откуда явились, а?

— Не могу.

— Да почему ж нет-то?

— Потому что меня нигде и не было. Я был мертв.

Ага, теперь все ясно. Ну конечно, псих. Другого объяснения и быть не может. Надо осторожнее.

— А, понимаю, — киваю я, пытаясь придать голосу сочувствие. — Значит, вы были мертвым?

Боюсь, снисходительности получилось больше, чем сочувствия.

— Был. И теперь я здесь для искупления.

— Так-так. И за что искупление?

— За прошлую жизнь. Понаделал кучу дерьма, которого, вероятно, не следовало.

— А вы принимаете какие-нибудь лекарства? Если нет, вероятно, следовало бы.

Верзила разражается хохотом. Смерть сразу же представляется мне не самой мрачной перспективой.

— Ты мне нравишься, — фыркает он. — Такая занятная, хоть и телка.

— Польщена.

— Но что-то мне подсказывает, что в чудеса ты не веришь.

— Нет. Не верю.

— А стоило бы.

— Послушайте… Попробуйте взглянуть на происходящее с моей стороны. Неделя у меня выдалась по-настоящему паршивой, а тут еще словно ниоткуда являетесь вы и заявляете, будто вы мертвец и ищете искупления. Только этого мне и не хватало!

Клемент поглаживает усы и вздыхает.

— Даже и не знаю, что сказать, пупсик.

— И, пожалуйста, прекратите называть меня пупсиком.

— Заметано, Бетани, — ухмыляется он.

— Вот и спасибо… Стоп. Откуда вы знаете мое имя? Я его не называла.

— Этого я тоже не знаю. Оно просто всплыло у меня в башке, когда я здесь появился. Бетани Луиза Дасти Бакстер.

У меня так и отвисает челюсть.

Кроме моих родителей, мое второе имя неизвестно никому. Папа был большим поклонником Дасти Спрингфилд, вот мама и решила сделать ему сюрприз и при регистрации моего рождения добавила вторым именем Дасти. Папа действительно пришел в восторг и тут же придумал мне прозвище «Маленькая Дасти». Я всегда стеснялась этого имени и никогда его никому не сообщала. И совершенно уверена, что отец был единственным человеком, обращавшимся ко мне «Дасти».

— Что значит просто всплыло у вас в голове?

— Да не знаю я. Видишь ли, к этой шабашке инструкций не прилагалось.

Похоже, меня угораздило нарваться не на убийцу, а на маньяка-преследователя. Как бы то ни было, шансы выпроводить его из магазина у меня практически нулевые, и лучше его лишний раз не провоцировать. Придется потакать сумасшедшему.

— Ладно, Клемент, — вздыхаю я. — Можете хотя бы рассказать, зачем и каким именно образом вы оказались в моем магазине в столь поздний час?

— Покороче или поподробнее?

— Покороче. Совсем коротко.

— Лады. А нельзя ли чашку чая? Умираю от жажды.

Я выдавливаю улыбку и осторожно выбираюсь из-за прилавка. Жестом пропускаю его вперед себя.

— За этой дверью комната для персонала. После вас.

Клемент неспешно идет в указанном направлении, а я за ним на безопасном расстоянии. Мелькает мысль рвануть через торговый зал и выброситься сквозь витринное стекло наружу. Пожалуй, не очень разумно.

Я щелкаю выключателем, и Клемент присаживается на краешек стола, сантиметрах в десяти от моей сумочки.

«Ах ты гад».

Что ж, плетусь в дальний конец комнаты и включаю чайник, стараясь лишний раз не поворачиваться спиной к незваному гостю. Краем глаза замечаю, что стул по-прежнему подпирает дверь черного хода. Как же, черт побери, этот тип тогда проник в магазин?

Сам же Клемент как будто нисколько не смущен всем этим спектаклем и неспешно оглядывает помещение.

Мне приходится подстегнуть его.

— Ну так рассказывайте, — вздыхаю я. — Что вам здесь надо?

— Ага. Ты, пупсик, будь готова. Поверить довольно сложно.

— Слушаю.

— Ты просила о помощи, и меня послали на помощь. Я не могу никуда уйти, пока не совершу искупление и не помогу тебе.

— Это что же, вы вроде ангела-хранителя?

— Я разве похож на ангела? — фыркает Клемент.

— Хм, я бы сказала, вы больше походите на порнозвезду семидесятых. Только без обид.

— Да все нормально. Разок я и вправду вписывался на съемки.

«Фу-у-у!»

Чайник уже кипит. Я быстренько достаю из буфета две чашки.

— Сахар?

— Три.

Еще бы ему пузо не отрастить с такими дозами!

Разливаю по чашкам кипяток и бросаю пакетики. И тут же вспоминаю слова мисс Хендерсон. Надеюсь, Элеонора Рузвельт все-таки была права и я куда крепче той мочи, что собираюсь сейчас подавать.

Затем щедро сыплю сахар в одну из чашек и добавляю молока в обе. Осторожно передаю напиток Клементу, или кто он там, черт его побери.

— Твое здоровье, пупсик!

Господи, да перестанет он называть меня пупсиком или нет? Впрочем, сейчас это меньшая из моих проблем. Пусть.

Я отпиваю чаю с надеждой, что кофеин хоть немного снимет усталость.

— Итак, Клемент. Значит, вы здесь, чтобы помочь мне.

— Точняк.

— И, насколько я поняла, на самом деле вы мертвый?

— С 1975-го.

— Что ж, это объясняет ваш ужасный джинсовый наряд.

Он критически осматривает свое одеяние, затем поднимает на меня негодующий взгляд:

— Эй, а что с ним не так? Этот прикид стоил мне чертово состояние! Отхватил на Карнаби-стрит.

— В 1975-м?

— Не… Скорее, в 74.

Я киваю. Что ж, соответствует его легенде. Еще глоточек чая.